26. На самом кончике лезвия

* * * Там, где умирают солдаты, Многокрылые слетаются, чтобы полакомиться. Вечно голодные. Любопытные. Там, где умирают герои, Многокрылые слетаются, чтобы забрать душу. Это не смерть. Многокрылые не выбирают, кому служить. Для них нет никакой разницы, наверное — конец ведь у всех одинаковый. Смерть, она… живые люди им не интересны. Я знаю. Часы, Имена… все требует жертвы, потому что человек совсем немногое может отдать. Себя, разве что. Достаточно ценное, чтобы держаться изо всех сил — свое существование. Хм. — Георгиу, — я хрипло кашляю, не открывая глаз, и мужчина прерывает свой монолог. — М-мм? Рукоятка ножа шершавая. Приятная. Привычная. …у Многокрылых крыльев всего пара, как у обычных птиц, но они огро-о-омные, как стоящие на задних лапах Altdeutsche Schäferhunde. А еще они летают, отдыхают и нападают всегда вместе, стаями, сливаясь в одну монструозную многокрылую кучу. Тут нет никакой загадки. После них на земле остаются лишь кровь, обломки костей и клочки волос. В воздухе звенит оборвавшийся крик… — Георгиу, слушай, — я все-таки поворачиваю голову и вглядываюсь в полутьму, в сидящего на кровати человека. — Ты так и не сказал. Зачем тебе в Лондон. — Я говорил. — Что же можно продать человеку похуже Тараскона? Я сижу на подоконнике, свесив одну ногу наружу, и кручу между пальцев любимый ножик, пока контрабандист разбирает свои вещи. Время очень раннее. Все окрашивается этим ненормальным оттенком синего, которого на земле не бывает — только в небе, в определенные мгновения после закатов и перед рассветами. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но зарево разгорается, распускается широким, во весь горизонт, полыхающим цветком. Воздух искрится. Это уже не ночь. Восход, когда мир чист. Зеркальная гладь небосклона и не совсем здорового разума. Моего. Мы оба не спим: Георгиу недавно вернулся, уставший, но довольный, после какого-то своего дела, а я с вечера не мог найти себе места, утопая в тревожности, поэтому пришел к нему — так, составить молчаливую компанию. Он был рад. Ему лишь бы о политике поболтать; я даже не слушал, думая о… всяком. По крайней мере это отвлекало меня от навязчивого желания пойти наконец наточить тот чертов нож, который так нервировал меня прошлым завтраком. Желание это настолько яркое и чужеродное, что в животе скручивается тошнотворный узел. Не хочу. Не поддамся. Не снова. Георгиу качает головой: — Понимаешь, у меня есть одна книга, которую, м-мм… немногие оценят по достоинству. Я смотрю на него, не моргая. Он вздыхает. — Орсолина вряд ли оценит. И ты тоже. — Я? Мы не так долго знакомы, чтобы ты разбирался в моей работе, — уж кто-кто, а я смогу оценить. Криво улыбаюсь, отворачиваясь к улице. Редкие машины шуршат по широкой мостовой. Здание через переулок погружено в резкие тени. Людей на улице не видать в пятом часу утра. — Это правда, — соглашается Георгиу. — Однако в Лондоне я знаю человека, который отдаст за нечто подобное целое состояние. — Покажешь свое «нечто»? — С каких пор ты стал таким любопытным? — он улыбается мягко, не злится, не защищается. Я спрыгиваю с подоконника в комнату, подхожу ближе, сажусь рядом. — Представляю вещи, за которые можно отдать состояние. Моя паранойя говорит мне интересоваться. Паранойя, конечно, имеется, но она лишь поддакивает заливающему с ног до головы раздражению. Злости так много, постоянно, где-то на фоне, что я в ней… теряюсь. Не хочу поддаваться, не хочу, а кто меня послушает? Ненавижу быть на виду, ненавижу слежку, а еще с некоторых пор ненавижу, когда от меня что-то прячут. Не могу смириться. С чего бы должен? Обязан кому-то? Георгиу видит недовольство в моих глазах, и все еще помнит про нож в моем кармане. Возможно, поэтому он сдается. Возможно, ничего он от меня и не прячет, но довольство собирается в затылке приятными мурашками. — Вот… смотри уж. У Георгиу много безделушек, много денег и сигарет. У него есть серая дорожная сумка, внутри — с десяток книг. Одну он аккуратно передает мне. Она выглядит дорого: черная, нет… темно-бордовая, с геометрическими узорами на обложке и твердым красным переплетом. Она обмотана целлофаном. Я взвешиваю ее тяжесть на руке и сглатываю, когда ощущаю тепло. Утробное, нежное, растекающееся по ладони. От книги только что пульса нет. Похоже на… — Черт, Георгиу, — сжимаю зубы, хмурюсь. Нервы шалят, не может же каждый нужного цвета предмет напоминать мне о мясе. нет такой фобии? просто слабость хватит ныть, Форман — Я купил ее на аукционе за гроши, — поясняет контрабандист, потом замолкает. Наблюдает за мной с полминуты и, печально хмыкнув, ерошит мои волосы. Я вздрагиваю. — С чего ты решил, что она ценная? — спрашиваю, подозрительно щурясь. Георгиу ведь не воспринимает ничего, никакого влияния. Для него это обычная книга. — С того, что она написана на фучинском. Я знаю только одного человека, способного прочесть ее без перевода. И он ждет меня в Лондоне. С молчаливого разрешения медленно снимаю целлофан, дотрагиваюсь до обложки. Отвращает до дрожи, но все же открываю: все равно я не знаю фучинский. Это должно быть безопасно… некоторые книги лучше не читать в принципе. Меньше знаешь, крепче спишь, действительно, особенно если информация связана с Чашей, а я осознаю, что держу в руках. Не узнать это влияние невозможно. Но фучинский — очень древний язык, как глубинный мандейский: малораспространенный, сложный для понимания. Язык ведьм. Где-то в Италии они жили, рядом с теперь затерянным озером. Первую страницу заполняет сплошной текст, больше рисунки, чем символы — на буквы совсем непохоже. На слух будто царапанье крыс, а на вид изящно, плавно и мягко. Фучинский как-то напоминает все языки сразу и ни один одновременно. Немного латынь, а в латыни я не силен. Относительно безопасно. — И кто… может это прочесть? — я поглаживаю странное письмо пальцами, отдергиваю руку: книга в самом деле как живая, брр-р. Характерный для фучинского символ — круг с точкой внутри, часто встречается. Сколько ни листай, не появится ни одного изображения. — Одна любознательная особа. Вероятно, вы увидитесь, если нам по пути. Даже представлять не хочу, о чем рассказывает эта книга. Названия не расшифровать, а у Георгиу я не спрашиваю, от греха подальше заворачиваю обратно в целлофан и откладываю. Контрабандист сжимает мое плечо: — Ну, теперь доволен? — Ага… более чем. Орсолину будить не нужно. Она всегда просыпается сама, когда солнце забирается достаточно высоко. Так уж выходит. Она полна энергии, а я, наоборот, норовлю упасть лицом на столешницу. Тревога не уходит. Эта натянутая струна в сердце, напряжение. * * * Многокрылые кружат над местами сражений, словно стервятники. Свист мечей и запах крови манит их, как лампа манит насекомых. Я видел. Они любят людей. Люди придумали войну. Люди, в отличие от них, понимают концепт жестокости. А еще люди умирают. Мертвых солдат они любят больше, чем живых инвалидов. свист меча звучит как слова режет под веками острыми вспышками звучит как Губы подрагивают — не уверенные, что стоит растягиваться в улыбке. оберни-ии-ись Город Белизны наваливается на меня всей своей тяжестью, мутит рассудок. Я стою на перекрестке, подпирая стену ближайшего дома, и вглядываюсь в толпу. Дым от сигареты жжет язык и горло. Почему я так много думаю о Многокрылых? Думаю о Лигении, что притаилась где-то в Вене. Она… не следит, но наблюдает, весь город укрыт темной тучей опасности и ожидания. Волосы встают дыбом, за спиной постоянно слышатся торопливые шаги, если только Орсолина не согревает своим присутствием. Но сейчас я один. Как всегда. Ищу себе проблем… злюсь. Заламываю запястья до хруста — руки чешутся разбить кому-нибудь лицо и получить удар в ответ. Страшно. Это страшно, а я совсем не боюсь. Больше нет, кажется? Я ковыряюсь в своей незаживающей ране кончиком ножа, когда нет свидетелей. Помогает сосредоточиться. С Лили было бы проще, но и у меня остались связи. Память — я знаю, какими улочками нужно ходить, чтобы натыкаться на места собраний. Культисты и преступники редко меняют их, если не попадаются, потому что ценят стабильность. Клубы по интересам существуют на любой вкус, любой Час, однако меня интересуют бары с очень крепкими дверьми и глубокими подвалами. Один такой держал мой знакомый, по пути через Шенлатернгассе, в самом конце темной извилистой улочки. Я направляюсь туда. С Лили было бы проще, но я и сам сумею обеспечить себе заработок. Удовлетворение потребностей? В этот момент деньги меня едва ли волнуют. То, чего я хочу. Заболевшим сердцем жажду, поддаюсь. За жестокость хорошо платят те, кто ее придумал. Только людям она и нужна. Так странно. Орсолина тоже всегда удивлялась. — Из всех возможных вариантов ты выбрал этот! Показательно. Обшарпанная дверь воткнута в грязную кирпичную стену. Она ведет в темный коридор, к еще одной обшарпанной двери. Причудливые символы выцарапаны на дереве, напоминают мушки прицелов. Их я тоже помню, а вот бармена в летах — нет. Моего знакомого не видать, однако старик смотрит на меня так, будто узнаёт. Он худой, весь какой-то угловатый, резкий, высушенный и очень, очень злой, как самодельный кинжал. Его взгляд темнеет, когда я приближаюсь. Я говорю: — Здравствуй. И он скрипит мне в ответ: — Ну, доброго времени. Посетителей в зале почти нет в разгар дня, кроме самых последних пьяниц. Я усаживаюсь за стойку, ничего не заказывая. Он протирает стакан. — Мне бы заработать, — начинаю, невинно скребя ногтем по столешнице. — Я не местный. — Не в том месте ищешь работу. — Да нет, думаю, как раз в том. Он глядит на мою ухмылку, сжимает кулак. У него там оружие, под столом? Мысленно целится в мою голову. — Я вел дела с хозяином этого места. Лет… пятнадцать прошло. Обещания длятся дольше. Прошлый хозяин ничего мне не обещал, правда, но откуда этому знать? Теперь он тоже улыбается — жутко, насмешливо. Смотрит, как на старого знакомого. — И на чем собрался зарабатывать? — в гнилых зубах черные провалы отсутствующих. — На своих навыках, — довольно прикусываю губу, ощущая необычную для себя решимость. — В нашем новом мире особо не… п̶о̶р̶а̶з̶в̶л̶е̶к̶а̶е̶ш̶ь̶с̶я̶ повоюешь. От мимолетной мысли мгновенно бросает в дрожь. — Откуда вы только беретесь, — старик смеется, как если бы старый механизм заклинил. — Что ж. Он механически щелкает чем-то вне моей видимости, но то предохранитель, я не спутаю. Пока в безопасности. — Ты можешь заплатить чем-то большим. Я в курсе. Жизнь — единственная ценность для человека. Иронично. Я даже не удивлен. Я киваю и снимаю с плеч рюкзак, чтобы достать бумагу и чернила. Один год, если так подумать, сколько дней? Минут? Секунд? Разве это стоит того? Но в этом городе я больше ни одному месту не доверюсь, а старик вышвырнет меня отсюда, если попытаюсь предложить что-то другое. Его правила. Его сделка. А мне это нужно, до зубного скрежета. Пока решимость не растаяла. Поэтому я оставляю ему залог, а он говорит мне приходить вечером. — Ближе к десяти, — если поточнее. — Сегодня подходящий день. Я на тебя поставлю. — Часто вы тут такое устраиваете? — Хм, да. Довольно часто. Его оскал меня веселит и нервирует. Мы даже не представились друг другу. — Увидимся, парень. Устроишь шоу? — он хлопает меня по плечу, выпроваживая. Мне нужно предупредить Орсолину, а в гостинице ее нет. Приходится искать по всем окрестным рыбным ресторанам. Она радуется, трясет меня за локоть: — В десять? Конечно, я пойду с тобой! В часы ожидания мне нечем заняться, и поэтому я все же затачиваю тот раздражающий нож. Георгиу застает меня за этим занятием и прикрывает дверь, ничего не говоря. Я смеюсь. Я смеюсь. Я случайно оставляю на себе порез, пока ковыряюсь в ране — лезвие соскальзывает чуть дальше положенного. И кровь течет по моей коже. И я не боюсь. А когда приходит время, наматываю бинты на кулаки. Теперь-то я знаю, что бываю кровожадным. Сны о ножах такая мелочь по сравнению с… Подвал достаточно глубокий, чтобы никто не услышал криков, и достаточно просторный. Все вокруг серое и так, или мир выцветает? Я выдыхаю пар изо рта. Я здороваюсь со стариком, киваю подоспевшей Орсолине, замечаю своего противника. Шагаю. Шагаю. Шагаю. Звуков нет. Я не оглох, просто никто ни за кого не болеет. Не та публика. Эта публика смотрит жадно, слишком пристально. Если не прольется кровь, они расстроятся и, может быть, отыграются на мне. Из разочарования. Старик наверняка много чего пообещал. У меня есть цель. По спине бежит дрожь. Я все еще в рубашке, хотя это, наверное, будет ее последним вечером, но я не могу показать им шрамы. Только не те шрамы. Я и зеркалу их не показываю, потому что… не время, не место заткнись, дурак перестань думать реакция быстрее мысли С реакцией у меня все в порядке. Понимаю, что стал даже быстрее — когда ухожу от удара сразу после сигнала начинать бой. Меня учили. Меня учили, что честно дерутся только самоубийцы, поэтому я пытаюсь выбить цели сустав. Промахиваюсь. Получаю по лицу. Это не Лили организовывала, тут нет ринга, но есть его подобие. Мы с целью кружимся в нем, как… звери. Я быстрый, но и он тоже. Он чуть слабее меня. Не так больно бьет. Я думаю: ну, давай, мы же тут до первой отключки застряли. Или до первой смерти. Ударь посильнее, так тяжело на душе, вынести этого не могу. Хочу улыбаться, а не выходит. Смеюсь надрывно, хрипло, а потом замолкаю, когда кровь из рассеченной брови заливает глаз. Больше изо рта не вырывается ни смешка, лицо застывает ледяной маской. Мое лицо. У цели испуганные глаза. Молодой парень. Почему я называю его «целью»? Так уже случалось, когда… Промедление стоит мне удара в челюсть и прикусанного языка. От железного привкуса в голове что-то щелкает. Я бросаюсь вперед, хватаю, кидаю. Делаю так, что после падения цель не встает. Стою неподвижно, жду следующего, пока тело уносят. Х-х-х… Х о л о д н о. Фокус смещается. Второй еще медленнее первого. Пустота в голове говорит, что это смешно. Третий сильнее. Четвертый… Нужно продержаться дольше, чем в прошлый раз. Задыхаюсь от удара в живот, кашляю. Ставлю подножки, захожу за спину. Есть только победитель и проигравший, какая вообще разница? Этого все равно недостаточно. Недостаточно. Не-дос-та-точ-но. Жгучая потребность растворяется во мне, в крови с кислородом — в той, что я проливаю на пол. Тонкая грань клинка, мое восприятие, угроза, серый, холодный мир. И я понимаю по-настоящему. это и есть Совражество Снова не справляюсь, не дохожу до конца: последняя цель сильная, раздраженная, чуть не ломает мне руку в захвате и бьет в висок так точно, что голова звенит колоколом, а зрение раздваивает предметы. Не могу продолжать. Ноги еле держат. Все тело болит. Мятая рубашка и бинты на кулаках в красный брызгах. Денег выдадут с надбавкой: за то, что долго держался и половину подвала залил кровищей. Я говорю: — Хороший бой. Голос абсолютно неживой, механический. Орсолина помогает добраться до гостиницы, поддерживая под локоть. Меня медленно отпускает напряжение, ожидание битвы. Наконец-то спокойно, так, как нужно. Правильно. * * *