21. Не-ра-до-во

Кажется, Эбрехель и вправду нельзя сломать. Это меня… не то чтобы напрягает. Настораживает, скорее. Думать об этом почему-то жутко. Я сижу на полу, вытянув ноги. Меч лежит у меня на коленях, мерно бликует клинком под тусклыми оранжевыми светильниками. На нем засыхают кровавые разводы. И на мне — тоже. Металлический запах витает в воздухе, прямо как… битвабитвабитва б и т в а почему ты сбежал? о п я т ь От этого запаха во рту скапливается слюна. Я сплевываю через плечо, обреченно вздыхаю. Заставляю себя двигаться, подниматься с холодного пола. Все же задело: я ощущаю, как сильно жжет грудь и ребра. Один из когтей, наверное, зацепил. Длинная косая царапина кровоточит и чешется, кожа разошлась так ровно, будто ее рассекли скальпелем — слитным, плавным движением. Голова кружится от… усталости? Я не потеряю сознание, просто… Ноги чуть подкашиваются. Я прислоняю Эбрехель к стене, снова разглядываю: или глаза подводят, или у самого острия появилась новая зазубрина. Очень их много, не пересчитать, не различить; Эбрехель тоже устал, но не заржавел и не затупился. Грани этого лезвия не должны резать так хорошо, вот что неправильно. По всем физическим законам — не должны. Однако когти монструозной кошки отделились от ее лап так легко, как если бы это помидор разделали на кусочки новым ножом. Бряк — и конец. Бордовые брызги, боль, рев, скулеж. был бы Эбрехель с тобой у Не-ра-до-во тогда, может быть… — А я ведь выжил. Все равно выжил. Значит, не имеет значения, — шепчу невидимому собеседнику. Чуть более уравновешенный, чем секунду назад, иду смотреть содержимое ящиков. Моя главная цель, все-таки. Я не должен отвлекаться. Воспоминания слишком часто кусают, так и ошибиться недолго. Сделаешь шаг, а руки ослабнут. Никакое оружие не спасет, если его не удержишь, попятишься, а там и смерть… слушай, Форман если сейчас же не прекратишь Не-ра-до-во покажется сказкой Я подхрамываю к ближайшему ящику и убираю пыльную верхнюю стенку. Внутри — тряпки. Странные одеяния, не предназначенные для ежедневного ношения. Мусор для меня. Во втором находится еще больший мусор, обычные домашние безделушки. В третьем — книги, всякие энциклопедии, не представляющие большой ценности, и бульварные романы. Я понемногу начинаю злиться. Кажется, что ничего примечательного в этих вещах нет и нужно искать в другом месте, однако больше помещений в темном коридоре не нашлось, я проверил. Думать о том, что придется возвращаться ни с чем, почти так же жутко, как думать об Эбрехеле, поэтому я упорно продолжаю переворачивать все вверх дном, пока не нахожу… Кости, прах, части тела, хм… кости. Все же кости. В шестой по счету коробке, утопая в подушках и дорогих одеялах, лежит огромный череп. Я выдыхаю, только сейчас осознав, что задержал дыхание. Зрение размывается, приходится часто-часто моргать. Череп с мое предплечье длинной, можно предположить, что… волчий? Зубы как новые, большие изогнутые клыки упираются в подбородок, чуть вытянутый нос зияет темным провалом, форма лба, глазницы… нет нет нет Я сжимаю кулаки до боли в ногтях и делаю шаг назад, пережидая пульсацию в висках. Из вновь прокушенной губы течет тонкий алый ручеек, и отстраненно-истерично, как известие о смерти кого-то близкого, в голове появляется понимание: череп не волчий, а человеческий. Несмотря на… Нет, ну а что еще ожидать от Тараскона? Подвал охраняет смесь леопарда с крокодилом, отрастившая когти-бритвы, по четыре штуки на каждую лапу. Да-а-авний эксперимент, по крайней мере то, что от него осталось, преспокойно лежит в ящике и ждет продолжения… чего бы там ни было. Даже представлять не хочу, кому мог принадлежать этот череп… Касаться я брезгую, поэтому беру всю коробку, она не очень тяжелая. Не забываю и про Эбрехель, отмечая краем сознания, что его надо почистить. Не только рубашка, а теперь еще и меч… Высовываюсь в коридор, вглядываюсь в темноту, прислушиваюсь. Моих товарищей не видать, и про это тоже думать не хочется. Кому, интересно, мне отдавать череп, если Георгиу все же разодрали на части? Как, интересно, мне выбраться отсюда, если монстр все еще поджидает у выхода? Своя жизнь ближе и ценнее чужой, но потерять союзников в моей ситуации… немного жаль. Совсем капельку. Я оставляю ящик у стены, когда добираюсь до лестницы, и настороженно выставляю перед собой меч. Поднимаюсь потихоньку, борясь с головокружением после каждого шага и ожидая услышать чавканье. Стоит воображению разыграться, как ободранные, свежие, все еще кровавые куски мяса появляются перед глазами, и я не-на-ви-жу когда оно так делает. Чертовы тревожные приступы, чертовы воспоминания! Я слышу приглушенные голоса — знакомые голоса, и сердце чуть не разрывается от облегчения. Металлический запах просачивается в приоткрытую дверь, густой и до последнего тошнотворного оттенка привычный. — Ха, ну наконец-то! Мы только закончили тут, думали, идти за тобой или нет, — смеется довольная Орсолина, в ее глазах пляшут огненные чертики. Руки у нее по локоть в крови: хорошо сочетаются с улыбкой от уха до уха. Контрабандист подпирает стену вместе со своим ружьем и далеким, отсутствующим взглядом смотрит перед собой. В помещении светлее — пока меня не было, мои друзья зажгли светильники. И поэтому я вижу. Я вижу. Я вижу. Вижу лежащую посреди огромной темной лужи тушу. Это чудовище больше не заставит подняться ни один ритуал. Непропорционально маленькая голова раздавлена, превращена в отбивную: кашу из мозга, мяса и обломков костей. Я с сомнением поглядываю на Копательницу, которая с веселым бормотанием роется в карманах в поисках своего лакомства. В который раз убеждаюсь, что ее кулаки смертоноснее любого оружия. Собравшись с мыслями, говорю: — То, за чем мы пришли, внизу. У лестницы. Георгиу, ты… От возмущения язык заплетается. Я тру щеку, затекшую шею, пачкаю пальцы в теплом и красном. Удивленно разглядываю свою руку. Орсолина, прищурившись, обходит меня и восклицает: — Да у тебя весь затылок в крови! …тошнило не столько от запаха, не столько от нервного потрясения. Георгиу аккуратно бинтует мою голову, пока Орсолина спускается за ящиком. Повязка съезжает на один глаз; чувствую себя, словно опять на войне. Солдатская куртка путает меня, стирает настоящее, мешает с прошлым. Мерзкое ощущение. — Тебе больше всех досталось, — качает головой контрабандист, обрабатывая царапину на моей груди. — Знаешь, если бы не твой меч, мы бы, думаю, все тут остались. Тварь и не сражалась особо без когтей. — Получается, вы мне должны. За… спасение, — расслабленно прислоняюсь к стене и, лежа на холодном полу, закрываю глаза. Чуть не засыпаю за единственную минуту спокойствия. А потом возвращается Орсолина. — И зачем тебе эта… это… — ее голос звучит глухо, недовольно. Я ухмыляюсь уголком губ. — Это то, что ты искал? — О, да, — Георгиу потирает ладони, заглядывает в ящик и, после нескольких долгих секунд, закрывает его. — Превосходно. — Для чего?! — Орсолина все еще так себе понимает по-французски, но я замечаю, что мои товарищи неплохо общаются и без моего участия. — Ты даже не представляешь, сколько денег могут дать за такую вещь… и такую улику. Я, кряхтя, поднимаюсь, отряхиваюсь. Стараюсь дышать ртом и не смотреть на труп посреди комнаты. Говорю: — Неважно. Нам бы поторопиться. Вжав кулак в грудь и надавив, успокаивая дыхание, снова говорю, смотря на Орсолину: — Как считаешь, есть шанс успеть найти определенного человека здесь, учитывая, что он определенно точно будет избегать встречи? — Нет, — пожимает плечами женщина, вытирая руки об штаны. — Ты про того считальца? сбежалсбежалсбежал ты всегда бежишь от битвы потому что… — Надоело, что мне портят жизнь, — беру Эбрехель, покрепче сжимаю его рукоять. — Надоело убегать. Мне это снилось. Я не поясняю, а Орсолина не спрашивает. Лишь понимающе кивает и улыбается. Путь обратно, к свету, быстрее и проще. Оказалось, времени прошло всего ничего. * * * Нас, может, и замечают, но уходим мы быстро. Пришлось разбираться с парой слишком бдительных дезертиров, забредших в отдаленные коридоры, однако предупредить остальных они не успевают. Орсолина совсем не устала. За сегодня она успевает сломать еще две шеи. Я единожды втыкаю под чужие ребра нож и снова пачкаю куртку. Приятные мурашки волной катятся от кончиков пальцев до самой макушки. В итоге выйти так же, как и войти, нам никто не мешает. Кто знал, что это будет настолько легко? На улице все еще день, даже не вечер. Солнце будто бы еще сильнее печет. Посидеть в машине после таких приключений — отличный отдых. Я заваливаюсь на заднее сидение и отключаюсь, подставляя лицо солнечным лучам в открытое окно. Орсолина заботливо тянет меня за плечо, когда я съезжаю набок в полудреме. Георгиу молча крутит руль, размышляя о своем. Дело сделано. Без сюрпризов не получилось, конечно. Исход сражений до последнего момента не бывает определенным, я-то знаю. Солнце очень уж жаркое. Слепит под опущенными веками. Оно назойливо лезет ко мне в сон и не дает забыться полностью. Середина лета. Станет еще жарче перед тем, как небо укроют бледные тучи. Середина лета была, когда я… у Не-ра-до-во, разве ты не помнишь? душный, голубоглазый июль и ты… На стороне немцев. Я был на стороне немцев, а пехотный полк встретился с русской кавалерийской бригадой. Казаки спасали чуть было не окруженную армию. Они даже с потерями не считаются — несутся мимо солдат, колют особо неудачливых и неловких длинными пиками; что-то орут и свистят, превращая битву в хаотичный и радостный вихрь смертей. Бесполезно даже пытаться открыть огонь. Я прижимаюсь к стенке окопа, до белых костяшек сжимая свое оружие. Я не должен быть здесь. Не должен. Я не солдат. Я не… Не мое это дело — умирать за чужую землю. Кому не плевать. Никак не получается наслаждаться сражением. Им легче: уверен, приглядись, и увидишь ликующее безумство в глазах. Я увижу, только если повисну грудью на чьей-нибудь шашке. Хочу жить. Слишком хочу, чтобы найти в себе смелость стрелять. Будто конной атаки мало, появляется о н о. Я не видел ни разу этих монстров так близко. О н о ревет и бежит за казаками, обгоняет их, догоняет моих союзников играючи и ж р е т. Все залито кровью, ее целые озера вокруг. Я жив, потому что не пытаюсь убежать. От страха меня будто нет, и чудовище перемахивает через окоп грациозным, гигантским прыжком. Кавалеристы уводят его за собой, двигаясь на север — помогать своим дальше. Моя серая форма полностью пропиталась красным. Металлический, соленый запах невыносим. И тишина такая же мертвая, как сотни людей, трупы которых усеивают землю. Я вздрагиваю и чуть не вскрикиваю, когда меня будят. Дрема стала глубоким сном за то время, пока мы двигались от Тараскона до Авиньона. Приходится пройти целый поворот от машины до дома таким: окровавленным, перебинтованным, привлекающим внимание. Слухи поползут, недоброжелатели точно узнают. Тот считалец может и не стараться. Еще ни разу с начала этого путешествия мне не было так безразлично из-за полной вымотанности. В своей комнате я раздеваюсь, скидываю грязную одежду неаккуратной кучей на пол, поправляю бинты. Ложусь, утопая в мягкой кровати, но не могу уснуть, как во время поездки. Никак не могу. Даже закрыть глаза не могу, пока день клонится к вечеру. Сли-шк-ом-жар-ко. Сли-шк-ом-по-хо-же-на-прош-лое. Остается лишь измученно ворочаться, баюкая раны и дожидаясь прохладной темноты. * * *