27. Ближе, чем когда-либо

Это и есть С о в р а ж е с т в о. Теперь понял? Адреналином в крови вместе с ненавистью растечется то, чего так не хватало. Смысл? Намерение? План? Ориентир? Х-х-х-х-холодно. Как-то проник в голову, пролез через глазницы: запах прелой листвы. Легкая сладость гниения. С о в р а ж е с т в о — особое слово, которое адепты используют для обозначения бесконечной битвы Часов Грани. Что-то на самом кончике лезвия, яркое, острое. Острота звучит, как война, а война звучит, как Совражество. Намерение. План. Ориентир. Моймоймоймой, теперь мой? Как и все считальцы, я старался этого сторониться. Слишком близко. Слишком опасно. Но… сейчас… Всего лишь сон. В этот раз решимости хватило, чтобы переступить какой-то предел — ржавеющий глубоко внутри, сдерживающий, как цепь на шее. Вэтотразвэтотразвэтотразвэтотраз. Совсем не больно. Даже не страшно. И почему я так долго ждал? Яркое, белое солнце, которое не греет. Хрустящий лед под ногами. Я уже был здесь? Небо похоже на осколок стекла. Не-нас-то-я-ще-е. Из раны льется, льется, льется, льется бесконечным алым потоком — из косого пореза на ладони столько крови, словно задело артерию. Все залито ей, пахнущей тлеющими спичками, разложением и п-о-р-о-х-о-м. До отвращения знакомо. Все залито ей, и что-то искрит за глазными яблоками прямо по нервам, как оборванная линия передач. А дышать вовсе не обязательно. Всего лишь сон, верно? Понимаешь? А-а-а-ле-е-е-ен С кем разговариваешь? Разве ты тут Не один? Половина лица онемела. Щека опухла, и под глазом наливается цветом огромный синяк. Что-то со зрением. Тело ноет от напряжения. Мне так… хорошо. Я говорю: — Чтобы забрать чужую жизнь, нужно отдать часть своей. Старик пристально смотрит, сжимая в руке пистолет. Маузер, девяносто шестой, мне знаком — рукоятью, будто для метлы, а не для оружия, и квадратной коробкой магазина. Отмечаю это походя, какой-то долей сознания, и дергаю краешком губ в подобии улыбки. Смешно, почему-то. Я говорю: — Один год. Услуга за услугу. И старый солдат вторит мне эхом: — Услуга за услугу. Небо похоже на стекло. Большую часть времени. Просто мое наблюдение — потому что оно не живое. Кровь на моей ладони — живая? — из старой, впечатанной в кожу тысячей одинаковых ритуалов отметины. Кровь похожа на зарю, а заря похожа на рану. Вскрытое штыком небо заливает себя оранжево-алыми внутренностями, когда люди просыпаются. Холод ложится на плечи тяжелым одеялом и щекочет шею. Здесь, в баре на Шенлатернгассе, еще холоднее. Я отдаю плату за подаренную возможность поучаствовать в бою, и человек с потемневшими, злыми глазами расплывается в довольной ухмылке. — Заходи еще, Форман. — Конечно, — пожимаю плечами. — Много крови. Такие драки нравятся людям. — Конечно. — Если выживешь? В последние годы бойцов не хватает. Сам понимаешь. К-о-н-е-ч-н-о. Я чиркаю зажигалкой. Я вспоминаю, что не представлялся этому человеку, и мои пальцы подрагивают. Он едва двигается: облизывает тонкие, обветренные губы, как жадный до убийства безумец. А у меня в голове пустота. Когда остатки бумаги сгорают и пепла не остается, я ухожу, считая шаги. Раз-два-раз-два-раз-два, на разум опускается туман. Заря действительно похожа на рану. Вена такая яркая: улицы почти сияют под солнечным светом, когда облаков нет. Что-то со зрением? Это уже не сон. В последнюю ночь, после драки, меня мучило что-то. Что-то ледяное и ужасно неотвратимое, как ударная волна после взрыва. В голову врезался свист воздуха, металлический звон на грани слышимости — давление в черепе и всепоглощающая тревожность, невозможно терпеть. А сейчас отпустило наконец. Дышу размеренно, вдавливая кулак в грудь; сердце бьется ритмично, уверенно, правильно. Ни капли не страшно. Все хочешь убегать, Ален? Раз-два-раз-два-раз-два, неестественно-медленный марш. Суставы едва гнутся. Эмоции остывают, притупляются, благо, в ранний час никто не идет мне навстречу и не может увидеть мое лицо. Потустороннее внимание сверлит точку между лопатками пристальным взглядом. Не стоит, все же, оставаться в одиночестве. Орсолина предлагала проводить, а я… отказался. До сих пор, должно быть, не в своем уме. Недружелюбный город давит, Белизна так и норовит зайти за спину, послать по коже мерзкие мурашки. Но я… Даже гнилостного аромата не ощущаю. Впервые шагаю по этим широким улицам и не вздрагиваю. Хм. Рассвет наполняет мир, словно большую тарелку, и стены отбрасывают длинные тени. В них нечто прячетсяпрячетсяпрячетсяПРЯЧЕТСЯ я засовываю руки в карманы, оборачиваюсь через плечо и широко ухмыляюсь. Что-то со зрением, определенно. * * * Странное, острое состояние мыслей. Все проходит, и оно пройдет: нет угрозы. Нет преследования. Горячая вода смоет остатки адреналина и оставит меня измотанным, еще более нервным, чем обычно, однако эти ощущения я вряд ли забуду. Не смогу… не… ближе, чем когда-либо Рана на шее уже превратилась в струп; я поскребываю корочку ногтем, сидя на подоконнике. Это отвлекает от других травм, совсем свежих, разукрасивших мою кожу кровоподтеками. Хороший бой. Действительно. Солнце катится катится катится по небосклону, ночь преследует его. На улице прохладно, назойливый ветер путается в занавесках. Георгиу вздыхает каждый раз, когда я беру гитару и начинаю играть — вперив взгляд в стоящую на крае стола статуэтку одетой в ярко-красное платье девушки. Он говорит: — Мне кажется, тебе не стоит идти в таком виде. Полицейские захотят подойти. Отвечаю, усмехаясь: — А я думаю, самое время. Орсолину все равно ждать не хочется. До ближайшей барахолки целый квартал, и моя одежда вправду выглядит не лучшим образом. Надвинув восьмиклинку пониже на глаза и жалко сгорбившись, можно отвести от себя большую часть чужого внимания. Заработанных денег хватит и на новую рубашку, и на серую рабочую куртку, и на еще одну пару разношенных сапог. Старое только выбросить теперь: когда наконец переодеваюсь, чувствую себя другим человеком. В хорошем смысле. Оставшихся шиллингов достаточно, чтобы купить нечто по-настоящему полезное. Люди толпятся на тротуарах, держатся за головные уборы, чтобы их не унесло. Колонны машин и солдаты движутся по дорогам к площади — что за событие? Затеряться среди этого хаоса просто, так спокойнее, слежки не ощущается. Я проталкиваюсь в нужном направлении, срезая по подворотням и узким переулкам. Маленькая антикварная лавка сегодня не ждет посетителей. Пахнет все так же: затхло и пыльно. Сильный порыв ветра едва не захлопывает за мной дверь; я здороваюсь с опешившим продавцом. Он помнит. Он не ожидал увидеть меня снова. Тяжело дыша, устав от давки и суеты снаружи, интересуюсь: — Все еще продаете винтовку? Ту, «охотника на львов». Синяк под глазом неприятно пульсирует. Какое-то предвкушающее волнение сворачивается под ребрами, когда мужчина качает головой и указывает на прилавок. Оружие стоит, прислоненное к стеклу. Старое, но аккуратное, почти идеальное. Морозит кожу цевьем, когда оказывается в руках, и так удобно упирается прикладом в плечо, что… погоди, Форман Я мотаю головой, выходя из транса. Продавец наблюдает из-за стойки, нервно топчась на месте. Похоже на то, что случилось с гитарой: какое-то потустороннее влияние и мое желание. Не могу отвести взгляд и разжать пальцы. Не в состоянии. Совсем. Воспринимается как-то иначе: сильнее пахнет железом. Потрепанная вещь, но такая опасная. Н у ж н а я. — Забирай, парень. Вряд ли ей заинтересуется кто-то еще. — Почему? — Кому ж нужна винтовка, из которой нормально не постреляешь? Я беру покрытый слоем ржавчины шарик, и кручу, рассматриваю. На современный патрон вообще не похоже. Если не считать будто бы из ниоткуда взявшийся запах — причудливый узор и преломление света на гладкой поверхности. Бронебойность снаряда, благословленное разрушение. Пятиконечный символ наделяет оружие странными свойствами. Я вспоминаю, сколько раз за свою жизнь видел солдат, считавших его талисманом удачи. Никаких шиллингов не жалко. В голове крутится: три шанса, всего три, пока мужчина упаковывает патроны в бумагу. Он застегивает песчаного цвета чехол на винтовке и дает мне расписку — оружие небоевое. Жандармов все равно следует избегать. Я ухожу из антикварной лавки воодушевленным и даже веселым. На губах играет улыбка. п о г о д и п о с т о й Шествие на улице перерастает в стычку, крики звучат громче. Откуда-то из-за угла несет горелым. Сматываюсь с места проишествия, пока оно не имеет ко мне отношение. Гостиница не исчезла, осталась под своим адресом. Хм. Из груди хрипом вырывается полубезумное хихиканье, когда я вваливаюсь в номер. — Георгиу! — говорю. — Как я выгляжу? — Ужасно, — он отвлекается от газеты, чтобы оценить мой помятый вид. — Как тебя не забрали в участок? Похож на типичного демонстранта. — Умею быть незаметным, — снова смеюсь. Контрабандист смотрит на меня, как на сумасшедшего. До поздней ночи разбираю и собираю винтовку, чтобы проверить ее устройство. Привычные, монотонные действия, которые помнят руки: зажать спусковой крючок, вынуть затвор, выкрутить винты, отделить шомпол, ударно-спусковой механизм. У Георгиу найдутся нужные инструменты. Магазин непривычный, в ствольную коробку не вставишь обойму, да и зачем она, когда патроны такие… Получится быстро перезарядить и с закрытыми глазами, ничего сложного. Удивительная конструкция… Все детали блестят, как новые, только что смазанные. Я с интересом хирурга копаюсь в них, пока на себя непохожая, донельзя осторожная Орсолина не заглядывает через плечо. — Полезнее ножа, — одобрительно кивает она. — Всего три выстрела, — недовольно цыкаю, вталкивая пружину обратно в гнездо. — И после ни на каких львов не поохотишься. Не представляю, где достать такие… боеприпасы. Знаешь, из чего они? Я протягиваю женщине бумажный сверток. Та не колеблется, но берет его так, словно может обжечься. Напрягшись всем телом, шипит сквозь сжатые зубы: — З-з-знаю. Прикрыв глаза, принюхивается: — Таенитовое ж-ж-ж-желез-з-зо… Будь она кошкой, ее шерсть встала бы дыбом. Я вздрагиваю, когда сильная рука сжимает мое плечо, как тиски. — Убийца монстров. Опробуешь на своем Враге. — Таенит? Железо и никель? — Еще кое-что. Она решает сказать: иногда эти маленькие шарики откапывают вместе со скелетами необычных существ. От Европы до Индии, от города до города. Таенитовое железо называют метеоритным, потому что гораздо чаще его берут не из земли, а из космоса. Что-то в сплаве составляющих его металлов очень хорошо умеет убивать. Кто бы подумал. Сглатываю. Прикусываю губу до крови. Заканчиваю собирать винтовку под надзором Копательницы, застегиваю чехол, прячу под кровать. Ложусь и засыпаю на удивление быстро. Теряю равновесие, когда мир клонит в пустоту, и скатываюсь в самое ее сердце, чтобы… …слушать стук своего — уверенный стук. Размеренный стук. Под свист воздуха и лязг ударов наточенных лезвий. Хорошее сочетание. Никогда раньше не замечал… * * *