22. Как звучит острота?

Эта статуэтка все же… странная. Почти живая, насколько это возможно в запертой фарфором фигуре. Я не то чтобы специалист, но чем больше времени проходит, тем сильнее мне кажется, что она двигается, пока я не вижу. Мотылек… м о т ы л е к Мотылек взмахивает крыльями в промежутки, когда мне приходится моргать. Ну, естественно. Я ведь всего лишь человек. Сколько всего происходит, пока мои глаза закрыты? Паранойя до хорошего не доводит, паранойя привела меня к тому, что я имею сейчас. Статуэтка смотрит на меня, а я — на нее. Молчу. Солнце катится по небосклону, ночь преследует его. Чувствую себя последним идиотом. С того момента, как я вернулся из замка Тараскона, прошел целый день, но никто так и не явился по мою душу. Пока что. Отвлекаюсь от статуэтки, ставлю ее на стол; аккуратно трогаю забинтованный затылок и выдыхаю, ощущая лишь едва болезненное покалывание. Жить можно. И с забинтованной рукой — крепко сжимать оружие пальцами. Было бы проще, имейся у меня пара лишних лет, конечно. На заживление подобных травм уйдет… даже меньше десятка. Но сжигать на рассвете нечего — воровать годы не у кого, да и не предвидится возможность. Только если… Хм. По другую сторону стола сидит Орсолина, натачивает любимый нож: смачивает брусок, водит по нему лезвием. Я слышу, как она проверяет его остроту пальцем, и… что Я пристально слежу за ее движениями, забывая обо всем на свете. Это не больно совсем. Лезвие вспарывает тонкую кожу, Орсолина удовлетворенно хмыкает и продолжает точить. Я думаю: куда уж больше?! Но острота радуется. Мне кажется, что… я слышу. Как звучит острота? Искристо, холодно — как мороз. Весело и злобно — как адреналин в крови. — Ален? Что, голова разболелась? — беспокоится Копательница, видя мое странное состояние. Я моргаю одним глазом, вторым. Говорю: — А ты слышишь? — Что? — Как оно… неважно. Орсолина пожимает плечами и продолжает свое дело. Я тру виски и жмурюсь, проклиная свой поломанный мозг. Так и не поспал нормально. Не нахожу сил справляться с кошмарами. Нерадово… вживую видеть было проще, чем теперь во сне. Я придумываю вещи, которые не случались. Из-за этого боюсь еще сильнее. Придумываю больше. Замкнутый круг. Острота следует за мной задорными бликами, звуками — словно зеркала разбивают. Я не могу сосредоточиться. Пытаюсь поиграть на гитаре у себя в комнате и забываюсь на долгое время. Выхожу из транса только когда вижу на струнах кровь. На пальцах, рядом с ногтями, кожа содрана до мяса. à petits pas, à petits cris ты доволен? так почему не п р а з д н у е ш ь? — Черт, — говорю. В голове шумит море. — Георгиу, — говорю. — Ты поедешь с нами? Контрабандист вздрагивает. Он не понимает, как я увидел, что он вошел, если я сидел к двери спиной и не шевелился. А я услышал. Острота делает мир таким… ярким. Хрустящим. Как свежий снег под ногами или прозрачный лед. — Смотря, куда лежит ваш путь, — отвечает Георгиу. — Мне нужно в Лондон. У меня там намечается дело. — С кем-то вроде Тараскона? — криво усмехаюсь, протирая гитару от крови. — С кем-то похуже, думаю. Я косо смотрю на мужчину, изогнув бровь. Он щурится и тепло улыбается. — Ну так что, — он спрашивает. — Куда собираешься дальше? — Не знаю, — выдыхаю после продолжительного молчания. — Понятия не имею. И это… правда? Не знаю даже, кому писать, у кого снова искать убежище. Все возможные контакты вылетели из головы, с памятью что-то не то. Я не так уж сильно хочу уезжать сейчас, честно говоря. Тот считалец… Я ведь могу дождаться. Партизанская война, Кара Кемаль, да? С чего-то все равно придется начинать. — …у меня есть билеты в Вену. — сквозь шум моря в ушах пробивается голос Георгиу. Вена? — Вена? — в глазах у меня, должно быть, появляются сомнения. — Поехали, — контрабандист сжимает мое плечо. — Хотя Орсолина меня предупредила. Струсишь? Гнев колет пальцы горячими иглами. Неужели настолько заметно? Бояться ведь нечего. Вена — прекрасный город. Красивый. Старый. Возможно, старше, чем Лигения, которая его облюбовала. Георгиу прекрасно понимает. Он наслышан, хоть и не очень разбирается. А какое ему дело до Лигений: ему, сотрудничавшему с последними отбросами этого мира ради лишней редкой вещицы? Он смотрит на меня ожидающе, нечитаемо. Он не смелый. Он просто о многом не знает, а я — наоборот. Was ich nicht weiß, macht mich nicht heiß, меньше знаешь — крепче спишь. А может… Я отворачиваюсь на мгновение, смотрю в окно, в чистое, яркое небо. Кажется, будто оно по швам трещит — вот-вот разлетится на тысячи осколков. На гитаре кровь. Не оттерлась. Острота звучит, как натянутая струна, вот что. Как я сразу не понял? У меня в груди — натянутая струна. Поэтому я говорю: — Поехали. Не струшу. А потом добавляю, не сдерживая ухмылки: — Пара дней, Георгиу. Хочу кое-что закончить. может может может может может это то, что мне нужно * * * Острота звучит так, будто требует убийства. Когда я говорю об этом Орсолине, она начинает хохотать и с минуту не может остановиться. Подпирает подбородок кулаком, с улыбкой бормочет: — Кто же тебе такое сказал, м-мм? У меня дергается глаз. Я грею руки о чашу, покрытую древними письменами, потому что по коже разрастается иней. Действительно — теплая. Копательница смотрит на карман, в котором я все время держу складной ножик. Говорит: — Раз уж такое дело, удовлетворишь требование? Она довольна. Она веселится. Я киваю, перебарывая желание закрыть уши ладонями. Ночью в Авиньоне бывает прохладно — мистраль спускается с Севенн, гонит летнюю духоту в море. Облака, если они заполняют небо до самого горизонта, летят стремительно, вместе с птицами. Ночью по Авиньону бродит нечто, а еще я, и мы очень стараемся не встречаться. Такую погоду я люблю: деревья яростно шуршат и отбрасывают подвижные тени. Ветер забирается под куртку, бьет в спину. За таким шумом не слышно шагов. Ночью этот город неспокойный. Папский дворец на холме выглядит, как декорация. Рона трепещет рябью. Мне всего лишь нужно подождать. Цвета становятся серыми, даже фонарный свет. Думаю, что пойму, когда увижу врага. День, может, два — он придет. Слишком много следов, в любом случае. Я провожу несколько вечеров за нервными прогулками по темным подворотням, ожидая выстрела в спину. Решимость не тает, как обычно, держится стойко. Злоба клубится за ребрами. Теперь это — не страшно. Воспоминания кусаются. Когда-то… Когда-то один мой товарищ так сильно хотел отомстить, что устроил кровавую бойню. Я наблюдал. Он был молод — ребенок совсем. Заполнил целый коридор изрезанными трупами. Лучше бы не помнить. Мадонна плакала кровью. Он говорил мне, хрипло кашляя: — Разве это… вернет убитых? Не знаю, остались ли его глаза такими же потухшими: когда-то я принял решение не возвращаться в Авиньон, бросил все, бросил всех. А теперь мне не страшно. Проблемы находят меня на третью ночь. Я несколько расслабляюсь, забываю о первоначальной цели и разглядываю чужие окна, как любопытный турист. Флюгер на крыше безумно вертится. Шагов не слышно, острота разрезает воздух. Шею обжигает, и я жив только потому, что вовремя сделал шаг в сторону. опять воротник от крови отстирывать как же вы мне надоели Ловлю чужое предплечье, но не успеваю развернуться и теряю свой нож, когда удар по запястью заставляет разжать пальцы. Бью локтем и попадаю в лицо. — Ален… Вскидываю пистолет тут же, голова кружится. Считалец облизывает разбитые губы, хочет что-то сказать — не тот, что встретил меня в замке Тараскона, — но ярость бесцветная, холодная. Я быстрее. Стреляю, как только палец оказывается на спусковом крючке. Больную руку неприятно дергает. Тело валится на мостовую, а я стою, не шевелясь, несколько долгих секунд. Вглядываюсь, словно ищу подтверждение смерти. Окно зажигается, потом — еще одно, за занавесками снуют тени. Опомнившись, бросаюсь за ближайший темный угол, на ходу подобрав нож. Сажусь, вжавшись спиной в стену. Не получится о т п р а з д н о в а т ь. Не так планировалось, черт. Рот наполняется слюной. Когда к телу подходит человек, я медленно поднимаю пистолет и целюсь ему в голову. Смотрю, прищурив глаз, на мушку. Рука не дрожит. Мужчина говорит что-то успокаивающее вышедшим за ним людям, пока я буравлю его взглядом. Хочу выстрелить. Так сильно хочу, потому что помню это лицо и последнюю встречу и последние слова и последнюю угрозу и последнюю насмешку и два дня погони по пересеченной местности и залитый солнцем Краков и силуэт единственного человека на пустой улице ранним утром- Мужчина аккуратно поднимает тело, поворачивает голову — ровно в ту сторону, где я прячусь, и праведный гнев слетает с меня, как шелуха. Я съеживаюсь, забываю, как дышать, прижимаю колени к груди. В другой раз. В другой раз. Не могу так, просто… не могу. Люди уходят, и я ухожу, пока они не начали меня искать. Думаю, это конец: никакой больше партизанской войны в Авиньоне. Если в городе лейтенант, не далеко и до… — Нужно было убегать дальше. Бр-р-р, не хочу, не так, не сейчас. Я не готов. Чуть не попался. Чуть не расстался с жизнью. решил, что это хорошая идея, Форман? забыл, каково это? п о б е ж д а т ь Я ненавижу мясо по вполне конкретной причине. Не представляю, как смогу пересилить себя. Слишком хорошо понимаю, что потребуется, и все же… Я ненавижу Орсолину, которая определенно ждала от меня большего: аура нетерпеливого искрения вокруг нее заставляет меня втягивать голову в плечи. — Ты же хотел закончить «кое-что»? Ну, закончил? Она закрывает за мной дверь, когда я возвращаюсь, и идет будить Георгиу, ничего больше не спрашивая. Я зажимаю порез на шее, топчусь на месте. Сжимаю-разжимаю кулак. Тихо ненавижу себя за то, что сам ожидал большего. Натянутая струна лопнула. Даже острота звучит разочарованно. Пора уезжать.