2. Знакомое гостеприимство

К тому моменту, как я, уверенный в безопасности выбранного укромным места для отдыха, наконец позволяю себе расслабиться, раненая рука висит безвольной плетью. Она уже не пульсирует, но холод бежит по венам, отравляя организм: я не чувствую ладонь, едва могу пошевелить ею. Сижу в какой-то темной подворотне, спрятавшись от назойливых глаз. Освещенная фонарями улица видна лишь слегка, сузившаяся до одной небольшой арки прохода. Мимо нее шагают люди — понятия не имеют, что я внимательно слежу за ними, выискивая знакомых мне недоброжелателей: по походке и манере стоять, по бегающему взгляду и рукам, что норовят потянуться к заткнутому за пояс оружию… Луны не видно. Сколько еще осталось до рассвета? Нет часов, не проверить, но ночь все так же глубока и бесконечна, какой была, когда я продирался сквозь выросшую по самые плечи траву на одиноко ютящимся посреди густого леса поле. Дыхание замедляется, хочется спать. Мне плохо. Луна прячется за крышами, но она все еще там, я чувствую это. Прохлада стелется по коже, как нежная мазь, однако облегчение не приходит: боль, которую невозможно игнорировать, забивает мою голову одновременным стуком чужих сердец. Они бьются у меня за спиной, в рюкзаке, запертые и преданные собственными хозяевами: проданные, отданные за награду… украденные. Теперь обреченные служить мне, как доказательство того, что обмануть можно кого угодно. Даже жизнь. Кожа покрывается мурашками и маленькими каплями пота, тело не справляется с усталостью. Я хочу снова взять в руки драгоценные карточки, почувствовать заключенную в них энергию пальцами, но боюсь, что это станет моим последним желанием. Встаю, сопротивляясь убаюкивающе пляшущим перед глазами бликам. Откуда они? Лунный свет отражается от окон? Конечно: достанет даже под землей… Упрямство не дает опереться на стену, медленно съехать по ней на холодный асфальт и закрыть глаза. От одной лишь мысли о том, что мое неповиновение, перечеркнувшее ярко-алым все, чем я жил, потухнет прямо сейчас, нутро наполняется жгучей яростью. Пальцы сжимаются в кулаки, и дрожащий выдох заставляет сделать шаг. Снова. Снова. Однажды я уже сдался, потеряв то, что делало меня — мной, но и Он ошибался, думая, что сможет держать меня на коротком поводке вечно. Пусть ощущения еще свежи, как занозы под ногтями, и живыми маленькими насекомыми бегают по лопаткам, но зубы больше не прикусят язык, а безропотные глаза не опустятся. С меня довольно. Я помню дорогу и человека, который может мне помочь. Иду аккуратно, следуя за тенями. Кажется, что город водит меня кругами, но я не ведусь на его трюки. Луна теперь смотрит с другого ракурса, опустилась ниже, хотя ни капли не потеряла в силе своего влияния. По крайней мере я знаю, что время движется вместе со мной, а не исчезает под всепроникающим ночным свечением: секунда за секундой, в обратную сторону? Я иду в обратную сторону, а время бежит дальше, соревнуясь со мной в неутомимом упорстве. Я проигрываю. мне не страшно, мне не страшно звездная россыпь росы на цевье винтовки от ужасного смрада по горлу поднимается желчь почему… гниет так быстро? разлагается на глазах, разваливается, как испорченное мясо мясо… отвратительный привкус во рту ломает и душит высокая тень, твердые ладони на плечах из одеревеневших пальцев невозможно вырвать оружие — Хладнокровнее, Ален. Или ты хочешь закончить так же? Стараюсь стучать в дверь негромко, но все равно бью по дереву так, будто хочу проломить его. В ушах шумит шторм, а ноги подкашиваются, но я терплю, пока в замочной скважине не поворачивается ключ. Меня встречают обеспокоенные глаза. — Боже! Что..? — П… помоги, — губы почти не шевелятся, я скорее шепчу, чем говорю, прижимая ладонь к вновь закровившей ране. Стою, не пытаясь убрать прилипшие ко лбу взмокшие волосы. Старику требуется с пяток секунд, чтобы понять, кто перед ним: обеспокоенный взгляд делается темным и тяжелым. Меня пропускают, — я вваливаюсь в приятный полумрак дома, спотыкаюсь и впечатываю локоть раненой руки в покрытый толстыми досками пол. Боль просто адская, но мои губы расплываются в немного безумной, бешеной улыбке улизнувшего от Дьявола счастливчика. * * * В небольшом металлическом лотке лежат окровавленные инструменты. Я бессмысленно смотрю на них, даже не пытаясь пошевелиться. Размышляю над тем, как хорошо было бы забыться сном, но все еще отказываюсь принимать безопасность вокруг за правду. Из моего положения в окне видна густая крона старого дерева. Тонкая оранжевая полоска только-только разделила светлеющее небо с землей, ознаменовывая начало нового дня. Полная луна скрылась окончательно, больше не нервируя своим блеском. Я жив и дееспособен. Представляю лица посланных за мной убийц, вынужденных сейчас докладывать своему предводителю о том, что они упустили меня. Хочется хохотать до потери сознания. — Меня всегда удивляла твоя… — хриплый голос заставляет вздрогнуть и невольно напрячься. Силуэт в дверном проеме на мгновение приводит меня в ступор, но я быстро отгоняю наваждение, игнорируя разыгравшуюся тревожность: — Выносливость? — Живучесть, — усмешка мрачная, совсем слегка ядовитая. Я вгрызаюсь в принесенный мне бутерброд, как в последнее, что на этом веку мне доведется попробовать. Ицхак Ашлаг наблюдает за мной некоторое время, а потом поворачивается к занятому медициной столику. Перебирает использованные инструменты, берет извлеченную из моей руки пулю, крутит ее, с интересом рассматривая, и кладет обратно в лоток. Я слежу за ним, заторможенно моргая, — от новокаина глаза слипаются, движения становятся вялыми. — Потрепало тебя. Выглядишь отвратительно, — заявляет старый врач, подходя ближе. — Сколько ты уже на ногах? — Пару дней. Я кладу на горячий лоб ладонь и длинно, измученно выдыхаю. Усталость, раньше боявшаяся адреналина, догнала меня и опутала со всех сторон. Бороться с ней оказалось не просто невозможно — бесполезно. Я зарываюсь затылком в подушку и уже хочу провалиться в темноту, но из полудремы меня вырывает все тот же хриплый голос, задающий опасный вопрос: — Что случилось? Приоткрываю один глаз и разглядываю будто бы невзначай пустое лицо старика. Он не забыл, кто я такой. Не забыл и кому я служил. Недовольство поднимает голову, но я насильно успокаиваю себя. Служил. Теперь нет. И ничего больше не нужно. Холодная голова — залог моей свободы. — …Конфликт, — выдавливаю, остерегаясь ловить проницательный взгляд. Не хочется мне болтать лишнего даже при тех, кому я привык доверять. — Я говорил, что рано или поздно все кончится этим, — наставительно, едва не победно говорит Ашлаг, будто он спорил с кем-то на солидную сумму. — Нечему тут удивляться. Ты оттягивал неизбежное, Ален. — Может быть, — не нахожу в себе желания спорить. Никогда не нахожу. — Это не имеет значения. — Как скажешь, — старик гладит свою белую бородку. — Мне казалось, ты серьезнее относился к… подобным вещам. — Все меняется, как видишь, — немного грубо буркаю я. Все… меняется. Кто-то наглеет и сходит с ума от вседозволенности и власти. Кто-то набирается смелости и разбивает надоевшее отражение в самую страшную, самую лунную ночь. Приподнимаюсь на кровати и заглядываю в приоткрытое окно вновь, пытаясь поймать носом утренний воздух. Он веет свежестью и влажностью, возвращает самообладание. Ицхак смотрит на меня. Его взгляд такой же острый, как иглы, которыми он зашивает порезы. — Я не останусь надолго, — отвечаю, ощущая немой вопрос. — Считальцы в городе. Они знают, что я где-то здесь. — Ты можешь пользоваться моим гостеприимством столько, сколько потребуется, — кивает врач, меняясь в лице. — В конце концов, должен же я отплатить тебе за всю ту помощь, что ты оказывал мне все эти годы. Помощь? Хм, какое… высокооплачиваемое бескорыстие. Мне вспоминается, сколько я заработал на поиске и продаже древних текстов этому хитрому кургузому доктору. Где сейчас все то богатство… — Всего несколько дней, Ашлаг, — заверяю я хозяина моего временного пристанища, не собираясь отказываться от помощи. Не идиот же я, в самом деле. — И ты больше меня не увидишь. — Это было бы печально, — грустно улыбается он так, как никто больше не умеет. — Мне бы хотелось продолжать наше сотрудничество. Ты компетентнее всех, с кем мне приходилось работать. Сажусь, касаясь пола голыми ступнями, и морщусь, прикусывая губу. Больно, но ничего, с чем мне невозможно было бы справиться. Подбираю лежащий у ножек столика рюкзак — прижимаю его к груди, убеждаясь, что он все еще со мной и то, что внутри, не пропало. — В ближайшее время я не смогу брать заказы, — мрачно усмехаюсь. — Я подожду. Постарайся сохранить свою шкуру. Я покорно выпиваю нужные лекарства. Все вокруг становится нечетким, расплывчатым, от тумана в голове невозможно избавиться. Мне нужен отдых, здоровый сон и покой. Ицхак помогает мне идти, пока я мучаюсь с дрожащими ногами. — Своим больным видом ты распугаешь мне всех клиентов. Да и кровать моя мне нужна чистой и не занятой. Чердак будет в твоем полном распоряжении, я его уже приготовил, — спокойно и окончательно сообщает поляк. — Чердак? — удивленно приподнимаю бровь и весело скалюсь. — А ведь говорил про гостеприимство… — Уж прости меня, старика. Я качаю головой и скептически смотрю на лестницу, по которой придется подниматься. Что ж, так будет безопаснее? Незаметнее. Больше времени, чтобы обдумать все и сбежать, если беда все же настигнет. Только вот… — Я слишком стар, меня не станут убивать, — говорит Ашлаг, видя выражение моего лица. — Если за тобой придут, я спрячусь под стол и начну рыдать. Ты говорил, считальцы не размениваются на мелочи, м-мм? Чердак невероятно неудобный и маленький, не приспособленный для человека. Стоя на коленях и отряхивая ладони от пыли, я осматриваю свое новое жилище: хлам отодвинут к стенам, круглое окошко небольшое, но вполне сойдет за выход в случае опасности. Поднимаю складывающуюся лестницу, закрепив веревку, и представляю это место неприступным. Кое-как встаю в полный рост, едва не задевая макушкой свод наклонного потолка. Невольно представляю, как Он сгибался бы в три погибели, оказавшись здесь. Яростно моргаю и злюсь на эти мысли, отгоняю их изо всех сил. Солнечный свет льется сквозь мутное стекло и пыльный воздух, стекая на занимающий угол матрас. Я укладываюсь, почти бросаюсь на него, аккуратно прислонив рюкзак к стене. Ворочаюсь, тревожа раны, но засыпаю вскоре, как моя голова касается мягкой горизонтальной поверхности.