Часть 19

       Все это походило на какой-то ебучий сюр. Или день сурка, безнадёжный и тоскливо-серый в своём однообразии. Он просыпался во второй половине дня, пустыми глазами рассматривал монохромный пейзаж за окном - безликие панельки с темными провалами глаз-окон, грязный снег, точнее, то, что оставалось от него - мерзкая слякоть с примесью песка и проплешинами потрескавшегося асфальта.       Если было достаточно темно - собственное отражение в стекле, но на нём он никогда надолго не задерживался - отворачивался. Докуривал n-ную по счёту сигарету, спрыгивал с подоконника и озлобленно задергивал шторы. Весь его мир сузился до небольшой квартирки, которую он так любил, когда въехал в неё, и так ненавидел сейчас, оставшись в ней совершенно один.       Иногда карта этого мира расширялась до ближайшей круглосутки. Выползал он туда обычно глубокой ночью, шаркал, загребая снежно-сырую массу ногами, до соседнего двора, слушал, как колокольчик над дверью возвещает о его появлении. Подобно зомби, совершенно механически собирал привычный набор звенящих бутылок - слава этим мелким торгашам, которые срать хотели на запрет продажи алкоголя в ночное время - и тащился на кассу, где раз за разом встречал одну и ту же девчонку - на вид ей было лет двадцать пять, и жизнь её, наверное, не хило так помотала, раз приходилось подрабатывать тут по ночам.       Первые несколько раз она смотрела на него с хмурой неприязнью, мол, раньше не мог, что ли зайти, обязательно в час ночи шарахаться. Потом в её взгляде начало появляться кое-что ещё - жалость. Глеб упорно избегал смотреть на себя в зеркало, а потому мог только предполагать, насколько жалко и ушатанно выглядит, но этот её взгляд, конечно, говорил красноречивее любых слов.       Никакими другими фразами, кроме скомканного “здрасьте”, “ещё парламент синий, две пачки” и “по карте”, он с ней не обменивался, но уходил всегда как будто бы сгорбившись ещё сильнее, чем обычно. Жалость к себе он терпеть не мог, но теперь и сам попал в эту ловушку, упиваясь этим отравленным вином.       Много думал. Много пил. Много раз открывал телеграм, чтобы написать что-то, что скажет рядовым фанатам и подписанным на него друзьям, что он ещё жив. Ещё больше раз открывал переписку с Кирой. Долго смотрел на последние сообщения, содержание которых тогда ещё не предвещало случившейся развязки. Сверлил взглядом это издевательское “была недавно”. Недавно была онлайн. Ещё недавно была в его жизни - он помнил кофейный запах её волос, как кудри приятно щекотали лицо по утрам, когда они просыпались вместе. Теперь вместо всего этого - пустая квартира, пустая холодная постель. И сам он пуст, как те бутылки, разбросанные по полу то тут, то там.       Он обещал ей больше не пить. Он обещал ей не врать.              Он снова проебался по всем фронтам, и теперь всё это не имело значения. Её больше нет, и вместе с ней ушли все краски и радость жизни. Даже приближающееся начало тура, которое так воодушевляло раньше, не вызывало ни единого отклика души. И напоминали о нём только регулярные звонки Слэма, который медленно начинал звереть от того, что его подопечный вместо того, чтобы готовиться к туру, гробил себя и ставил под угрозу все планы.       В ответ на это Глеб только слал его нахуй и утверждал, что будет готов к дате Х. Ничего нового - съездит в клинику, прокапается, соберёт пожитки и прыгнет в минивэн, готовые рассекать просторы необъятной родины. ***       Он снился ей почти каждую ночь. И если в одних снах они были самыми счастливыми людьми на свете, и наутро она отчетливо помнила жар его ладоней на своём теле, помнила, как судорожное дыхание обжигало ей шею и ключицы, то после других она просыпалась в холодном поту. Потому что в них он с самым непроницаемым лицом всаживал нож ей в грудь. Смотря прямо в глаза. Раз за разом, множество ударов. Она видела, как кровь заливала его руки, белую рубашку, как брызгами оставалась на лице, не дрогнувшем ни на секунду. Это буквально сводило её с ума.       Из отражения на неё смотрели стеклянные, затравленные глаза. В ярком холодном свете потолочной лампы темные тени под глазами смотрелись ещё страшнее, ещё глубже. Лицо само как будто потеряло весь цвет - бледная кожа, бескровные, потрескавшиеся губы. Её можно было прямо так, без грима, отправлять на съёмки ужастиков про призраков. Она и чувствовала себя этим призраком. Слонялась туда-сюда по квартире, как неприкаянная душа, иногда выходила на балкон и стояла там, пока холод не заставлял её перестать чувствовать собственные пальцы. В конце концов это дало свои плоды, свалив её с температурой и ужасной ломотой во всём теле.       Кошмары от этого стали только ярче. В какой-то момент она уже перестала отличать, где кончается сон и начинается реальность. Просыпалась, вся взмокшая, и с трудом могла осознать, а действительно ли всё это наяву.       Реальность била наотмашь, сыпала градом пощечин, заставляя сжиматься в маленький, трясущийся комочек, плакать и молить, чтобы всё это прекратилось. Она прекрасно знала максимальную дозу жаропонижающих, но не могла заставить себя выдавить из блистера больше, чем нужно на один приём. Ненавидела себя за это, но не могла. Всё, что оставалось - тайно надеяться на то, что ебучая пневмония - или может не она, так детально в самодиагностику она не ударялась - в конце концов возьмёт верх, и ей не придётся больше просыпаться в этом промозглом бесцветном мире, смотреть на всё это. Находить в шкафу его вещи, которые она то заталкивала со всей злобой в самый дальний ящик, то доставала снова. Куталась в толстовку, по-прежнему пахнущую его одеколоном и сигаретами.       Листала старые диалоги, раз за разом натыкаясь на тот, который за все время так и не смогла открыть ни разу. Задыхалась, чувствуя соль на губах, и замирала, занося палец над последним отображенным сообщением. “Я скоро буду. Тут пробки”. Больше она ничего ему не писала. А он не писал ей. И оставалось только догадываться, забыл уже, как всех приходящих и уходящих девушек в его биографии, или просто струсил.       Кира не знала, какой вариант устроил бы её больше. Наверное, ни один из этих. Где-то в глубине души она даже надеялась, что он, как и несколько раз до этого, появится однажды на её пороге, будет скомкано извиняться, сыпать обещаниями, а она не сможет его прогнать. Не сможет не простить. Это же Глеб. Глеб, которого, несмотря на все его загоны, пороки, недостатки и ложь, она всё-таки любила. В полной мере осозналось это только сейчас. Не умом даже, на каком-то чувственном, клеточном, субатомном уровне.       Любила и всё. То, что начиналось, как бенефис синдрома спасателя и банальное желание помочь, обернулось таким удручающим исходом. Она больше всего боялась утонуть в собственных чувствах, раствориться в ком-то, бежала от близкой дружбы и отношений, а в итоге что? Теперь она лишь мутный осадок на дне стакана. Безликая копия самой себя, потому что вся её жизнь, всё её стремление - остались там, на другом конце Питера. Там, где Глеб.       Только спустя неделю, когда болезнь отступила, а вместе с тем прояснилось сознание, она задумалась о том, а как он там. Где он. С кем. Может вместо неё на помощь пришёл кто-то другой? Его бывшая жена, например… Она сама скривилась от этой мысли, потому что думать о том, что с ним сейчас кто-то другой, было подобно тому, как ножом по стеклу царапать. Мерзко, отвратительно.       Очень хотелось позвонить. Услышать в трубке знакомый голос. Почувствовать, как всегда, табун мурашек по позвоночнику от того, как он звучит. Сказать одно-единственное “приезжай, пожалуйста” и забыть эти адские дни, разделяющие их пропастью с кипящей лавой внизу.       Но она лишь сидела за кухонным столом, подобрав под себя ноги, куталась в огромный вязаный свитер и сверлила взглядом телефон. Казалось, ещё чуть-чуть, и он от такого напора задымится. Взорвётся, расколется напополам. И весь этот дом располовинится следом. А следом за ним весь мир.       И Кира сдаётся. Пишет ему, просит встретиться, поговорить. Пишет, что была не права, не дав ему всё объяснить. И долго-долго смотрит на окошко диалога, в надежде увидеть приходящее ответное сообщение. Ждёт до тех пор, пока экран не гаснет. И до конца дня. И ещё несколько дней ходит и постоянно проверяет телефон. Становясь всё ближе к той грани, за которой она собирается и едет к нему, подгоняемая чувством страха и концентрированной одержимости увидеть его.       Дверь квартиры никто не открывает. Она прислушивается к тому, что происходит внутри, но слышит лишь гробовую тишину. Пытается дозвониться, чтобы, может быть, услышать внутри трель мобильника. Но и это безуспешно. Ни-че-го. И даже из соседей на стуки в дверь не выглянул никто, кого можно было бы спросить. Она уходит ни с чем, только изнутри в очередной раз - слишком часто, когда речь идёт про Глеба - поднимается тревога.       Кира едва не вскрикивает, когда в руках начинает трезвонить телефон. Она принимает звонок, не глядя. Потому что надеется. Но из трубки доносится совсем не тот голос, который она рассчитывала услышать.       - Кира, что с тобой происходит? - недовольный голос матери словно окатывает её ледяной водой. Хочется сбросить вызов. Но ещё больше хочется узнать, чем она недовольна на этот раз. В чем, по её мнению, дочь снова провинилась.       - А что со мной происходит? - не потому, что она играет в дурочку, а потому что правда не понимает. С безумием последних недель она совсем забыла о том, что за стенами квартиры, оказывается, люди живут свои жизни, и мир не встал на паузу ради того, чтобы переждать, пока она придёт в себя.       - Не прикидывайся. Мне звонили с твоей работы. - Работа. Точно. Она, вроде, звонила старшей медсестре и говорила, что она на больничном. А потом звонили ей. Только трубку Кира не брала. Телефон на беззвучном где-то под подушкой пролежал все то время. А когда всё кончилась, она не стала никому перезванивать. - Как ты себя ведёшь? Прогуливаешь смены, на звонки не отвечаешь. Тебя уволят, если ты всё не исправишь.       Кира молчит несколько долгих секунд, делает глубокий вдох, прислоняясь спиной к двери и закрывая глаза. Потом на выдохе произносит, абсолютно спокойно:       - Пусть увольняют. - Абонента на том конце такой ответ приводит в бешенство.       - Что значит пусть увольняют? Ты в своём уме? Понимаешь, что это значит? - и снова, и снова повторяет мать, меняя только формулировки, оставляя смысл неизменным. А смысл был “не смей так делать, ты позоришь семью”. Но сейчас, в этот самый момент, это всё кажется настолько неважным, настолько бессмысленным. Она даже не злится. Ей просто всё равно. Поэтому она прерывает её на полуслове:       - Я понимаю, что это значит. Я не хочу там работать. И из универа отчислюсь. И ты никак не сможешь на это повлиять.       Словесный поток и возмущенные “ты что говоришь?” превышают все допустимые концентрации. А Кира, совсем не под стать ситуации, стоит и с облегчением улыбается. Возможно, именно этого решения ей не хватало. Именно оно сдавливало горло и не давало дышать спокойно.       Ей ведь и правда не нравится ни эта учеба, ни работа. Всё это было устроено с подачки родителей, чтобы показать, какая они хорошая семья, врачебная династия, черт возьми. Только её никто не спросил, хочет ли она быть продолжателем этой династии. А теперь вот она сама набралась сил и смелости заявить об этом.       - Где ты? - спрашивают из трубки, видимо, отчаявшись добиться своего по телефону. - Я приеду, и мы поедем разбираться.       - Не поедем. Я не хочу, слышишь меня? - Кира не отступает от своего, но уже ощущает, что ещё чуть-чуть, и она просто наорёт на мать. - Не будет у вас никакой династии. Я. Не. Хочу. Не хочу больше плясать под вашу дудку. Всё. Хватит.       - Кира! Где ты находишься?       - Неважно.       И прежде чем она окончательно выйдет из себя, Кира сбрасывает вызов. Шумно выдыхает, потому что сама не ожидала от себя, что получится вот так вот, без долгих раздумий и прокручивания в голове готовых фраз, на одном дыхании всё высказать. Раньше ей бы точно не хватило духа.       Очередной входящий не заставляет себя долго ждать, но в этот раз она уже просто не берёт трубку. Внутри свербит желание просто выключить телефон, но она всё ещё надеется, что Глеб ей перезвонит, поэтому продолжает лишь скидывать поступающие звонки, с садистским наслаждением нажимая на красную кнопку раз за разом.       Идти домой сейчас было плохой идеей - сто процентов мать сейчас примчится к ней на квартиру, и тогда уже спасайся кто может. Она ведь камня на камне не оставит, пока не добьётся своего. А Кира не собиралась позволять ей этого добиться.       Она гуляет по району - вроде бы бесцельно, но, на самом деле, конечно же надеется встретить среди прохожих знакомую кучерявую макушку. Высматривает, как потерявшийся пёс высматривает своего хозяина в толпе незнакомцев. Чувствует себя примерно также. Раз за разом возвращается к знакомому подъезду, вскидывает голову и смотрит на темные окна квартиры, в которой, уже очевидно, никого нет.