Часть 18

      Новогодние вечеринки - то, чего не было в жизни Киры уже очень давно. Радость от празднования наступления Нового года пропала у неё после смерти брата, и только с годами она сумела научиться без миллиона иголок, пронзающих сердце, смотреть на листы декабрьского календаря. Её праздник образца последних лет представлял собой либо тихие дружеские посиделки с Соней, если она не срывалась на какую-нибудь шумную тусовку, или с родителями, пока отношения между ними окончательно не испортились.       В этот раз сам новый год тоже прошёл мимо как-то слишком незаметно, с парочкой поздравлений по смс от знакомых и коллег, а также короткому видео-диалогу с Глебом, который выкроил немного времени, чтобы съездить к родителям на праздник. Для Киры это же был обыкновенный, ничем не выделяющийся среди прочих, день, разве ж только залпы салютов во дворе и оголтелые крики соседей мешали спокойно заснуть - пришлось прибегнуть к использованию маски для сна и берушей. Последние, кстати, не сильно помогли, и заснула она всё равно только под самое утро.       На вечеринке, где она сейчас находилась, Кира также оказалась стараниями Глеба. Основные дни празднования прошли, все поставили галочки напротив дел, вроде “съездить к семье”, “повидать близких” и прочих, равных по смыслу, и решили продолжить отмечать в другом, более многочисленном составе.       Многих людей, собравшихся в большом лаунже, она даже не знала. Кто платит за весь банкет и является хозяином вечера - эта информация тоже осталась где-то за кадром, но, признаться, не сильно интересовала Киру. И только мелькание некоторых знакомых лиц то тут, то там, спасало её от скуки и вынесения на обсуждение с самой собой вопроса о том, как поскорее отсюда улизнуть.       Она смотрит по сторонам, задерживаясь взглядом то на огромной, почти до самого потолка в высоту, ёлке, увешанной огромным количеством огоньков, бантов и игрушек, то на тех, кто выпил уже достаточно, чтобы пуститься в пляс со всей возможной эмоциональной отдачей, чуть не сшибая с ног не только расставленные по периметру помещения столики, но и находящихся рядом людей. Странное чувство иррационального одиночества в многолюдном помещении вдруг обуяло её. Чтобы с ним справиться, Кира принялась выглядывать в толпе Глеба, который пару минут назад отлучился за напитками и куда-то запропастился.       Вместо него взглядом цепляется за другую знакомую кудрявую макушку. Приветственно машет Серафиму, и с легкой улыбкой наблюдает, как он меняет свою траекторию движения, теперь направляясь прямиком к ней. Выглядел он так, словно только что сбежал в какого-то модного показа или фотосессии для глянцевого журнала - черная шелковая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, идеально отглаженные брюки, привычно небрежная укладка под названием “как встал, так и сойдёт”. Всё это до последней детали чертовски ему шло.       - Ну Аполлон! - вместо приветствия восклицает Кира, поднимаясь с насиженного места и тут же оказывается стиснутая в медвежьих объятиях.       - Ты тоже охуенно выглядишь, - не отстает в комплиментах Сидорин, улыбаясь своей привычной кривоватой улыбкой.              Они перебрасываются ещё парой ни к чему не обязывающих фраз, включающих пару комментариев о вечере, гостях и направлении роста рук у диджея, и в какой-то момент, когда в разговоре повисла пауза, Кира заметила, как резко меняется лицо Серафима. Теперь он выглядел как человек, который собирается с мыслями, чтобы о чем-то сказать.       - Ты чего? - легко касаясь его плеча ладонью, обеспокоенно осведомляется она.       - Надо ещё кое о чем поговорить, - начинает осторожно, будто ступает по тонкому льду, выбирая слова подобно месту для безопасного шага, чтобы невзначай не провалиться в ледяную воду. Это заставило Киру напрячься и уставиться на него вопросительно, хмуро сдвинув брови к переносице. Ещё сильнее она нахмурилась, когда Сидорин продолжил: - Это касается Глеба.       У Киры сердце ухнуло в пятки и заколотилось с удвоенной силой. В горле внезапно образовался тугой комок, который все никак не получалось сглотнуть и что-то произнести в ответ. Вряд ли с таким серьёзным лицом Сим собирался говорить о чем-то хорошем. Но и зная Глеба, предположить, что такое может быть “нехорошее”, удавалось с трудом. Точнее, предположения то сыпались бурной горной рекой, одно другого краше и хуже, и это настолько выматывало, что она с готовностью подалась чуть вперёд, тем самым молчаливо прося Серафима перестать держать всю эту дурацкую интригу и всё сказать, как есть.       - Он пиздит тебе, Кир, - наконец-то то ли собравшись с мыслями, то ли заметив, что Громова уже успела накрутить себя до немыслимых оборотов, он переходит к сути. Понятнее, конечно, не становится. Лицо Киры приобретает крайне озадаченный вид, но она ничего не успевает сказать, потому что за спиной Серафима также неожиданно возникает сам Глеб, беззаботно переспрашивающий:       - Кто кому пиздит?       Ситуация принимает не самое приятное продолжение, и Кира, съедаемая собственными мыслями, теряется окончательно. Зато лицо Сима приобретает внезапно суровое и жесткое выражение.       - Ты пиздишь, - чеканит Сидорин, разворачиваясь вполоборота, чтобы видеть одновременно и Киру, и Глеба. Выглядит он так, как в то утро в московском отеле, когда девушке казалось, что он вот-вот даст приятелю в морду. На какую-то толику стало чуточку яснее. Это было как-то связано с Москвой. С тем, что там произошло и о чем она, Кира, по какой-то причине не знала.       - Не понял. - Викторова тоже этот внезапный напор выбивает из колеи. Включается защитный режим, и он нервно смеётся, растягивая нараспев, - Че за приколы, братан?       - Ты, блять, хватит строить из себя долбоеба, - Серафим подходит ещё ближе, и выглядит столь угрожающе, что Кире приходится втиснуться между ними. Не хватало тут ещё дебошей посреди всех этих людей. - Я не знаю, сколько ещё лапши ты успел навешать ей на уши, но даже того, что я знаю, хватит, чтобы прямо сейчас дать тебе в морду.       - Ты че разогнался, эй? - всё ещё не оставляя попыток снизить градус разговора, вопрошал Глеб. - Я не догоняю нихуя, о чем ты.       - О чем? О том, где ты был тогда в Москве? Байки про Артурчика, с которым ты тусил на студии, можешь оставить кому-нибудь другому, потому что Артур, блять, был на концерте.       Кира в это время стояла в полном замешательстве, чувствуя себя совершенно лишним здесь человеком. Но при этом всё равно понимала, что ей надо тут находиться, не только, чтобы разнять драку, в случае чего, но и чтобы прояснить все темные пятна в своём восприятии. В любом случае, она уже чувствовала, как неприятно сосёт под ложечкой. Вспомнила тот дурацкий вечер, когда Глеб среди ночи пришёл пьяным и долго просил прощения. Она ведь тогда решила, что это за то, что он снова сорвался. А теперь оказывается, было что-то ещё. У неё была целая куча вопросов, которые хотелось задать, но вставить их ей никак не удавалось. Приходилось суетливо переводить взгляд с одного на другого, пытаясь перестать чувствовать себя полной дурой.       Глеб очевидно стушевался, услышав слова приятеля. Уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сидорин, очевидно, решил, что время для оправдательного слова ещё не пришло, поэтому продолжил.       - А теперь вишенка на торте, - в голос добавилась такая убойная концентрация злости и яда, что даже у Киры по спине поползли мурашки. Она таким Серафима не видела ещё ни разу со дня их знакомства. Она никогда не думала, что вечно весёлый, компанейский Сима может внушать такой страх. - Не объяснишь Кире, ну и мне заодно, какого хуя тут сегодня делала твоя бывшая жена?       Громовой казалось, что она на мгновение оглохла. Что ей послышалось. Но проходит секунда, и на голову сваливается осознание, что всё-таки нет. Не послышалось. Она широко раскрытыми глазами смотрит сначала на Сидорина, потом, спустя несколько секунд, переводит взгляд на Глеба, который тоже стоял как будто в ступоре.       - Что? - спрашивает она, и сама удивляется как придушено и тихо звучит её голос. Как будто чьи-то невидимые руки сжались на шее, не давая не то что слово сказать - вдохнуть даже. Он, голос этот, наверное, совсем теряется за громкой музыкой, и ей, откашлявшись, приходится повторить ещё громче, - что?       Все втроём словно оказываются в пустом, зияющем вакууме. По крайней мере для Киры ощущение было именно таким. Она перестаёт слышать грохот битов, голоса и смех других гостей, звон соприкасающихся под тосты бокалов, не остается ничего, кроме той пропасти, в которую она бесконечно медленно, но и одновременно катастрофически быстро падает. Не остаётся ни слов, ни сил на то, чтобы говорить, и кажется, глаза застилает мутной пеленой. Она машинально отступает на шаг назад и наощупь ищет ближайший к ним столик, чтобы опереться на него и не упасть.       Дыхание сбивается, становится частым и рваным, и из груди вырывается сдавленный смешок. Она всё ещё пытается убедить себя в том, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Пранк. Что Серафим просто потерял грань шутки и слишком вжился в роль. Но лицо Глеба обратило все эти бесплотные надежды в пепел. Он оборачивается к Кире и с мольбой в голосе обращается к ней:       - Дай я всё объясню.              Делает шаг ей навстречу, руки тянет, а она отшагивает в сторону. Один шаг, второй, пока не оказывается у стены. Опора приятно холодит кожу спины, открытую вырезом на её платье, немного возвращает в реальность. Но честно говоря, ей туда не хотелось. Говорить, что её мир рухнул - избито, пошло и совершенно не отражает действительность. Просто в миг умерло все, во что она верила, на что надеялась. Все, что оберегала и лелеяла глубоко внутри себя. По всему этому как будто проехался огромный каток, перелопатил все, не оставив ни единого живого места. Выкорчевал всё до последнего цветочка, до последней бабочки в животе.       - Что ты хочешь объяснить? - всё-таки отвечает Кира, и ей самой становится страшно от того, как бесцветно звучит её голос. Как будто все оттенки и интонации вытравили насмерть. - Почему не соизволил ни разу упомянуть о том, что был женат? Или о том, как она оказалась сегодня здесь? Или почему, раз она бывшая, ты продолжаешь с ней общаться?       - Блять, просто послушай меня, ладно, - не выдерживает Викторов и срывается на крик. Благо, стояли они поодаль от основного веселья, а потому никто даже не обратил на них внимания. - Всё не так, как ты думаешь. И мы не общаемся. Точнее, общались. Блять. Короче, это она лезет ко мне. Сама. И я в душе не ебу, каким хуем она вообще узнала, где я буду, и как сюда попала.       Она слушала его, но как будто не слышала ни единого слова. Словно ваты в уши натолкали, и она стояла, глядя на то, как шевелятся его губы, а звук терялся где-то в пространстве.       - В Москве ты был с ней? - Кира всё-таки находит в себе силы, чтобы задать главный вопрос. Вопрос, который всё расставит на свои места. От ответа на который зависело буквально всё. И самым больным, самым обжигающим всё нутро и сознание, было то, что она уже знала ответ.       - Да, - вторит он её мыслям, самым большим страхам и оглушающему звону битого стекла. Кто-то оставил на подоконнике бокал, который она случайно задела рукой, ища очередную опору. Потому что в ней самой никакой силы уже не осталось. И вертикальное положение тело удерживало скорее по инерции, по старой привычке, не заметив ещё, что почва окончательно и безвозвратно ушла из-под ног.       Она кивает, тоже абсолютно механически. Непонятно, то ли в подтверждение собственных догадок, то ли чтобы просто показать, что она его услышала и поняла.              Подойти ближе Кира ему не даёт, выставляя вперёд ладонь вытянутой руки.       - Не надо. - Всё тем же черно-белым голосом произносит она. Громова слишком много раз велась на этот театр одного актёра - громкие слова сожаления, глаза выброшенного на улицу щеночка, крепкие объятия, в которых она в кои-то веки научилась дышать свободно. Всё это было одной большой ложью. И больше она на это не купится.       - Кир... - Снова это ебучее “Кир”, с выражением побитой собаки на лице, с придыханием, которое теперь лишь отдавало тем многообразием пиздежа, который мог последовать дальше.       - Хватит, Глеб. Пожалуйста. - Она молит совершенно искренне. Потому что понимает, что ещё одной порции правды - или ещё хуже, очередной намарафеченной лжи - она просто не выдержит. - Ты достаточно сказал. И сегодня, и вообще.       Она обходит его, выхватывает руку из его ладоней, пытающихся остановить её, и уходит прочь, моля саму себя только об одном - не оборачиваться.       Серафим все это время держал дистанцию, не вмешиваясь в ситуацию, которую сам же и создал. Несмотря на то, что часть всей этой лжи он знал, и хранил её достаточно продолжительное время, на него она зла никакого не держала. Или, скорее всего, дело было в том, что в буре эмоций, съедающих Киру изнутри, просто не осталось места на то, чтобы выяснять отношения ещё и с ним.       - Ты на машине? - интересуется она, подходя ближе. Получив в ответ кивок, спрашивает ещё:       - Подбросишь меня до дома?