23. Припорошенное снегом

Шею стягивают липкий пластырь и бинт. Головой вертеть неприятно. Рука тоже перебинтована. Хоть вечно спадающую на глаз повязку пришло время снять — затылок зажил. Твердая корочка под волосами чешется. А на шее порез свежий, и воротник все же придется отстирывать от крови, рубашка на мне — последняя из презентабельных. Это расстраивает. Но я жду у двери, нервно переступая с ноги на ногу, и сжимаю перекинутый через плечо ремень гитары. Вторая рука крутит нож. Георгиу собирает патроны. Больше у меня не будет в них недостатка, не придется тратиться. — Спрячь, — Орсолина кивает на оружие в моей руке и, погодя, сжимает мое плечо. — Успокойся. Мы ведь уже уезжаем. — В этом и проблема, — едва слышно бормочу под нос и облокачиваюсь на стену плечом. Завернутый в тряпки Эбрехель у Копательницы за спиной — я подумываю над тем, чтобы прятать его в чехол для гитары. Я думаю о том, как неприятно убегать в ночь при первом признаке узнавания. В городе лейтенант. В городе лейтенант, который, кажется, знает о том, что я здесь, и это может плохо закончится. Не напал сразу — значит, отправил сообщение. Значит, послал за… следовало убегать дальше да я от тебя и косточки не оставлю Вздрагиваю, когда Георгиу хлопает дверью в комнату. Подозрительно смотрю на свечи на столе, которые он задувает, но пламя спокойно. Подозрительно. Мне холодно. Совсем немного. — Поезд через час, — говорит контрабандист. — Подождем на перроне. — Это безопасно? — Думаю, да. Не станут же товарищи нашего беглеца устраивать перестрелку прямо в скоплении людей. Да, Ален? Я гляжу в светлые глаза мужчины, потом в блестящие — Орсолины, и стискиваю зубы. Мне неприятно. Хочется провалиться в сны о ножах. У меня будет возможность: до Вены дорога долгая. По поддельным документам через Францию, потом через Швейцарию и — через Австрию насквозь. Поезд отбывает в полвторого ночи. Мне ли жаловаться, я не трачу на поездку ни копейки. Купе достаточно комфортное, чтобы расположиться втроем в уединении. Первый пункт назначения в Лионе — пять часов беспрерывного стука колес. — Эй, Орсолина, — спрашиваю, садясь на койку. — Была в Лионе когда-нибудь? Она качает головой. — Я был, — вклинивается Георгиу, укладывая сумку в угол. — Думаю, во всех городах Франции. — До меня тебе далеко, — весело ухмыляюсь и достаю пачку сигарет. Собираюсь покурить, высунувшись из окна, пока поезд еще не тронулся. — Всего лишь Франция, ха. В Лионе я был еще тогда, когда город раздирал мятеж против мятежа. Якобинцы, террор… Георгиу смотрит на меня пристально. Ему, конечно, сложно понять. Он и не представляет, насколько долгой может быть жизнь. На моем лице ни единого признака старости, а мои тогдашние друзья не увидели даже смены веков. C'est la vie! Мне жутко об этом думать. И я не думаю. Я дымлю сигаретой на улицу, пока горло не обожжет. Вот что по-настоящему вечно. Копательница, никому не мешая, сидит, баюкая исписанную глубинным мандейским чашу в ладонях. Вот ее не могу понять уже я. Я ведь не скаптодон, слава богу. Поезд прощается с Авиньоном гудками, а мы — молча. Считальцы никогда не догадаются, что я решился на такое далекое путешествие. Женева, Лозанна, Инсбрук, Грац. С остановками дня полтора, огромные промежутки между городами: ничего, кроме железных дорог и стука колес. Стук колес… В глубокой ночи клонит в сон. Как любого нормального человека. * * * Стук колес. Стук колес. Всегда одинаковый. Слишком часто в своей жизни я слышал стук колес поезда. Ранним утром прохладно, а обесцвеченное небо заволакивают пушистые облака. Тяжелые, как мокрая шерсть. Неужели будет дождь? Хоть бы, после такой жары. Поезд плетется медленно, делает туктук-туктук прямо в черепе каждые несколько секунд. Если прислушаешься и утонешь в этом стуке, то забудешь, куда едешь. Так бывает. Я почему-то резко просыпаюсь, как если бы из озера вынырнул. Долго лежу, уткнувшись лицом в тонкую, будто совсем ничем не набитую подушку, а потом переворачиваюсь на спину. Протягиваю руку, хватаю кепку, лежащую на рюкзаке у кровати — надвигаю ее на глаза и тяжело вздыхаю. Туктук-туктук. Туктук-туктук. Не знаю, в купе ли мои спутники или вышли по своим делам, но глаза не хочется открывать, чтобы проверить. Их словно иней поцеловал: веки никак не разодрать. Настойчиво клонит обратно в сон. Слишком настойчиво. Ножи мне не снятся. Мне снится какая-то дрянь вперемешку с недавними потрясениями. Лейтенант, в которого я целюсь. Острое разочарование. Разочарование остроты — почему не убил?! Побоялся. Чего еще ожидать от такого, как я? В полудреме мне видятся собственные дрожащие руки. Одна ладонь в крови — та, которую я вечно резал, забирая и отдавая годы. Шрам на шраме. Туктук-туктук. Ты-то здесь откуда, поезд? Поезда похожи на шрамы. Пульсируют в такт колесам. Я как-то видел их с высоты птичьего полета, с дирижабля. Мне даже понравилось: ветер и… свобода. — Ален… — говорит кто-то за пределами моей дремы, но я не обращаю внимание. Пришли, наверное. Георгиу с Орсолиной. Поговорят без моего участия. Меня тянет глубже, на дно. Или вверх? Туктук-туктук, целая карта раскинулась под ногами. На самом деле, говоря по правде, железные дороги я терпеть не могу. Хуже кошек. Почти, как луна. Поезда — это совсем не успокаивающе. Половину своей жизни я провел в пути, вроде, знаю, о чем говорю. Это все так… ненадежно. С железными дорогами большая беда, особенно в России. Мне часто сняться кошмары, но тот чертов год, тысяча девятьсот семнадцатый — сам, как один большой сон под морфием. Война, война, война. Революция, снова, будто в мире мало огня. Не-на-ви-жу. Кровь. Алое зарево. Паутина бесконечных железных дорог. В России с ними все так себе, я уже говорил? Можно взять любую. Вот, Транссибирская магистраль — как артерия, перережь ее, и войска-кровообращение встанут намертво. Я знаю. Я помню. Приходилось бывать на тех путях, сражаться. Иногда ждешь днями: состав или вообще никуда не двигается, или плетется с черепашьей скоростью. Одинаковый пейзаж набивает оскомину. Люди шагают быстрее самого поезда. Летом зной сворачивает мозг в баранку. Зимой смотришь на трупы, усеивающие подступы к рельсам — трупы солдат, трупы крестьян, — смотришь и смотришь, смотришь… Зачем я вспоминаю? Вроде, путешествую иначе сейчас, но все равно ужасно похоже. Туктук-туктук. Не могу отделаться от этого. Мне снятся не ножи, а железные дороги, припорошенные снегом. Они завязывают прочные узлы на земле, куда ни наступи — рельсы, куда ни посмотри — шпалы до самого горизонта. С чего бы меня это беспокоило? Ну… Мне снятся приветливое лицо и светлые волосы. Сушкин показывает мне Петроград, называет меня «Алешей» и сравнивает со своим погибшим приятелем. Мы не друзья. Но он рассказывает, как научился собирать чужое время во время русско-японской. Как делал на этом деньги в сложные для страны годы и до сих пор. Мы, вроде, коллеги. Мне снятся… не могу пошевелиться снег забивается в рот не было такого не было но это происходит сейчас это почти как смерть мир выцветает мир выцветает и застывает красиво ужасно мне страшно я что ослеп? снежинки оседают на коже но не тают п о ч е м у? старые шрамы как поезда старые шрамы болят от погоды острота звучит как холод острота звучит как снарядный шок трупное окоченение травмы разной степени тяжести гангрена ампутация вши в складках одежды хлюпанье в сапогах сладкое гниение черно-белая фотография пристальный взгляд п р и с т а л ь н ы й в з г л я д — Ален! Ты кого резать собрался? Орсолина смеется. Я не могу дышать. Я открываю глаза и смотрю на свою руку. Пальцы крепко сжимают нож. Голова раскалывается. Прохлада вьет в мышцах гнезда. — Никого… Спина покрывается мурашками от ощущения слежки, я не спутаю. Внимание мне не по душе. Внимание от чего-то… кого-то. Меня колотит. Я вдруг понимаю: за окнами слишком темно, хотя по всем подсчетам должен был наступить день. Туктук-туктук — не столько колеса, сколько удары капель о крышу. Тучи играют с ветром в грозовом небе. — Скоро будем в Лионе. Георгиу говорит, меньше, чем через час, — женщина предлагает мне рыбную закуску, но я отказываюсь. Сажусь, прижимая нож к груди. Контрабандист появляется, отряхивая руки от пепла, он ходил курить в тамбур. Мне тоже хочется, однако я не уверен, что смогу совладать с дрожью в конечностях. Не думаю о Нем, не думаю о считальцах. О Красной Вене — подавно. Думаю о стуке колес, приводя нервы в порядок. Привычно вжимаю кулак в грудь, хрипя. Говорить тут не о чем, поэтому я не объясняю свое состояние. Орсолина знает и так. Георгиу, может, плевать. В Лионе бушует шторм. Мои друзья спешат укрыться в ближайшем к станции помещении, как все, кому в этом городе останавливаться. Я остаюсь под дождем. Мокну до нитки, ежусь от ветра, но болезненно-широко улыбаюсь, прохаживаясь по абсолютно пустой улице. Ни одной кошки не видать. И слежки нет. Правда? Река, все та же Рона, такая красивая под ливнем. Я наблюдаю за ней с моста с десяток минут. Все имеет конец. И война. И ледяное влияние. И дождь. Я не смогу дождаться — нужно возвращаться к поезду. От этого становится тоскливо. жизнь в бегах не для сожалеющих Копательница ругается, когда видит меня, конечно. О теплую чашу приятно греть руки. Я немного схожу с ума, видя ножи и пистолеты в чужих карманах. Это ничего, говорю. Я куплю нам выпить на следующей остановке, говорю. Отжимаю промокшую насквозь рубашку. * * *