Часть 4. Имя

Часть 4. Имя 1.  Жданский ввалился в Творческую, мутным взором обвёл присутствующих и просипел:  — А вот и я.  Благодаря чему я осознал, что он куда-то пропадал и не ходил на несколько занятий. Стало почти стыдно. Я взглянул на Тркина — но тот не выглядел пристыженным. Приободрившись, я решил, что тоже не буду.  Меж тем Саня уселся за круглый стол, раскрыл на нём блокнот, искромсанный бешеным почерком, откинулся на спинку стула. И замер, поглядывая на всех котом.  —  Что? — спросил Гвоздь.  —  Был в творческом запое, — сказал Жданский. И чуть не облизнулся.  —  Ясно, — сказал Гвоздь. — А теперь похмелье?  —  Неееет, — по-чеширски улыбнулся Саня, — Теперь у меня гражданская поэма. Законченная! Я велик и счастлив.  —  Меньше всего ты велик, коротышка, — прошипел Андрюша.  Он мучился литературной засухой на задворках Творческой и бросался оттуда на всех, как кусучая кобра.  Жданский ухмыльнулся. Затем внезапно подскочил, прыгнул на стол, встал на середину. Принял позу монумента и провозгласил, устремив нос в потолок:  —  Вы, пре-смы-ка-ю-щи-е-ся, должны мне памятник нерукотворный! Ни у кого не выдумалось то, что созерцало моё внутреннее око! Последние три дня. И ночи. Всё зафиксировано на бумаге, всё — поэма!  —  Правда, что ли, пил? — спросил нас Гвоздь.  —  Тссс, не мешай, — попросила Ника.  —  Она с удовольствием наблюдала Жданского.  —  Героем повести возьмёшь? — спросил её тихонько.  —  Хороший, крупный экземпляр, — откликнулась она. — Давай послушаем.  Недалеко от нас зеленел Андрюша. Поглядывал то на буянившего Жданского, то на его блокнот, распахнутый каракулями вверх.  Я только голову отвернул, как он сделал бросок, сгрёб блокнот с жалобным треском бумаги — и отскочил к окну.  Жданский заорал.  Андрюша тоже.  —  Ааааа! — вопил он. — Вот мы сейчас и глянем, что там за поэма! Что за гениальная!  Он промчался взглядом по листам, не останавливаясь ни на одном, и демонически захохотал:  —  И вот за это — это! — памятник тебе? Булыжником всё придавить — и утопить! Или в окно! Сейчас же!  Жданский уже летел к Андрюше со стола, сбивая стулья. Тот путался в жалюзи, выискивая ручки окон. Поднялся гвалт, мелькали ноги и листы. Девчонки хохотали, а Безымянный — громче всех. Саня орал и почему-то всё никак не мог добраться до Андрюши. Гвоздь, как рефери на поле, скакал туда-сюда, не вмешиваясь, но добавляя суеты.  Мы с Тркиным как сидели у стола, так и остались. Мне было интересно, чем дело кончится, а Тркин зевал. Я снова восхитился его непроницаемостью и захотел себе такое же лицо. В любой опасности оно смотрелось бы шикарно. Да хоть перед драконом!  Передо мной стремительно возник дракон.  Если я вытащу меч, он разъярится.  Дракон и без того разъярился так, что из-под его когтей брызнули золотые искры.  Я принял боевую стойку и представил, какое у меня собственное лицо. Судя по издевательской морде дракона, самое невпечатляющее.  Он дыхнул на меня жуткой гарью, вытянул переливчатую малахитовую шею и клацнул пастью, приглашая сплясать танец смерти.  А источай я безмятежность Тркина, поостерёгся бы!  Мы закружились в танце. Меч и шипастый хвост со свистом пролетали то над драконьей головой, то над моей. Жёсткая лапа царапнула доспехи на груди. Я крутанулся в пляске пару раз, блеснул лезвием и сделал точный выпад, заставив змия пятиться к дверям (ох, что будет, когда мы вывалимся в коридор!).  И начал мысленно лепить из мимики бронебойную тркинскую невозмутимость.  Дракона пробрало.  Но тут в дверях выросла фигура на бесконечных шпильках, и лицо Тркина у меня не долепилось. Дракон победоносно взвыл и исчез.  —  Со стола! — рявкнула Крылова.  Драконий дым рассеялся, и стало очевидно, что действие переместилось: Гвоздь, Жданский и Андрюша скакали на столе, Варя с Никой заняли места в галёрке у нераскрытого окна. Тркина в Творческой вообще не оказалось.  —  Со стола! — ещё раз рявкнула Крылова. — На пол! И за мной!  —  Все? — уточнила Варя.  — Только буйные, — велела Ольга.  Крутанулась на шпильках и вышла.  Троица богатырей последовала за ней. А я — за троицей.  —  Ты куда? — удивилась Ника.  Я, только что сразившийся с драконом, и потому потрёпанный, но, безусловно, самый буйный, ответил ей недоумённым взглядом.  Ника махнула на меня рукой.  Прямо за дверью обнаружился Тркин. Он с завистью посмотрел на меня и побрёл назад в Творческую.  На что поставить, что он видел дым, поднимавшийся с моих остывающих лат? 2.  Тркин меня беспокоил. Он расстраивался, когда его не подозревали в ненормальности. И расцветал, когда чуть-чуть подозревали. Но так бывало редко. Несмотря на текстовые загогулины и фантастические жанры, тягучие манеры и внеземные интересы, Тркин воспринимался братией как вполне нормальный.  Потому что таким и был.  И, кажется, это являлось его главной болью.  Мы забрались на крышу, чтобы полюбоваться первым снегом, который накрыл город. Я подготовил термос с чаем и разговор о том, почему репутация чудилы — не лучший выбор на литфаке. Тркин почти не слушал. Да у меня и доводов не набралось.  Неудивительно, что разговор не клеился.  Пока я думал, как бы вывернуть его в нужную колею, Тркин спросил:  —  А что твоя девушка? Рыжая. Давно ты о ней не говорил.  —  Кажется, я её выдумал, — вздохнул я. И тут же выпал из колеи.  —  Бывает, — сказал Тркин.  —  Да? У тебя бывало? — усомнился я.  —  Ну да, — спокойно сказал Тркин. — Я много девушек себе выдумывал.  Вот это поворот!  —  Зачем??  —  От скуки вроде. А ты зачем?  — А я не знал, что выдумал. И сейчас не уверен. Я подозреваю.  — Нее, — протянул Тркин, — Я точно знал. Хотя не знать было бы прикольнее.  И предложил со странным энтузиазмом:  —  Давай ты всё-таки будешь думать, что не выдумал?  — Тогда получится, что она пропала. И как мне с этим жить?  — Будешь её искать. Квартал за кварталом. Заходить во дворы и звать по имени.  — Ты всё-таки хочешь сделать меня городским сумасшедшим, да, Тркин?  — А глаза у тебя загорелись, — заметил Тркин. — Нравится идея.  Ещё бы! Голова-то дурная.  —  Ты это брось, — строго сказал я. — Брось, Тркин, провоцировать меня на безумства!  — Я б героя с тебя написал, — мечтательно сказал он. — Только нужны натура и текстура.  Я зажал уши и убежал от него. Подобрал дружка — измывается хуже Матецкого!  Но я был бы не я, если бы идея кричать имя Евы во дворах не проросла в моей головушке. Наверное, на это Тркин и рассчитывал.  И когда только изучить меня успел?  3.  Снега выпало достаточно, чтобы Димоныч организовал на стадионе ежесезонную лепку снеговиков.  Пришёл весь факультет.  — Вот это людно! — оценил физрук. — Как тренировки, так не дозовёшься.  Тема в этом году была такая же, как и в предыдущем: факультетский бестиарий. Я с Тркиным и Гвоздём тщательно лепил Горыныча. В образе мифического ящера он выходил на диво узнаваемым — Димоныч напророчил ему первое место.  И вероломно присудил его Крыловой — снежной птице-сирин от Жданского и Вари.  Мы совсем не удивились и простили.  Димоныч водрузил корону на ледяное Ольгино чело, поаплодировал сияющему Жданскому и произнёс небольшую речь, в середине которой стадион начал стремительно пустеть.  Всё потому, что к награждению пожаловал Горыныч. Себя не объявлял, стоял в сторонке. Большие плюхи снега падали на него и не таяли. Выглядел скромно, но до того зловеще, что не уйти со стадиона было невозможно — ноги сами уносили.  Мы с Тркиным держались до последнего. Но как только физрук скомандовал: «А теперь греться!», помчались вместе с ним к тёплому факультету.  Горыныч остался наедине со снеговиками. И, на мой вкус, прекрасно в них вписался.  Тркин толкнул меня под бок — мол, оглянись на него. Я оглянулся.  Горыныч не спеша расхаживал между фигурами. Нашей полюбовался. Возле Ольги-сирина даже не приостановился.  Но походя лёгким движение локтя столкнул корону с её снежной головы. 4.  — Нам нужны женщины, — заявил Гвоздь, чем ввёл Жданского, Тркина и меня в некоторый ступор.  — Определённые? — уточнил Тркин.  — Я в любом случае занят, — поторопился я.  — Зачем нам женщины? — не понял Саня  — Нам нужны наши женщины. Они придумают, что подарить Крыловой от закрылков. Семестр кончается, практикум тоже. Прошу прощения за вас, что вы такие тупни, и надо всё разжёвывать подробно!  — Он о Варе с Никой, — пояснил Жданский нам с Тркиным.  Как самым главным тупням, видимо. — Найдём поэта — найдём Нику, — придумал я, решив тупнем не быть.  — Пожалуй, — согласился Гвоздь. — Андрюша с ней не разговаривает, но рядом крутится.  — Зачем?  — Ждёт, когда сдастся и попросится обратно в музы.  — Она ж сказала, что не уходила.  — Да? — удивился Жданский. — А чего это она?  — А с неё не убудет, — сказал Гвоздь. — Только прибавится.  И гаркнул:  — Безымянный! Давай автограф!  — Ась? — вынырнул из-за угла Андрюша.  — Нику видел? — спросил Гвоздь.  — Поди её развидь, — буркнул наш солнцеликий.  И вслед за ним выплыла Ника.  — Весь день меня пасёт, — сообщила нам.  — Я с ней не разговариваю, — холодно сказал Андрюша.  — Молча вдохновляется, — парировала муза.  Андрюша не отреагировал. Но и не возразил. Поэт должен быть честен.  — Ника! — начал Гвоздь. — Давай, как женщина, скажи нам, что следует женщинам дарить.  — Что-нибудь уникальное, — улыбнулась Ника.  — А если они преподы? Если Крылова, например?  — Тем более.  — Цветы! — догадался Жданский.  — Боги, — возвела очи к дому своему богиня. — Вы слышали их? Кто учил их поклоняться?  — Нормально поклоняемся, — ответил за всех Гвоздь. — Цветы тоже могут быть уникальными.  — Какие? Удиви меня.  — Серые лилии, — встрял я.  Ника действительно удивилась.  — Где ты их видел?  — Я не видел. Я придумал уникальные.  Ника расхохоталась. Что обидно, Жданский и Андрюша тоже. А Гвоздь помрачнел.  — Если такие цветы, то окей. Дарите серые лилии. Или цветущий папоротник. Я одобряю! — отсмеявшись, сказала Ника.  И уплыла, взмахнув перед нами пушистым хвостом.  — Почему она напоминает мне лисичку? — спросил я братию.  — И правда, почему! — хохотнул Жданский.  — Потому что ты до прискорбия банален, — объяснил Андрюша и посмотрел, как на ушибленного.  — Я вам только что лилии небанальные придумал.  — Молодец! — похлопал Жданский. — Теперь иди ищи их. Без меня.  — И без меня! — сказал Андрюша.  Оба тут же смылись.  — Спасибо, удружил, — пробурчал Гвоздь. — Мы с грёбаными лилиями и без других идей.  — Спроси у Вари про идеи. Или у Тркина — про лилии.  Гвоздь зыркнул на меня. Потом на Тркина, который слипся со стеной и безмятежно нас разглядывал.  — Лилии есть? — ядовито спросилГвоздь.  — Серых нет, — ответил Тркин.  Гвоздь снова зыркнул на меня: гораздо ядовитее.  — Есть серебристые, — продолжил Тркин. — Мерцают в сумерках красиво. Подойдут?  Ответьте, женщины: вам подойдут мерцающие лилии?  — Реальные живые лилии? — уточнил Гвоздь.  — Да.  — Зимой?  — У бабушки растут. В оранжерее.  — Ты чё, аристократ? — вскипятился Гвоздь. — Оранжереи! Единороги в замке у тебя не бегают?  Тркин молча достал «Галуаз» и повертел его в тонких прозрачных пальцах.  По-моему, это и был ответ. Но пролетарий Гвоздь расценил его как пижонское молчание.  Зато лилии для Крыловой мы нашли. Конечно, не такие редкие, как серые, но всё же.  5.  Вручать цветы поручили Варе — просто потому, что она пришла от лилий в восторг и не смогла от них отлипнуть. Только после того, как Гвоздь пообещал раздобыть такие же персонально для неё, выдохнула и согласилась подарить эти Крыловой.  Впрочем, букет чуть не отобрал Андрюша. Наш солнцеликий взошёл в Творческую, где мы ждали Крылову, — и померк.  — Уууууооооуууу, — с круглыми глазами он на цыпочках подкрался к Варе с лилиями, лежащими на её коленях, и кончиками пальцев коснулся лепестков.  — Как ночь мерцают, — прошептал. — Как лунное пламя!  Варя с неодобрением отодвинула колени и цветы от Андрюшиных пальцев.  Он тут же вскрикнул:  — Я поднесу!  — Лапищи убери! — возмутился Гвоздь. — Уже решили, что цветы дарит Нарядная.  Встал рядом с Варей и заслонил собой её колени.  — Променял нашу дружбу на девушшшшку? — прошипел Андрюша. — Поэзию так же предашшшшшь!  Он потускнел, сузил глаза и, не сводя их с лилий, уселся на стул и притих.  В Творческую вломился Жданский.  — На выход! — заорал, — Ольга вон там, а сюда не пойдёт. Так что — туда!  И вылетел.  — Отличный план, — пробухтел Гвоздь. — Сидим пока, ребзи. Я на разведку.  Варя с облегчением погладила длинные стебли. Её лилии, которые пообещал Гвоздь, ждали где-то там — а эти были здесь. И не переставали завораживать.  — Когда-то звался я Андрием Нарядным, — с напевом протянул Андрюша. — Дня три. Или даже два. Но быстро понял, сколь смехотворно это звучит.  Варя пошла розовыми пятнами.  — Рад, что избавился от имечка. Абсолютно несерьёзное. — он помедлил. — Вот уж не думал, что кто-то подберёт.  В Творческую снова влетел Жданский:  — Сидите?! Ну сидите! А Тркин с Гвоздём уже отвешиваю комплименты Ольге! Давай сюда...  Он потянулся к лилиям, но тут же отшатнулся от пунцовой Вари. Она вскочила, чуть не стукнув Саню сжатым кулачком, и выбежала с цветами вон.  Жданский на аккуратном расстоянии пошёл за ней. А за ним — я и скользящий гадюкой Андрюша. 6.  — Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет, — пару часов спустя, любуясь на мерцающий свет лилий, заливался Саня.  — Ну, вы опять цитируете, — огорчилась Ольга. — Объясните своими словами: зачем вам псевдоним?  — Это кодекс литфака. Вам ли не знать, — вмешался Гвоздь.  Ольга фыркнула.  — Мифический кодекс! Не обязательно чтить то, чего не существует.  Мы поёжились.  — И тем не менее, — настаивал Гвоздь. — Кодекс рекомендует взять себе имя-оберег — от неуспеха, зависти и сглаза. У нас срабатывает.  — Какие суеверия! — взмахнула руками Ольга. — И это у парней! Заметили, что здешние девушки редко им подвержены?  — У Нарядной псевдоним! — ткнул пальцем в Варю Жданский.  — А у меня нет, — сказала Ника.  — Тебя ничто не пробирает! — выкрикнул Саня. — А я, например, натура тонкая, на мне любой недобрый чих сказывается.  И зачем-то покосился на меня.  — У Литы тоже псевдоним, — напомнил Гвоздь. — Вы, прозаики, как хотите, а поэтам защищённость необходима. Вон, Бесфамильный имена тасует, истинного уже не вспомнит — и, пожалуй, прав: это лучший оберег.  Андрюша не ответил, но засиял так, будто бы его тряпочкой протёрли.  — Я не осуждаю придуманные имена, — заметила Ольга. — Но предлагаю порассуждать, зачем скрываться за их стеной? Возможно, новое имя вас защищает. А возможно — ставит преграду между вами и миром. Причём серьёзную. Пока вы маскируетесь, вас и не видно. Что думаете?  — Псевдоним не маскирует, а подчёркивает важные черты, — возразил Гвоздь. — Те, что ты хочешь донести до публики. Так что я ближе миру становлюсь. И понятнее. А то — мало ли какое мне имя дали при рождении! То, что я сам взял — оно раскрывает меня лучше.  — Ну и писать не под своим гораздо легче. Факт! — добавил Саня. — Уж не знаю почему.  Ольга вопросительно посмотрела на меня.  Я сказал:  — Не думаю, что псевдоним помогает писать.  — Ну да, ну да, — позубоскалил Жданский. — В иных случаях ничего не поможет! — Или поможет что-то иное, — ответил ему я.  И со значением взглянул на Ольгу.  — Если б у меня не было псевда, я бы себе татуировку сделал на лице. Или иначе как-то выделился — я себя знаю, — подал голос Тркин. — Мне это важно: выделиться. Но тату я не люблю. Да и на книги ставят имя. Так пусть стоит такое, что сразу бросится в глаза.  Все покивали.  — Ну окей, — сказала Ольга. — Ваши доводы принимаются. Но, верьте мне, вы недооцениваете силу простоты.  — Ды мы ж простые, — сказал Гвоздь. — Я, например, простой. Буквально односложный. Это Тркин усложняет. И этот — он махнул в мою сторону рукой. — Хотя и ходит, как по вашему завету, без придуманных имён. А взял бы псевдоним — может и помогло бы. Кодекс ох не зря придуман.  — Ох не зря, — хором поддакнули Жданский и Андрюша.  — Кто я такая, чтобы против кодекса идти, — улыбнулась Ольга.  Её улыбочка Гвоздю, как я заметил, совершенно не понравилась.  7.  До конца семестра и возможного зачёта оставался месяц. Но Тркин вздумал проэкзаменовать меня сейчас. Заманил на чай в дальний угол Курилки — и вдруг, когда я полностью расслабился, спросил:  — В чём твоя фишка?  — Я странненький? — предположил я.  — Это имиджевая фишка. А писательская?  — Мне нужны пояснения, Тркин.  — Вот тугодум, — огорчился Тркин. — Весь курс Крыловой на том построен: мы ищем свои фишки, изучаем. Чтобы прокачивать потом. Моя — отказ от вечности. Пишу, не беспокоясь о посмертной славе. Безымянный, наоборот, работает на постамент. Гвоздь пишет табуретки — что это вообще за жанр такой?  — Чёткие четверостишия.  — Почему не лестницы, не окна, не пирожки, батоны? Нет, он строгает табуретки. И они считываются именно как табуретки. Это его фишка.  — Ты заметил, что только что четыре новых жанра выдал?  — Пирожки без меня существуют, — отмахнулся Тркин. — Может, и остальное есть.  — Что за пирожки?  — Ты не читал? Серьёзно?  Я помотал головой.  — Совсем далёк от народа, — осудил Тркин.  — Ты вообще франкофил! — огрызнулся я.  Что бы это ни значило.  Тркин утомлённо склонил голову на грудь: мол, надоел ты мне с этим.  Я решил, что настало время, и смиренно спросил:  — Расскажешь, почему ты франкофил?  — Да понятия не имею. По-моему, ты сам это выдумал.  — Дааа? — удивился я. — Но ты же так похож!  — На кого?  — На франкофила.  Что бы это ни значило.  — Окей, — сдался Тркин. — Странненький — твоя топовая фишка, признаю. Но надо что-то ещё. Ты как пишешь?  — С болью.  — Всегда с болью? Всегда-всегда?  — Я потому и не пишу, что всегда! — опять огрызнулся я.  Но Тркин был непроницаем.  — Рукопись ты же написал.  — Я играл в писателя.  — То есть писал, играя? Будто понарошку?  — Ну да.  — И написалось?  — Написалось.  — Хорошо написалось?  — Терпимо.  — Так, что преподы друг другу почитать давали?  — Может, посмеяться.  — А без скромности?  — Ды неплохо написалось! Ты к чему?  — И не болело?  — Не писалось бы, если б болело.  — То есть это твоя фишка?  — Что?  — Играть в литературу. Не всерьёз писать.  — Вообще-то это драма моей жизни, Тркин.  — Или фишка.  Между нами стало тихо. Очень тихо — очень долго. Мысль укладывалась в голове и никак не могла это сделать.  — Не находишь, что фишка дурацкая? — наконец спросил я.  — Главное, что рабочая, — одобрил Тркин. — Тебе надо играть в текст. Всегда. Всего-то.  Я стоял столбом. Но голова моя неслась по кругу. Она думала: «Всего-то?! Столько лет прошло, дурак, чтоб ты сумел это понять! Да и то — не ты».  — Тркин! — с чувством сказал я. — Ты мне друг?  — Ого, — напрягся Тркин. — Я к такому не готов.  — Даже если не друг, никому не говори о моей фишке.  Моей фишке! Обалдеть.  Тркин нахмурился.  — Мне надо с этим смириться, — пояснил я. — Пожить пару дней с ощущением, что я — навечный понарошечный писатель. Невсерьёзный. Как будто призрак: вроде есть, а вроде нет.  Тркин понял мою мысль, но возразил:  — Скорее, оборотень. Меняешь хитроёжистую личность на попроще — и вуаля: пишешь без боли.  — Тут даже не личность, а субстанцию... Во! — я подпрыгнул от восторга. — Оборотень оборачивается в призрака! Вещественный парень — живу, невещественный призрак — пишу. Без боли!  — Фантазия у тебя... — восхищённо сказал прародитель сотни жанров. — Круто! Будешь первым в мире призраком-оборотнем. А, нет: оборотнем-призраком. Очерёдность важна.  — Почему?  — Я уже развиваю легенду, — признался Тркин, постучав себя по голове. — Так что верь мне, я знаю: важна.  Мне было радостно. Хотелось сочинять, и я продолжил:  — А вдруг я не первый такой? Вдруг...  Мир встряхнуло. И пазлы сложились.  Я медленно посмотрел на Тркина. И отступил от него на шаг.  Он нахмурился.  — Жан-Фауст? — ядовито спросил я. — Лучше имечка не мог придумать?  Тркин побледнел, а потом пошёл розовыми пятнами. Взгляд его стал зол, дик и потребовал: объяснись!  Да легко!  — Почему, когда я общаюсь с тобой, рядом не бывает Матецкого? И фамилия у него такая же дурацкая, как твоё имя!  Челюсть Тркина отвалилась весьма натурально.  Но меня уже было не провести. Я стремительно всё понимал.  — Призрак-оборотень! Оборотень-призрак! Живая плоть на лекциях, вне лекций — дух литфака! Разные имена, но тон-то один! Оба, типа, со мной дружат. Язвят похоже. Поддерживают. Создают иллюзию, что я не одинок. Потому что не оба — один и тот же! Ну, Матецкий, отгадал я тебя? Оборачивайся! Я знаю, что ты тот и этот. Оборотень-призрак!  Тркин, по-призрачному бледный, попятился к двери.  Осторожно открыл её, не сводя с меня глаз. Переступил порог, а потом сказал — очень сипло:  — Убедил, мужик. Ты тот ещё псих. Больше не подходи!  И растворился во тьме. Как живой человек.  Я постоял немного. А потом сел на пол. Не знаю, сколько прошло времени, когда сквозь плотный дым в моей голове отчётливо проступила прощальная фраза. Я повторил её вслух:  — Ты тот ещё псих.  И покивал, соглашаясь. 8.  Всю неделю Тркин делал вид, что это я призрак, которого он не замечает. Но ненароком за километр обходит.  От неприкаянности я приклеился к Гвоздю: тот развёл бурную деятельность по выискиванию информации о выпускных — до сих пор о них никто ничего не слышал. Гвоздь раскидывал сети, рассылал гонцов, строил теории на ватмане, вносил в них данные и обсуждал со Жданским.  Я работал у него отрицательным магнитом — Гвоздь уверял, что я притягиваю всех, кого видеть не хочу. Мы пару раз сталкивались с Горынычем в самых неожиданных местах, и даже с психотерапевткой Евой — хотя вообще-то не должны были. При каждой нежеланной встрече Гвоздь шёл рядом со мной — поэтому такое невезение на меня и скинул.  Сегодня мы шастали по коридорам, выискивая Андрюшу, чтобы завербовать его в разведку. Гвоздь резко начал ценить талант добиваться всего нытьём. Я очень не хотел на Андрюшу натыкаться — в последние дни он вёл себя невыносимо даже по собственным меркам. Поэтому Гвоздь твёрдо верил в наш успех.  Расслышав всхлипы за незнакомой дверью, он торжествующе на меня глянул — и ввалился внутрь.  В пустой аудитории, положив руки на стол, а лицо — на руки, сидела Варя. Плечи её вздрагивали.  — Варя... — позвали мы.  Она подняла на нас глаза — ожидаемо заплаканные.  — Ты чего, Нарядная? — испуганно спросил Гвоздь.  — Моя фамилия Трофимова! — шмыгнула носом Варя. — И впредь попрошу называть меня тааак!  Мы вздрогнули.  Варя снова упала лицом на руки.  — Кррррылова... — прорычал Гвоздь. — Нутром чую: она!  — Почему? — удивился я.  — Кто призывал имена упрощать? “Вы закрываетесь от мира!”. Вот, дождались!  И Гвоздь, раскалённый гневом, выскочил из аудитории. А я — за ним. 9.  Ольгу несложно было обнаружить: она всегда обитала в Творческой.  Гвоздь вломился туда как десант. Я — аккуратным сапёром.  — Вы зачем людей индивидуальности лишаете? — загремел Гвоздь с порога. — Что вам от того, что Варя перестанет быть Нарядной? Хуже она писать не станет!  То ли от его грозного тона, то ли от мгновенно сгустившихся туч у меня потемнело в глазах.  Но Ольга осталась спокойной. И даже улыбнулась краешком рта.  — Разумеется, не станет, — сказала. — Так что претензия не принята. Качество текстов то же, а имя проще.  — Да зачем ей проще! — кипел Гвоздь.  — А зачем усложнять? Вы, кажется, за простоту.  — Я не считаю, что усложнение — это недостаток. Это разнообразие!  Я мысленно с ним согласился. Странно, что Ольга скривилась от аргумента. И выдала ехидное:  — В отношении Вари, да? В отношении Стаса, почему-то, нет.  Но Гвоздь отмахнулся:  — В отношении всех! Мало ли что я там Гостевому ляпнул. Я не против любых форм жизни. А вы решили нас ломать. И начали с самых беззащитных!  — Ну какая же Варя беззащитная, — удивилась Ольга. — Вон рыцарь какой у неё.  Гвоздь покраснел — и от этого взбеленился окончательно.  — Я не за девушку воюю! А за принцип невмешательства! Мы такие, какие есть. Наши тексты, наши стили, наши имена — только наше дело! Не надо подводить всех под один канон!  Он почти орал. На контрасте тон Ольги звучал очень тихо:  — Не стоит говорить мне, что надо, а чего не надо. Тем более вот так! В Творческой похолодало — я подёрнул плечами от охапки снега, которая упала мне за шиворот.  Гвоздь тоже мгновенно снизил градус.  — Ооооо, — протянул. — Пошла диктатура. Сворачиваемся.  Слова больше не говоря, он направился к двери. Но обернулся на пороге, взглянув на меня. Я остался стоять на месте. На лицо Гвоздя легла тень — и он молча вышел за дверь.  Настроение сделалось препоганым.  — Остаёшься? — Ольга прошла вдоль стола, смахивая с него невидимую пыль. — Пойдёшь против друга?  — Я вообще шёл мимо, — промямлил я.  Лишь бы что сказать. — Мило. Тогда можешь идти дальше. Ну нет уж! — Варя плакала.  Ольга нахмурилась.  — Почему?  — Ну как, — поразился я её бесчувственности, — Вы ей имя велели сменить.  — Да кто вам сказал такое! — полыхнула Крылова. — Вломились! С ноги! Один наорал — оборзел совсем! Второй стоит, обвиняет. Кто. Сказал. Что велела?  Земля чуть-чуть поехала под моими ногами. Ну потому что — никто...  — Положим, я предложила ей сменить имя, — бросила Крылова. — На менее... игрушечное.  Земля пошла в обратную сторону — и перешла в режим качки.  — Но «велела»! Чтобы до слёз довести! Мы с Варей мило поговорили, по душам. Я выразила пожелание, привела доводы. Варя решила подумать — и только. Если она плакала, почему вы сразу решили, что из-за меня? Я опёрся о стену. Пускай она меня подержит.  — А почему вы Гвоздю этого не сказали?  — Когда он орал? — зло прищурилась Крылова. — Да и с чего я должна отчитываться перед ним! перед тобой! Вы вообще с иерархией считаетесь? Она топнула ногой. Каблук-шпилька взвизгнул, как будто им кого проткнули. Я с ужасом уставился на туфли Ольги.  Услышал, как она хмыкнула.  — Почему, думаешь, я ношу шпильки?  Я об этом не думал. Ну, может, один раз — когда смотрел, как Ольга вспахивает ими стадион. — Чтобы меня замечали, — сказала Крылова. Разговор повернул не в ту сторону, но я зачем-то его поддержал. — Ольга, вы шаровая молния, — я всё ещё не мог оторвать взгляд от туфель. — Что это значит?  — Вас невозможно не заметить. И не считаться с вами.  Матецкий, который часто заявлял, что я не мастер комплиментов, сейчас бы рукоплескал: Крылова от моих слов мгновенно расцвела. Мне почему-то это не понравилось.  — Ну вот видишь... — сказала она мягко. Я ничего не видел — у меня перед глазами от волнения пятна пошли. Только слышал, как Ольгин голос стал вкрадчивым, убеждающим: — Разве неинтересно посмотреть на другую Варю, другого Гвоздя? На другого тебя? Я предложила ей — и вам бы предложила — выйти за границы. Каждый из вас свои построил. Огородил место, где считает себя слабым. Разве не стоит туда шагнуть? Написать текст, когда больше всего это боишься — как в твоём случае. Поменять инфантильное «Варя» на гордое и взрослое «Варвара», а выдуманную фамилию — на честную свою. Как и в случае Гвоздя — острый псевдоним на собственное имя. Даже самое обыкновенное. И усилить его собой — своим текстом и голосом. Это же вызов! Эксперимент. И мне так хочется провести его и взглянуть, что получится. Я уверена — результат поразит! — Всё это здорово, но рассуждаете вы так, будто не обучаете нас, а препарируете. Крылова с вызовом посмотрела на меня и также — с вызовом — ответила:  — Ну почему не обучаю? Два процесса совместимы.  Я похолодел от её признания, порозовел от своей правоты и начал бледнеть от негодования. — Мы что, правда экспериментальные...  Ольга вдруг незнакомо засмеялась:  — У тебя такое живое лицо! Столько оттенков!  Подошла очень близко, не сводя с меня любопытных глаз. Протянула руку — и поправила упавшую на лоб кудряшку.  Подушечки её пальцев были бархатными. Я ощутил, как лицо запылало. — И так мило краснеешь.  Я не нашёлся, что сказать.  — Ага! — сказал вместо меня Горыныч. — Попались, голуби.  Возникший прямиком из ниоткуда, он прохромал до кресла Ольги. Неспешно в нём устроился и полуприкрыл глаза.  — Я всё услышал, — сказал удовлетворённо.  — Да было б что... — растерялся я.  — Пшёл вон, — велел Горыныч, не раскрывая глаз.  Я набрал воздуха, чтоб возразить. Но невидимые силы выволокли меня за дверь. Так быстро, что я не понял: через открытую — или протащили сквозь?  Я постоял в оцепенении у Творческой. Послушал тишину. И медленно пошёл на ходулях, внезапно выросших вместо ног.  Но будь у меня ноги — я бы побежал. 10.  — Тебя только на крыше можно отыскать? — я плюхнулся с ходуль рядом с Матецким. На пару секунд замер, сражённый красотой сияющего Города. А потом лёг навзничь.  — Ды одолели все под конец года. Суета, маята. Берегусь как могу. От одного тебя спасу нет.  — Ты сам назначился куратором. Вот и терпи, как велит кодекс, — заявил я.  И подумал: откуда мне знать, что там кодекс велит? Но с изумлением прислушался к молчанию: Матецкий не возразил.  — Кодекса не существует, — напомнил ему мягенько.  — Меня тоже не существует, — тон в тон ответил Матецкий. — Но вот он я. Я аж подпрыгнул:  — Так значит, кодекс существует?! А как с ним можно ознакомиться? А как из него законы доставать — что первым в голову приходит? Я ж, как и любой другой, крамолу могу брякнуть! Наобум.  Матецкий не спеша закрыл уши руками.  Я заткнулся.  Он убедился, что надолго, и снизошёл:  — Кодекс, — сказал. — Это коллективное бессознательное литфака. Впитывается сам собой. Уже с первого курса мы все знаем, что в нём записано, а чего нет. Никто не брякнет никакой крамолы — она просто ни в чью голову не взбредёт.  — То есть только законы брякаются? Причём верные? — Именно.  — Удобно!  — Ну тык не дураки составляли.  — А кто?  — Умные, — отрезал Матецкий.  Но я не отстал.  — Ты был среди них?  — Я есть среди них.  — Кодекс и сейчас пишется?  — Конечно. С поправками на текущую реальность.  — А зачем он нужен?  Матецкий с тоской посмотрел в сторону выхода с крыши. Я чуть поёрзал, загораживая ему обзор.  — Чтобы оберегать литфак.  — От кого? От нас?  — От вас или для вас — вопрос философский. Я сегодня не расположен. Давай лучше обсудим, почему на тебе лица нет.  Я машинально пощупал лицо. И вспомнил, что недавно оно горело.  — А, это...  — Опять пропало, — довольно заметил Матецкий. — Рассказывай.  Я рассказал. И завершил тем, что признался:  — Я ничего не понял.  — Горыныч — интриган, — сказал Матецкий.  — Я ничего не понял!  — Он не любит тех, кто идёт наперекор.  — Мы Варю обсуждали. А потом — Ольгины... эксперименты. К Горынычу это никак не относится. — Ящер стар. К нему задолго до тебя многое относилось, — задумчиво сказал Матецкий. И вдруг продолжил:  — О чём тебе не обязательно знать во-о-бще!  Он рывком поднялся, стряхнул с брючин невидимую пыль и сказал бодрым голосом:  — Бывай!  — А ну-ка стой, — серьёзно сказал я. — Варя плакала. Ольга творила что-то странное и, кажется, влипла. Безотносительно Горыныча и его интриг я должен что-то сделать. Скажи мне что. Или помоги понять.  Матецкий смерил меня долгим взглядом. И негромко ответил:  — Горыныч чтит кодекс. — И это должно мне помочь?  — Тебе виднее, — пожал он плечами. — Мне это знание обычно помогает.  С тем и пропал. — Вот змей! — выругался я.  И, кажется, вовсе не на Горыныча.  11.  На следующий день я маялся в плену противоречий. Идти на литфак не хотелось совсем — было понятно, что история, в сути которой я не разобрался, получит продолжение. Скорее всего, неприятное. С другой стороны — интересно, что будет.  Ответ ждал в фойе литинститута, где я застал толпу послушников. А также стойку с микрофоном, сияющего как пятак Горыныча и Андрюшу, который алчным взглядом жёг и Горыныча, и микрофон. — Что происходит? — спросил у него.  — Награждение! — с восторгом шепнул Андрюша.  — Кого?  «Меня, меня!» — услышал я, когда он с придыханием ответил:  — Достойного кого-то данной участи!  Горыныч постучал по микрофону и сказал:  — От лица ректора нашей обители я озвучу имя случайно выбранного счастливчика, которому мы по давнейшей традиции автоматом засчитываем все экзамены!  — Ничёсееее, — загудел литфак, впервые слыша о традиции.  — Меня, меня, меня! — жарко, как молитву, частил Андрюша.  — Студентка Трофимова! — провозгласил Горыныч. — Попрошу вас выйти!  Литфак замер, дожидаясь счастливицу. Но никто не вышел. В том числе бледная, как луна, Варя, которая тускло светила напротив меня.  — Студентка Трофимова, что же вы! — поторопил Горыныч, ни на кого специально не смотря.  — Может их много, Трофимовых, — подсказал кто-то из братии.  — Трофимова у нас одна! — отрезал Горыныч. — И по какой-то причине заставляет всех ждать.  Совсем потускневшая Варя качнулась вперёд — и назад. Никто не знал её истинного имени — и, кажется, ей до смерти хотелось, чтобы не узнали.  В воздухе сгущалось напряжение. Судорога прошла по Вариному лицу. Она зажмурилась и сделала шажок навстречу убийственному награждению...  А я — один большой шаг.  Горыныч чуть приподнял бровь.  — Студентка Трофимова? — обратился ко мне.  Вокруг заржали.  — Вы называете чьё-то истинное имя, — сказал я.  И ощутил, как смешки смолкают. Мрачнеют лица. Воздух леденеет. И взгляд Горыныча превращается в тёмный металл.  — Не расслышал. Повтори ещё раз, — проскрежетал он.  — Вы называете чьё-то истинное имя, — ещё раз повторил я. — В кодексе говорится, что на него не обязаны откликаться.  Бледная Варя вжалась в толпу.  — Мы чтим кодекс! — выкрикнул Гвоздь и тоже вышел вперёд.  Горыныч медленно перевёл взгляд с меня на него — и обратно.  «Прикидывает, кого сожрать первым», — с сожаление о непрожитой жизни подумал я. «Нисы, ты неперевариваемый», — подбодрил в голове Тортильяныч.  И ведь помогло!  — Ольга Крылова, — замогильным голосом произнёс в микрофон Горыныч. — Не в вашей ли группе студентка, которую я так настоятельно приглашаю?  Ольга, такая же бледная, как Варя, но вовсе не испуганная, вышла вперёд.  — Нет, среди моих такой студентки нет, — ответила спокойно.  — Ну как же нет! — с нажимом посомневался Горыныч. И микрофон троекратно усилил этот нажим.  — А вот вам список, убедитесь, — и Ольга подошла к ректору, протягивая ему листок.  Два листка.  Мне показалось это важным — я впился в них глазами. Вся остальная братия галдела и смотрела кто куда. Награждение было сомнительным. И несправедливым, решил Андрюша, который ныл у меня за спиной.  — Действительно! — вдруг прогремел повеселевший ректор, внимательно рассмотрев листки. — Нет никакой Трофимовой! Ну нет и нет. Ошиблись. Все сдают экзамены! Он победительно взглянул на Ольгу, проигнорировал меня с Гвоздём, сделал небрежный жест рукой «сворачиваемся» и захромал к лестнице на Парнас.  — Что это было? — изумился мне в ухо Андрюша. — А как же традиция?  — А нет её больше, — отмахнулся я.  Гвоздь ненавязчиво приобнимал Варю — казалось так со стороны. Но мне было виднее: он держит её, чтобы не упала.  Андрюша тоже их заметил — и горестно закатил глаза.  В толпе мелькнуло хмурое лицо Тркина и недоумевающая физиономия Жданского. Все расходились. Ольга Крылова, не касаясь земли шпильками, вылетела в анфиладу коридоров.  А я последовал за ней. 12.  Ольга сидела на подоконнике в алькове, который раньше я не замечал в Курилке. В нём было мало места и много света — мне понравилось. Смотрела в окно и болтала босыми ногами. Я поискал глазами туфли — не нашёл. Подошёл — и сел рядом.  — Мне следует перед тобой извиниться, — сказала Ольга. — Вела себя глупо. Неосмотрительно. И получила, что заслужила. Надеюсь, тебя не слишком задело?  Я решил, что даже стараться не буду выглядеть сообразительным. Сказал как есть:  — Я ничего не понял: что это было? И с Варей, и с Горынычем.  «И с вами, Ольга», — добавил нужным выражением лица.  Крылова всё считала правильно — и рассмеялась. Но коротко — и вновь стала серьёзной.  —  Я объясню. И всё-такие сначала извинюсь. Прости, пожалуйста, за ту фривольность, которую я себе позволила в отношении тебя — это непозволительно! И не содержит никакого подтекста, правда. Ты наскочил с догадками — я растерялась. Мне нужно было тебя отвлечь. Способ дурацкий выбрала, но дело сделано. Прости.  — Не помню никаких фривольностей! — заверил я. — И не отвлёкся я ничем. — Окей, — согласилась Крылова. — Тебя ничем не проведёшь!  Я важно покивал.  В алькове сделалось теплее.  — Теперь Варя. Перед ней я ещё больше виновата: заигралась. Это был неудачный эксперимент.  — Ага! — воскликнул я.  И тут же себя одёрнул: не становись Горынычем.  — Я пишу книгу, — сказала Ольга. — Не художественную. Нон-фикшен. Исследование в полях. Вы — и мои ученики, и — прости, не злись, — подопытные.  У меня вытянулось лицо, но Крылова предпочла не заметить и торопливо объясняла дальше:  — Идеально подобранные! Разные характеры, манеры, стили речи. Цель у всех при этом одна — создавать миры. Я вас изучала, чтобы самой побыть писателем — так, как могу. А могу я немного: сухим языком выдавать исследования. Но это — важное! Оно должно продемонстрировать разные дороги, которыми можно идти в литературе. При одних, казалось бы, исходных данных. Надеюсь, ты не воспринимаешь мою работу как неэтичную? — Нуууу, — позволил я себе лёгкое замешательство.  Да чего уж! Раз уж сейчас не воспринимал, то и потом меня вряд ли догонит.  Но я спросил:  — Так зачем было менять фамилию у Вари?  Ольга вздохнула:  — Мой прокол. Действительно хотелось сделать её чуть проще, понятнее для детской аудитории.  — Фамилия «Нарядная» для детской — это шикарно, разве нет? — осторожно уточнил я.  Потому что Ольга выглядела виноватой. И на мой вопрос просто тяжело вздохнула.  — Ладно, — поспешил заглушить этот вздох. — Вы вроде донесли ей, что ошиблись?  — Донесла, — сказала Ольга- Но Горыныч уже впился зубами в мою ошибку. В наше с тобой... рандеву. А зубы у него, знаешь ли, как у крокодила.  Я всё ещё считал, что оснований у Горыныча нет никаких. Но требовалось уточнить.  — Что он такого видел или слышал, в чём вас можно всерьёз обвинить?  Ольга вздохнула:  — Всё, чего он недовидел и недослышал, так легко довообразить! И он сделал это с огромным удовольствием.  Я всем своим видом передал, что так и не понял ни-че-го.  Ольга вздохнула ещё глубже и пояснила:  — Горыныч почуял дух непотребства — так он сказал. Прости, что передаю дословно. Мне, повторюсь, не следовало сбивать тебя с толку глупым флиртом, но...  — Так это был флирт?! — изумился я.  — Ох, ты и правда мальчик из чулана! — воскликнула Крылова.  Но с огромным облегчением.  Как джентльмен, я продолжил строить из себя дурачка:  — Ничего не заметил!  — Горынычу достаточно, что он заметил. И допридумывал. А допридумывать он очень хочет. Например то, что меня нельзя подпускать к ученикам.  — Из-за такой ерунды? Ну правда!  — Из-за другой. Не очень маленькой.  — Вы флиртовали с ним? — в ужасе спросил я.  — Нет. Но он считает, что я загубила его лучшую книгу.  — Ничего себе! Как вы так смогли?  — Написала критический разбор. Беспристрастный. Достойные книги такие переживают легко. Эта не пережила.  — Но Горыныч решил, что дело не в книге?  — Именно.  — А что за книга?  — Сборник лирики. «Змей подколодный» называлась.  Я не поверил.  — Он не мог так назвать!  Ольга хмыкнула.  — А назвал. Играл в самокритичность. В рецензии я наглядно показала, почему играл. И почему неубедительно. Немаленький тираж после этого не продался вообще — даже не ожидала, что настолько насолю. Я писала обзор без умысла — работа у меня такая. Но получилась катастрофа.  — Он должен был сожрать вас! — убеждённо сказал я.  — Пытался. Но потом мы заключили пакт о перемирии. С кое-каким условием.  — Не скажете, с каким?  — Не скажу.  Да я и не рассчитывал. И так послушал с горочкой.  — А найти и почитать «Змея» где-нибудь можно?  — Нет, конечно. — усмехнулась Ольга. — Где-то в Курилке он обязан быть, как всякое произведение, написанное в здешних стенах. Но не удивлюсь, если Горыныч держит экземплярчик на Парнасе и самолично на нём сидит. Ну не на нём, а на яйце, в котором эта книжка. — Так сидел Кощей...  — Так сидит любой, кто не хочет, чтобы о нём что-то раскопали.  Может, всё-таки поискать в Курилке? Было же постановление: со всего, что писалось на литфаке, снималась копия — и уходила в недра нашей библиотеки. Из этих творений, как говаривал в публичных речах сам Горыныч, «складывался фундамент славной истории литинститута, да продлятся его дни в веках!»  Честно слово, именно так он и говорил.  Но если «Змей» отлично спрятан, забыт публикой, а Ольга прощена...  — Чего ж он взбеленился?  — Я нарушила пакт: вернулась на литфак.  — А как он это позволил? Сам же решает, кого к нам звать.  — Ему пришлось. Педсостав на него надавил — все без исключения.  Я представил как Стеклов, Димоныч и огромный Тортильяныч давят на хвост и лапы ядовитого Горыныча — и вздрогнул: храбрецы! Безумцы! Да и Ольга — молния и гром.  — А вы вернулись из вредности? Ольга весело посмотрела на меня:  — Ты такой мальчишка! Ну что значит — из вредности? Во-первых, мне нравится эта работа и я люблю литфак. Во-вторых, мне сказали — год небывало урожайный! столько талантов на одном курсе! Ну и ещё я как раз задумала исследование — и условия сошлись. Это был мой счастливый шанс. Поэтому Горыныч был послан лесом — всеми. Он такого не прощает.  — Да кто ж прощает, — пробормотал я.  Но почувствовал себя довольным, поскольку начал хоть чуть-чуть разбираться в литфаковских интригах. Чтоб укрепиться в просветлении, нужен был ещё один пазл.  — Что вы ему показали, Ольга? Два листка на награждении.  — Список моих студентов. И заявление об уходе. Написала, что прошу о срочной отставке.  — Всё это награждение было сыграно для вас? Он ждал от вас второй листок?  — Причём с формулировками «очень прошу» и «очень срочно». Несмотря на то, что моё исследование не закончено и книга остаётся без финала. Ну, Горыныч! Хорошая месть. — А если бы вышла Варя? И сказала, что Трофимова — она?  — Я никогда бы себе этого не простила.  — Правда? — удивился я. — Это же просто имя.  — Это не просто имя, а защита. Я настаиваю, что она больше закрывает писателя от мира, чем бережёт. Но также убеждена, что каждый сам должен решать, когда её снимать.  — Вы чтите мифический кодекс, — улыбнулся я.  — Как и каждый на литфаке. Поэтому ты, когда во всеуслышание это напомнил, сделал хороший поступок.  — Мне кое-кто подсказал.  — Догадываюсь, — усмехнулась Крылова.  Я не мог не спросить!  — Вы правда видели его старичком, Ольга?  — Ну почему — старичком? Зрелым мужчиной с седыми усами. Не представляю, какой он такой парень с цветными волосами. Но звучит — огонь! — Он тоже вас курировал? Как же так получается, что вы не можете писать художку? — Так моя нехудожка отличной выходит! Мы, нетонкаи, знаешь ли, тоже для мира нужны.  Я засветился от удовольствия. Ольга зажмурилась и рассмеялась.  — Вылезаешь из банки, — сказала.  — Вы и сказку Никину знаете? — Мы все в одном поле, дружок. У нас один ректор и один куратор. Один Тортильяныч на всех. И одна Курилка — место, которое всегда поддержит, спасёт и спрячет. Но вот тебе мой наказ: не прячься тут вечно. Вылезай из банки. И не бери других имён — от мира не нужно столько защит.  — Точно-точно? — усомнился я.  — Поговори с ним откровенно: убедишься. 13.  Ольга осталась в алькове, а я пошёл своей дорогой. Совершенно мне неясной. В Курилке — был, на лекции не надо, с миром пока говорить не готов. Где Ева и куда идти за ней — не знаю.  Я уселся на лестницу, обнял колени — и подумал, что, наверное, страшно одинок. Хотя столько прекрасных людей вокруг! Но все они останутся тут, на литфаке. А кто пойдёт со мной за его стены?  Рядом сел Тркин.  Я подобрался. — Ты, конечно, псих и всё такое, — сказал он без вступления. — Но знаешь, я ведь тоже. Не такой феноменальный, даже жаль. Но на меня тоже накатывает, и я делаю странные вещи. Внутри себя слышу чужие голоса.  — Здесь? — я указал на лоб.  — Здесь, — приложил Тркин руку к груди. — Они звучат здесь, всплывают выше, и я их записываю.  — Годится. — Ещё иногда вижу странных людей, — продолжил Тркин резюме для клуба психов. — И нравлюсь им.  — Да ты просто красивый, — отмахнулся я.  Тркин глянул на меня завистливо и выдохнул:  — Нее, до тебя мне не дотянуться.  — Ты о красоте?  Мы заржали.  — Но на меня реально бросаются чудилы! — продолжил настаивать Тркин. — Потом, правда, к тебе переходят.  — Это как? — нахмурился я, ничего такого не помня. — Андрюша избрал Гвоздя. Других чудил не знаю.  — А парень тот с синими волосами, на первом курсе? Капец странный. И поначалу рядом со мной крутился. Но я не знал, о чём с ним говорить. И он к тебе подсел. Ну на первом, помнишь? Он быстро пропал куда-то.  Тркин говорил, я холодел.  Парень никуда не пропадал. И поначалу он крутился с Тркиным! Где была моя голова и о чём она думала, когда я обвинял Тркина в том, что он с Матецким — одно лицо?  Взгляд мой — я старался! — стал очень виноват и тёпл.  — Мы оба с тобой психи, Тркин, — сказал я с полной убеждённостью, прервав поток его речей.  Тркин счастливо улыбнулся.  — Надеюсь, не убьём друг друга, — сказал он и протянул мне руку. Я её пожал.  Ладонь у Тркина была узкая, но крепкая — настоящая дружеская. Невыдуманная. Я точно знал, что не буду ей убит.  Моё воображение справится с этим гораздо раньше.  14.  Мы сидели на крыше и цедили чай. Точнее, я ходил взад-вперёд и цедил, а Матецкий своим наслаждался.  — Тркин в тебя бы не поверил, — бросил ему с обидой.  Потому что мне было обидно! Сидел бы он сейчас, хохотал с пижоном, раскуривал бы «Галуаз». — Он меня видел, — бесстрастно заметил Матецкий. — Говорил со мной. Просто был не заинтересован. А я никогда не настаиваю.  — Скольких ещё ты перебрал до меня?  — Я не перебирал. Я видел тебя и Тркина. Всё.  — И если бы со мной не вышло, опять к нему пошёл?  — Забил бы на ваш курс, дождался следующего.  — А если бы всё вышло с Тркиным?  Матецкий промолчал и хлебнул чая.  — Вкусссно? — прошипел я.  Матецкий кивнул.  — Жаль.  — Всё-таки ты чрезмерно чувствительный, — заметил Матецкий.  Он ещё и осуждает!  — Тркин не такой.  Он ещё и добивает!  — Поэтому хорошо, что в итоге сложилось с тобой.  — Вот сейчас ты утешаешь меня, да? — с горечью спросил я.  Ну а что? Мне хотелось рыдать. И даже немножко стукнуть Тркина. А то живёт и не знает, какие жертвы тут принесены из-за него! — Не склонен я утешать, — напомнил Матецкий. — Сообщаю как факт: хорошо, что по итогу ты, а не Тркин.  Я, разумеется, не поверил. Но мгновенно возликовал. Невыносимое двоечувствие!  — У тебя со мной мало что сложилось, — заметил я, занявшись от невыносимости самоуничтожением. — Не писал ничего толком, не учился. Да и ты как куратор такой себе. Непонятно вообще, что курировал.  — Я тебе помогал не пропасть. И рукописи твоей.  — Да как? Я сам её не сжёг, без твоего вмешательства! И после она чудом оказалась у Горыныча.  — Так-таки чудом?  Я устало закатил глаза и восстановил цепочку:  — Горынычу её дал Максим Яныч — Тортильяныч по-нашему. А ему — Антон Дмитрич. Это кто? Димоныч. Говорят, он рукопись нашёл. Ну и всё. Хотя змей сказал, что Димонычу её отдал Роман Романыч. Какой-то.  Матецкий глядел, не мигая.  В моей голове что-то тренькнуло.  — Ты, что ли, Роман Романыч?  Он.  — И они все о тебе знают?  Знают.  Я сел рядом с Матецким и уверенно сказал:  — Вот теперь убедил: ты существуешь. Выдумай тебя я, не называл бы так карикатурно, обещаю.  Мой невыдуманный друг расхохотался:  — Даже не знаю, обижаться или благодарить!  — Моё обычное двоечувствие с тобой, — заметил я. — Теперь ты тоже ощутил.  Матецкий протянул руку.  — Теперь равны, — сказал.  Я пожал. И фыркнул:  — Роман Романыч! Псевдоним же?  — Ну а то, — сказал Матецкий. — Истинное не выговоришь.  — Буду звать тебя Матецким, — решил я. — Не знались по именам, нечего и начинать.  Мы в знак согласия ещё раз крепко пожали руки.  — Про Еву что-нибудь расскажешь? — спросил я.  А чего терять. — Что именно тебя интересует?  — Где она, например? С кем? Вернётся ли когда-нибудь ко мне?  — Где и с кем, не ведаю. На последний вопрос, мне кажется, ты и сам давно знаешь ответ.  — Капец ты жестокий, Матецкий.  — Надо было врать?  — А можешь мне сказать хоть раз какую-нибудь правду, но не горькую?  — Ты сам отыщешь все ответы — вот тебе правда правд. Вглядывайся в звёзды. Отыщи путеводное созвездие — вон, Волосы Вероники, например. И смотри внимательно.  — А Волосы Вероники рыжие? — тоскливо спросил я, устраиваясь на куртке так, чтобы видеть небо.  — Рыжие, — подтвердил Матецкий.  Следующие полчаса мы с моим другом — возможно, ненастоящим и не очень-то выдуманным — смотрели на звёздное небо над нами. И внутри нас.  15.  — Когда-нибудь я выпущу книгу воспоминаний о закрылках, — мечтательно сказала Варя.  — Да кто тебе позволит! — воскликнул Безымянный. — Под таким-то именем!  И демонстративно отодвинулся от неё, как от недостойной.  Варя не ответила, но отвернула нос. А потом, кажется, им хлюпнула.  — Ты чего обижаешь Нарядную! — возмутился Гвоздь. — Ты кто вообще такой?  — Яяяяя? — вытаращил глаза Андрюша. И непонятно было, на какой вопрос был этот однобуквенный ответ.  Узнать не пришлось, так как вошла Крылова. Нет, опять влетела, как яростная птица. Я подумал, что она тоже сапсан — только сокол. А Димоныч — поезд.  — У меня две новости. Обе в одной тональности. То есть обе хорошие или обе плохие — не знаю, как вы их воспримите.  Напряжённая тишина в Творческой показала, что мы приготовились к худшему.  — Потому что хорошее такой окраски, что по нему сразу понимаешь: вот хорошее, — шепнул всем сразу Жданский.  И все были согласны.  — Практикумы закончены, — звонким голосом сообщила Крылова. — Вы справились, вы молодцы! Наши сборы войдут в моё исследование, так что считайте, вы уже потрудились на благо литературы — и хорошо потрудились!  Она замолчала. Мы ждали. Ольга тоже подождала пару секунд и уточнила:  — Всё.  Я, как самый дурачок, пересчитал новости на пальцах и показал их Ольге: три.  Остальные закивали.  — О, камон! — воскликнула Крылова. — Что за занудство! Прекращайте, ну! Все загалдели. Повскакали с мест, окружили Ольгу и сбивчиво щебетали ей то ли вопросы, то ли возмущения, то ли благодарности. Варин нос хлюпал, не переставая.  Мы так и не поняли, хорошие это были новости или плохие. Не разобрались, рады мы послужить литературе и попасть в исследование или так себе. Всё это неважно, всё это потом. Сейчас мы были закрылками и устраивали прощальный гвалт вокруг той, что собрала нас в одном гнезде.  Потом Варя плакала навзрыд, Гвоздь хмурился и находился рядом. Тркин много курил. Я молчал неподалёку. Ника сверялась с календарём и обсуждала с Саней, что это странно: ведь должен быть как минимум месяц занятий по расписанию, и что бы это значило, и почему? Андрюша не сиял — тихо сидел в сторонке.  Ольга на крышу с нами не пошла. Сказала напоследок: «Я горжусь вами. Каждым из вас» и вышла из Творческой в неизвестную нам жизнь.  Интриги остановленных занятий никто не раскрыл. Объяснений, что делать с накопленным в Творческой багажом, никто не дал. В расписании вместо «практикум О. Крыловой» появилась физра, и всё стало вроде бы как обычно. Только теперь мы ходили не поодиночке, а группой из семи человек — и это было настолько естественно, что никто извне не пытался к нам влезть. Как никто не шагал изнутри за черту нашего круга — даже Андрюша. Хотя, наверное, он единственный, у кого получилось бы легко.  А потом пришёл Димоныч и сказал, что физра пройдёт в Творческой — «так интереснее». Сверкнул хитрым глазом и пояснил: «Форма не нужна».  — А мяч? — спросил Жданский.  — А мяч захватите, — ответил физрук. И не уточнил, он всерьёз или издевается. 16.  Мяч лежал в середине круглого стола, и мы долго на него глядели. Пристальнее всех — Димоныч.  — Семестр без спорта, — произнёс он наконец. — Наверное, обпрактиковались в романах да поэмах! Если я могу что-то добавить, сообщите. Если нет — я беру мяч и иду на поле. Там ему и мне самое место.  Жданский горестно вздохнул:  — Да лучше б я остался с вами осенью на стадионе! — А что так? — оживился Димоныч. — Не в коня корм пошёл? Крыльев вдохновения не выросло?  — Не понял я, — с досадой сказал Саня. — Что по итогу самое востребованное в литературе. Что и как писать, чтобы быть успешным? Думал: здесь расскажут. Ну, бывают же лекторы нормальные, которые по полочкам раскладывают: делай то и это, пиши так и так, чтобы тебя напечатали тут и там. И покрылся ты славой! Мы подняли невообразимый шум: сложно было расслышать, кто возмущался, а кто поддерживал. Я сам себя не слышал, поэтому не вспомню, на чьей стороне орал.  — Всё это ложь, — сказал Димоныч. — Все. Врут.  Мы мгновенно притихли.  — Кто — все? — шепнула Варя.  — Все. Редакторы врут, будто знают, где литература, а где — нет. Маркетологи. Врут, что в курсе, каких книжек хотят читатели. Издатели. Делают вид, что понимают, почему издают то, а не это. Критики врут, прикладывая к вам мерки тру-литературы. Нет таких мерок. Врут коллеги, именитые писатели — у них много причин соврать. Премии врут — они не делают ваши книги лучше.  — И как нам быть, если все врут?  — Писать. Есть вы и текст. Вот и вся правда. Все остальные и всё остальное врёт. Не слушайте — пишите.  — А как понять, что пишешь годное? — волнуясь, спросил Жданский.  — Пушкин наш Сергеич всё давно сказал. Твой труд — с себя и спрашивай: доволен ли ты им, взыскательный художник? И если да, всех посылай. Это краткий пересказ его недлинного стихотворения.  — Ему легко говорить. Он бронзовый, — проворчал Гвоздь.  — Вот вам история одного здравствующего писателя, лично с ним знаком. Вполне успешен. Звать мистер О.  Мы вздрогнули. Так не бывает!  Мистер О — это побольше чем «вполне успешен». Он — легенда, перевернувшая литературную игру. Во-первых и самых главных — он круто пишет. Очень круто! Во-вторых и самых удивительных — его читают, хотя он не издаётся. И скрывает свою личность. Это даже не Пелевин, фотки которого мы видели. Это литературный Бэнкси — человек без лица, просто парень в капюшоне. И, кстати, далеко не все уверены, что парень. Я, например.  — А он парень или девушка? — спросил по случаю.  — Мужик, — сказал Димоныч, — Вы бы не поверили, увидев, до чего обыкновенный.  Мы загудели. Мы уже не верили.  — Ладно-ладно, — усмехнулся физрук. — Внешне обыкновенный. Внутри там и миры, и лимбы, и чёрные дыры.  — Откуда вы его знаете? — воскликнула Ника.  — С детства знакомы. Так вот: есть мистер О. Ему отказывали десять лет. Или двенадцать? Иногда писали, что он неформат. Или недоформат. Но чаще просто молчали — обычная практика, вам ещё предстоит.  Димоныч не сдержал ехидного смешка. Мы осудили взглядами.  — Ладно, вычёркиваем. Итак, наш мистер О, недоформат, отправился на свободные платформы. Начал выкладывать тексты в сеть — вы их оттуда знаете. Сейчас к нему чудовищные очереди. Те самые редакторы, что отвергали, шлют пачки писем с просьбами о книге. Гонорары сулят неприличные. Неприличные! Порочат всю систему: могут, оказывается, ноунейму платить за талант. А что, спросим мы их, изменилось? А ничего: тексты те же, что он предлагал.  — И почему он теперь отказывает?  — Он не отказывает. Он молчит.  — Восхитительно, — прошептал я.  И осторожно потянул «Философию» Сальваторе Роса из рук Мау.  — А как он зарабатывает? — спросил Тркин.  — Не литературой, — ответил Димоныч.  Мы все молчали. Каждый о своём.  — Как думаете... — начал Саня и запнулся.  — Смелее! — Он когда-нибудь согласится на печать?  — Не надо, — встряла Ника. — Он уже легенда. А эти пусть выкусят!  Всегда мне нравилась эта девчонка!  — Я ему передам, — улыбнулся физрук. — Так, братва! И леди. Слёт окончен. Выводы сделаете сами. Письменно. Проверять не буду, но верьте мне — вам это полезно.  Мы дружно закивали. Говорить не хотелось. Хотелось осмыслять.  — Ну и всё! Поздравляю с успешным окончанием практикумов имени Ольги Крыловой. Жаль, физру не вернуть.  Все выходили из Творческой с такими лицами, по которым ясно читалось: не жаль.  Я задержался последним, в растрёпанных чувствах подошёл к Димонычу и аккуратно брякнул свою глупость:  — А передадите мистеру О пикетный плакат? Вдруг распишется.  — С «Философией»? — улыбнулся Димоныч. — Тащи, если хочешь. Могу подписать прямо щас. Я медленно посмотрел на него. Он — на меня.  Миры, и лимбы, и чёрные дыры. Идеальный контрольный! 17.  — Так как мы, ёлы-палы, сдаём экзамены? — поставив руки в боки, спросил всех Жданский.  Как будто кто-то мог ему ответить. Даже он сам, кружащий последний месяц вокруг Парнаса, вынужден был признать: информации ноль.  — Может, они не ещё не придумали, как нас экзаменовать? — предположила Варя.  Был бы тут Андрюша, он снова начал бы обзываться. Был бы тут Гвоздь, он стал бы Варю защищать. Но наши стихоплёты где-то шастали, не в силах смириться с мыслью, что никто ничем и никак не удовлетворил их запрос об экзаменах.  — Поэты самые дотошные, — со знанием сказала Ника. — Из мёртвых поднимут, когда что-то надо.  Восставших мёртвых пока не наблюдалось. Кроме почившего для закрылков Стаса. Он заглянул в Курилку с книгой, увидел нас, помрачнел и поджал губы.  Надо же: я думал, он в любой ситуации может улыбаться.  — Гостевой! — крикнул ему Жданский. — Ты готов к экзаменам?  Стас ткнул его убивающим взглядом и выдал:  — Я. Всё. Сдал.  — Как?! — изумились мы.  — Да уж не хуже вас! — сообщил он сердито.  И, не интересуясь нашим замешательством, пошёл на выход.  — Ля, погоди! — воскликнул Саня, устремляясь следом. — Где ты что сдать успел? Когда? — Пройдите в жопу! — предложил всем Стас и вышел вон.  В воздухе повис красивый финал наших отношений.  — А, может, и пойдём? — Ника вылезла из кресла. — Чего тут сидеть.  — А пойдёмте!  Но тут в Курилку, выпучив глаза, влетел Андрюша.  — Я зрил невиданное! — вскричал он, раскинув руки и рисуя ими в воздухе огромные размеры.  За ним вошёл Гвоздь и молчаливым кивком подтвердил: зрили оба.  «Матецкого», — мелькнуло в голове.  — Любезного Горыныча? — предположили слева.  — Легендариум? — уточнили за спиной.  Оказалось, что Андрюша с Гвоздём шли по коридору. А навстречу  — А навстречу!.. — у Андрюши не хватило воздуха на окончание фразы. Он протяжно вздохнул.  — Тортильяныч, — сказал Гвоздь.  Бодро, на своих двоих. И половицы факультета так под ним скрипели, что будь этот сон, Гвоздя такой звук точно бы разбудил.  Курилка погрузилась в молчание. Основным его компонентом была благоговейная грусть. Сбылось одно из главных и неотменяемых пророчеств здешнего фольклора: когда тебе является нечто, превосходящее твоё понимание реальности, факультет прощается с тобой — вам становится тесно друг с другом.  Поэтому у меня были некоторые проблемы после появления Матецкого. Я вообразил, что факультет меня выпихивает. Встреча с Евой прошла более гладко. Но идущий по литфаку Тортильяныч, раздвигающий собой стены...  Время их покидать.