24. Красная Вена и сомнения

Я действительно покупаю выпить — бутылку дешевого вина, — когда мы проезжаем Женеву. И сигареты, потому что после приснившегося оставшейся пачки не хватит и на день. Орсолина совсем не пьянеет. Мне пьянеть опасно, но я, впервые за долгое время, решаю расслабиться. Не совсем доверяю компании. Как всегда. Никогда — полностью, ожидая подлости за спиной, но сейчас все равно чувствую себя в относительной безопасности. По крайней мере, это путешествие у нас на троих, общее. Меня не сдадут, не в дороге. Георгиу под действием алкоголя говорит еще больше, чем обычно. От его философских изречений хочется сбежать в окно, но я просто отворачиваюсь. Он болтает о том, какая судьба ждет Францию через десять лет, а я наблюдаю за проплывающими мимо полями. Туктук-туктук. Нет, больше нет. Ощущения назойливой прохлады и взгляда из темноты больше нет. Засыпаю без сновидений и просыпаюсь, когда поезд останавливается уже в городе. Легкое похмелье оставляет горечь на языке. Ни-че-го необычного. Хоть сколько-то интересного. Лозанна стоит на Женевском озере. Шпиль готического собора возвышается над домами, — я расфокусированно гляжу на него, когда спрыгиваю на перрон перекурить. Его видно из любой части города, на самом деле, а сама постройка гораздо старше меня. Это знание заставляет мою душу трепетать. Почему-то. Небо пасмурное, но дождя нет. Только мягкий и едва заметный, как вуаль, ветерок. Все спокойно, будто зеркальная гладь. — Орсолина, — зову, потому что знаю, что она подошла и теперь стоит за моим плечом. — Скажи. А тебе снилось когда-нибудь?.. — Нет, — просто качает головой она. — Ты, может, не помнишь. Мне вообще сны не снятся. За пятнадцать минут не дойти до замка Сен-Мер, а Георгиу туда очень хотелось. Он выглядит немного расстроенным. В этом замке, он говорит, целый лабиринт. Никто в жизни не найдет потерявшегося там человека. После его слов мне тоже хочется попасть в замок Сен-Мер, но поезд отправляется. Дальше — Инсбрук, и это уже Австрия. Орсолина, подождав удобного момента, снова возвращается поднятой мной теме: — Ты же из-за вчерашнего спрашиваешь? Что тебе снилось? Руки у меня нисколько не дрожат. Я выкурил целую пачку, а этого недостаточно. Черт. — Железные дороги, — просто отвечаю. — И снег. На мгновение Орсолина, кажется, меняется в лице. Или это моя паранойя. Мне хочется видеть в ней врага. Так тоже будет правильнее. Но женщина лишь кивает самой себе и больше ничего не говорит. В Инсбруке красиво, он со всех сторон окружен горами. Инн отражает перевернутые Альпы. Вот бы и там погулять, в тишине и спокойствии... Где-то в далекой голубой дымке небо встречается с землей в определенном, не принадлежащем этому миру месте. Не доводилось видеть. Погода хорошая. Стук колес поезда в хорошую погоду слышится иначе. Я и в прошлом замечал. В Граце есть часы наоборот: на высоком холме в центре города, ступеньки на который выдалбливали в камне пленные солдаты Великой войны — часовая башня. Стрелки поменялись местами. Под закатным солнцем на гору падают страшные тени, и я успеваю полюбоваться этим десяток минут. Горизонт расцвечивается бледно-желтым. Ни единого облачка в вышине. Георгиу говорит, что так путешествовать веселее — с кем-то. Ему не хватает людей, не имеющих возможности сбежать от его болтовни. А еще он говорит, что я мог бы работать переводчиком и получать неплохие деньги. Любому посольству и любой армии нужен такой человек. Мы тогда вновь сидим в поезде, готовые к отправлению. Я отрываю глаза от газеты — немецкой, — и смотрю на контрабандиста, ожидая продолжения шутки. Тот мягко улыбается. — Издеваешься? — спрашиваю. Раздражение клокочет в груди. — Вовсе нет, — качает головой мужчина. — Ты не думал, что связи смогут защитить тебя от твоих... преследователей? — Так уж защитить? — мрачно усмехаюсь. Я думал, конечно, и справедливо имел сомнения. Я мог бы найти защиту от считальцев, но не от Него. Бесполезно пытаться. Хотя... по-настоящему полезных людей не купишь за деньги. Только за годы. Семьдесят семь лет — капля в море, если смогу добыть больше. Потратить немного для дела не так уж и страшно, наверное. Жизнь ожидает долгая. Размышляю об этом, пока поезд начинает разгонятся — до пункта назначения, наконец-то. * * * У двуединой монархии было, конечно, два сердца. Вена и Будапешт, Будапешт и Вена, связанные одной больной кровеносной системой — народов и культур. Теперь никакой Австро-Венгрии не существует, однако сердца все еще бьются. Много воды и крови утекло. Может, поэтому называть Вену красной точнее. Правильнее. Долгое время ее называли иначе. Улицы горят под ярким закатом. Не так жарко, как в Авиньоне. Красная — потому что социалисты правят Первой Республикой на костях, оставшихся от монархии после войны. Много режимов сменилось. Век революций... Вена отличается, помимо всего прочего, стабильностью. По крайней мере, Веной она остается в каждом варианте Историй, если вообще верить в Истории. Я все-таки верю. Мне кажется. Стоит сойти на станции и приглядеться, как череп наполняет тошнотворное чувство. Чувство неправильности. — Ален? Ты побледнел, — вежливо сообщает Георгиу, закуривая. У него в руке чемодан. В чемодане оружие и какая-то дрянь, которую он собирается продать в Лондоне. Не знаю. Не интересовался. Меня мутит, и Орсолину, может, тоже, но она вся как огонек, блуждающий по миру. Сама себя греет. А меня ничего не греет. Я сам не свой после сна о железных дорогах, потому что — в том сне я был не один. Бегущие по шее мурашки не соврут. Слишком хорошо помню, как взгляды ощущаются на коже. Такие сны — знак, что я двигаюсь, шагаю... к цели? К чему-то, что все еще слишком пугает. Не могу так. Не сразу. Нет во мне верности. А в Вене нет цельности. Очень красивый город. Изборожден шрамами. Голова кружится. — Видишь, да? — глухо спрашивает Копательница. И я вижу. Война Червей случилась не с нами. Вернее: с нами-не-нами, в других Историях под нашим-не-нашим солнцем. Однако Вена везде одинаковая, как обелиск посреди океана, и следы этого ужаса видны даже здесь, словно мерзость проела насквозь пласт реальности. Шрамышрамышрамышрамы, но в этом городе не исчезали дети, не болели животные, не просыпались от одинаковых кошмаров люди. В этом городе тысячи некогда состоятельных жителей выживают за чертой бедности, а умирают только если от испанки и туберкулеза. Нечего так пялиться. Обычное дело для нашего времени. взгляд, Форман на тебя с м о т р я т Теперь часто думаю, что эта сверхъестественная способность улавливать слежку за собой не раз меня выручала. Так всегда было? Наблюдательность остра, как заточенный нож. Я слишком пристально разглядываю ближайший фонарный столб, шатаюсь, будто пьяный, пытаясь справиться с... ощущениями. Краем глаза вдруг замечаю темное пятно среди толпы: седая женщина в черных одеждах наблюдает за мной с противоположной стороны широкой улицы. Мы встречаемся взглядами. Она улыбается. Группа молодых людей проходит мимо, скрывая ее от меня на секунду, и в следующую на том месте уже никого нет. Напряжение, едва не паника скручивается в узел в животе. Я прижимаю кулак к груди, снова. Дышу размеренно. Орсолина жалуется на странный запах. Чуть больше задумайся — поймешь, что это запах гниения, но то выдумки. Наш мир цел. Пока что. Георгиу уводит нас от вокзала, оглядываясь. Заразился нервозностью. Не говорю ему, кого видел минуту назад. Ни к чему это. Шагаю, глядя под ноги, и кусаю губу до крови. Плохо. Плохо. Не рассчитывал, что Лигения узнает обо мне так быстро. Ха-ха, во всем надо видеть плюсы? Теперь ее не придется искать самому?.. Совсем не смешно. Сердце бьется быстро-быстро. Я уверял, что не струшу, однако первое желание — бежать из Вены подальше. На другой конец света. Хватит, тебе не кажется? Далеко собрался бежать? Ей, возможно, просто интересно. Она, возможно, будет ждать меня, если я начну искать встречи. Я ведь здесь за этим? может мне это и нужно За помощью. Старыми знакомствами от моего Врага не отвяжешься, и Он точно не догадается, что я буду искать помощи у... таких существ. на войне все средства хороши, а, Кемаль? Георгиу ищет нам комнаты для проживания почти четыре часа. Все гостиницы заняты: богатыми беженцами и беглыми из России генералами. Я не против ютиться в ночлежке, не впервой, но контрабандист на мое предложение только крутит пальцем у виска. — А я вам на что? Солдафон! Уже за полночь мы заползаем в отвоеванный руганью и переплатой номер неплохой гостиницы. Комнаты две, кровати три. Роскошь. Я устал. Валюсь с ног. Жалкая мысль все равно мелькает — не спать как можно дольше, чтобы больше не застревать в страшно не-одиноких снах с невидимой опасностью лицом к лицу. В итоге действительно не сплю. Безучастно смотрю в белый потолок и сжимаю рукоять Эбрехеля, раздумывая: хватит ли мне силы духа, чтобы действительно попросить Лигению о чем-то? С прошлой разговаривать не понадобилось, а с этой, к сожалению, придется. Хватит ли мне силы духа уснуть и принять, что войну так просто не закончить. Не ту, которая была начата с предательства. скажи, Форман тебе разве хочется? * * *