28. За чертой

…действительно. Никогда раньше не замечал. Насколько это закономерно. То, чего я хотел. То, к чему я пришел. Словно шестеренка встала на место. И в груди все работает, как часовой механизм. Бьется неумолимым сердечным ритмом: намерение, план, ориентир. Да-да-да-да! Мушка прицела, застывшая указателем на чужой голове. Темная фигура расплывается на фоне плавящегося заката; высокий человек, будто почувствовав опасность затылком, начинает разворачиваться. Ме-е-едленно. Мои пальцы подрагивают. еще чуть-чуть потерпи еще немного Невероятной силы порыв, жгучее желание разнести черепушку в кровавое месиво едва не вырывает из горла стон. Намерение. План. Ориентир. Все вместе — на мушке приросшей к рукам винтовки. Человек поворачивается, поворачивается, поворачивается, смотрит на меня сияющим желтым глазом, и холодная злоба затапливает нутро, переливается через край. — Мне казалось, я обучил тебя лучше. От-вра-ти-тель-но, эта ухмылка — шрам в сознании, блестящее лезвие: остротой колет в груди, ускоряет сердцебиение. Я стреляю сразу же, задыхаясь от ужаса и сладкого удовольствия; отдача бьет в плечо, в один миг — все кончается. Я просыпаюсь прежде, чем пуля достигает цели, вдыхаю слишком резко, начинаю кашлять. В комнате холодно, так холодно, сквозняк гоняет ветер из открытого окна в открытую дверь. Мне хочется кого-нибудь придушить. почему же ты злишься? потому что… Как вскакиваю с кровати, так и заваливаюсь на нее обратно с болезненным стоном. В голове звенит. * * * Звенит оружие в моих руках. Закономерно. Ожидаемо? Эбрехель вздрагивать не может, значит, дрожь — моя. Напряжение в мышцах, замороженные эмоции. Я сижу на кровати и, поджав искусанные до крови губы, гляжу в пустоту перед собой. До белеющих костяшек сжимаю пальцы на рукояти меча. Тревога порастает корочкой льда, когда дыхание замедляется. Восходящее солнце, мутная точка за облаками, совсем не греет. Мир замирает. И я думаю, замерев. Думаю. Каким должно было быть мое путешествие. побег? нечто большее? иной путь Хм. Неотвратимость ударной волны. Кажется, Орсолина говорила мне, что я буду сомневаться. Конечно, я буду сомневаться. Я всего лишь хочу оставаться осторожным. Это так плохо? Это моя жизнь? Значит, п о б е г. Ален Форман. Больше не считалец, давным-давно не наемник, но тогда… кто? Преступник? Предатель? Вероятно. Солдат?.. Солдаты сражаются, а Ален Форман только у б е г а е т Бежитбежитбежит, прячется и бесконечно боится. Б о и т с я? Плохой солдат. Да и как человек — так себе. Какой же тогда во всем этом смысл? Я думаю, замерев. Думаю. О том, что, в общем-то, у хитрого и осторожного Алена Формана никогда не было плана. С м е ш н о? Кто-то, бывший Аленом Форманом, не подписал бы себе смертный приговор, испугавшись боли. Спина покрывается мурашками, мерзкий озноб заползает в шрамы, добирается до каждого глубокого рубца на коже, заставляя вздрагивать, и я откладываю Эбрехель. Я поднимаюсь с кровати. Я шагаю. Расстегиваю рубашку на удивление хорошо слушающимися пальцами, встаю у зеркала, разворачиваюсь, едва-едва заставляя себя, оглядываюсь через плечо. Смотрю. Смотрю. Становится так невыносимо-больно, пульсация горячей волной бьет в мозг, отдает эхом где-то за глазницами, и я со стоном прячу лицо в ладонях. Ледяная корочка трескается. От быстрого дыхания кружится голова. неблагодарный щенок потом скажешь спасибо боль — учит? Верно. Боль научила меня. Убегать. Боль научила меня убегать. Разве я плохо усвоил урок? От удара зеркало не разбивается, но вибрирует — почти ощутимо в воздухе и на коже. Это приводит меня в чувство, и я вдавливаю кулак в грудь, чтобы остановить приступ. Замираю, думаю. Прекрати истерику, Форман! Помнить о снах и шрамах не хочется, в любом случае. Я трясу ноющей рукой, как если бы опрометчиво прикоснулся к горячему чайнику. Я надеваю рубашку. Сжимаю зубы. Беру Эбрехель снова, взмахиваю на пробу, ни во что ни целясь. Удо-о-обный меч, такой легкий. Будто сам направляет хозяина, подталкивая, требуя, вперед-вперед-вперед! Интересно, что смертоноснее, его клинок или пули из таенитового железа? Хм. . . . Удивительно, что нечто такое яркое и заметное, как солнце, может потеряться на небе. Оно ведь у нас, людей, единственное. Это внушает определенный оптимизм. Глупая мысль. Облака слишком светлые, чтобы превратить день в вечер, но достаточно густые, чтобы спрятать целую звезду. Несутся куда-то, стремительные. Когда Орсолина заходит в комнату, я абсолютно спокоен. Она приносит мне лед, и я прижимаю его к синяку под глазом. Сижу на подоконнике, наблюдая за тем, как она аккуратно раскладывает свои немногочисленные вещи. От резких звуков я не вздрагиваю. — Где Георгиу? — спрашиваю. — У себя. Все еще спит. — женщина пожимает плечами. — Он уже готов уезжать? — Спроси у него сам. А что, мы куда-то торопимся? Вздыхаю, смотрю на улицу. Дома выстраиваются в линию, уходят за поворот, а между ними снуют странные тени. Их непросто заметить: если быстро перевести взгляд, что-то темное мелькнет и тут же исчезнет на периферии зрения. Жуткое, все же, место. Сердце Европы. Одно из. Мы скрываемся здесь, на виду, от… — Мне вправду, — тяну неуверенно, выстукивая на колене нервный ритм. — Нужно закончить одно дело… — Что же тебя останавливает? — сразу понимает проницательная Орсолина. — На этот раз. Сжимаю пальцы — ногти впиваются в кожу сквозь ткань. — Я… С Эбрехелем я практиковался с полчаса, может, с час, и оставил его, когда от повторяющихся движений начали ныть предплечья. Не сдержался в этом освобождающем трансе: взмахом чиркнул по стене, и краска осыпалась. Копательница замечает валяющееся на полу оружие и ни к месту, широко ухмыляется. — Решил что-то, Ален? — она подходит, поднимает меч, аккуратно ведет пальцами по зазубренному клинку. — Знаешь, Орсолина. Я действительно ненавижу, — слежу за ее движениями, как завороженный. — Своего Врага. И душу колет это кошмарно неприятное чувство. Словно стоишь на краю обрыва, а в спину холодом бьет бора. — Да, вероятно, так и есть, — женщина кивает, развеселившись. — Терпеть не могу. Воспоминания и кошмары. — Ты никогда не рассказывал. — Я не собираюсь, — касаюсь ладони, следов на ее тыльной стороне, что видны всем, если перчатки не надевать, и косого рубца от тех ритуалов, что требуют крови. — Но… …то есть, почти от всех ритуалов. Так много. Шрамов. Сейчас их осмотр не приносит ни успокоения, ни уверенности; тошнит почти буквально. Будто изорванная и неровно сшитая тряпка: светлые отметины на смуглой коже. Паутина травм, сотни лет. Великая война не длилась даже десяток, а тела заняла едва не целую треть. Пули, штыки, осколки, переломы, ожоги. То, от чего я не сумел убежать. А на спине… ох, нет Никто не видел, кроме луны. Кроме мерзкой луны и Него. — Ну, чего застыл, Форман? Б о и ш ь с я? Орсолина ловит мой кулак, слишком быстрая, слишком уверенная. Костяшки в дюйме от ее щеки, а она чуть на пол не валится от хохота, сумасшедшая. Она говорит: — Ты такой предсказуемый. Она говорит: — Тебе сегодня приснился замечательный сон. Смотреть в ее горящие глаза не то чтобы страшно. Сложно. Я пытаюсь отшатнуться, но Копательница не отпускает. Она говорит: — Пойди и сделай хоть что-то, наконец. На губах расползается кривой оскал. Я думаю, что Орсолина одна, а пуль из таенитового железа три, но эта мысль не находит продолжения. Едва заметно киваю. Женщина довольно жмурит свои ужасные глаза. Я собираю рюкзак, беру нож, пистолет — на его корпусе мне чудятся кровавые разводы. Скольких он убил, прежде чем стал моей вещью? Меньше, чем я. Это з а б а в н о, это так смешно, что своим поведением я сбиваю с толку прохожих. Выхожу на улицы города, которого больше не боюсь. Верно? — Кто же сейчас за мной следит, м-мм? — шепчу растрескавшимися губами, глядя на дорогу, как на поле битвы. Белый Город. Тучи не разошлись, но к полудню стало теплее. Когда тепло, трупы гниют быстро, а Красная Вена наполняется людьми, шумом и топотом, как на марше. Среди тысяч людей точно найдутся враги. Каждый десятый? Паранойя настаивает — каждый первый, и в чем она не права? Достаточно перекинуться приветствиями не с тем продавцом, пройтись по не тому переулку, и те, у кого есть связи, узнают. Завозятся на другом конце провода. Уж мне ли не знать возможности бывших коллег. Как-то резко становится плевать. На все сразу. Сжимаю рукоятку ножа в кармане, гуляю, смотря не под ноги, но прямо на незнакомцев. Им неловко видеть мое побитое лицо. Они отворачиваются. Мне нужно… мне нужно… мне нужно… Сильное беспокойство вынуждает двигаться, искать. Мной, может, заинтересуется полиция, если я замешкаюсь, но кто не берет оружие на прогулки? На всякий случай. Кто не зарабатывает на жизнь жестокостью? Кто не участвует в драках? Пустяки. Ничего не изменилось. Только законы стали дотошнее. Р-р-раздражает. Капут-герат-люпинум, все равно я за чертой, за чертой… Добираюсь до вокзала, встаю у фонарного столба, чтобы оценить знакомый пейзаж, и осматриваюсь. Толпа встречает поезда, прощается с ними, свистит гудкам. На удивление мирно. Естественно. Ни-че-го, что могло бы дать мне знак, вот ведь — когда действительно нужно! Недовольно бормочу ругательства. Пинаю мелкий камень, осматриваюсь еще раз. Накрывает странным азартом и, совсем чуть-чуть, паникой. Весь город — огромные охотничьи угодья. Я говорю, обращаясь к кому-то конкретному: — Ну, разве ты не этого ждала? Проходящая мимо девушка озадаченно оборачивается. — Я же сам ищу тебя… Больше не чувствую себя в безопасности, и все незримое внимание обращается на меня, оборачивает шею покалыванием. Это мне и было нужно? С самого начала. Пожалуй… У кого еще искать помощи, как не у тех, кто тоже за чертой? Давным-давно. Я гляжу на появившегося из ниоткуда щенка овчарки, его гладкая черная шерсть красиво блестит на свету. Он сидит, виляет хвостом, вывалив язык. Стоит сделать шаг в его сторону, как он вскакивает, крутится на месте, смешно гавкает. Я хрипло хихикаю. Я знаю, куда идти. * * *