По его велению

      Сейшу звонит по одному номеру дважды: в первый раз — чтобы описать проблему, во второй — чтобы выслушать указания. Голос на том конце грубый и резкий, неприятный. Дракен этот голос узнаёт и жалеет, что не ушёл куда-нибудь по делам из мастерской, ведь тогда б не слышал, как вежливо разговаривает Сейшу с бывшим главой Черных Драконов, с которым он на её месте не то что разговаривать — даже вспоминать бы его не стал.       Но Сейшу другая. У Сейшу уважение, благодарность, признательность — всё вот это вот искренне и от души. Дракен знает — она никогда не пресмыкается и не лебезит, относится к каждому человеку ровно так, как он того заслуживает в её глазах. Только одного он понять не может: что Тайджу такого особенного совершил, чтоб она его вдруг начала уважать? И по какой такой причине она слепо верит ему и послушно повторяет вслух то, что должна сделать уже завтра, чтоб увидеться с Манджиро:       — В девять сорок пять я буду на месте. Ни с кем говорить не стану, только на ресепшене скажу, что я от Хидео. Если начнут задавать лишние вопросы, отвечу, что я человек подневольный, просто делаю, что приказали. Да, я поеду одна. Мне нужно просто поговорить с Манджиро и узнать, где может быть Хаджиме. Что бы ни происходило, имя ваше не упомяну, обещаю. Спасибо, командир, я знала, что вы не откажете мне в помощи. Я в долгу перед вами.       А следом Дракен, не отрываясь от работы, говорит совершенно будничным тоном:       — Никуда я тебя не отпущу одну.       У Сейшу руки дрожат и голос дрожит, она уже сейчас не знает, как дожить до завтра, потому что в её мечтах завтра она встретится с Хаджиме. Не важно, как именно, но Манджиро обязан завтра в девять сорок пять предоставить ей обратно глупого Коко, у которого она, конечно, не будет спрашивать ни где он был все эти дни, ни что он делал без неё, она просто скажет, что хватит с них двоих этой его работы, что не станет она больше ждать: соберёт свои и его вещи в один чемодан, купит на последние деньги два билета до солнечной, заполненной летом до краёв, Манилы, журнал, один на двоих, чтоб почитать в дороге, и всё — гори синим пламенем и этот чёртов город, и шикарная квартира, и Манджиро с его бандитами-друзьями, и даже её с Хаджиме общее прошлое — уж чего-чего, а этого не жалко, впереди всё равно новая жизнь.       — Дракен, не нужно, правда, я должна сама.       — Ты тупая или глухая? Сказал же — со мной поедешь, разрешения твоего не спрашиваю, — и чтобы хоть как-то смягчить слишком грубые слова, добавляет: — Не верю я этой скотине, командиру твоему.       Была б его воля, он бы её, может, даже в этой мастерской закрыл, чтоб перебесилась и наплакалась, поняла, что нет смысла искать того, кто пропал вот так — без единого слова, без единого знака. Но Сейшу упрямая. Очень упрямая, очень честная и очень влюблённая — если с первыми двумя недостатками ещё можно что-то сделать, то с последним бороться бесполезно.       — Ты как будто вообще никому не веришь, — тихонько отзывается Сейшу.       — Меня жизнь этому научила — думать, спрашивать, не верить. И всех на вшивость проверять, — с язвительной усмешкой бросает Дракен. — Ты уж извини, что такой вот я, занудный, каждого подозреваю и везде опасность вижу, особенно когда дело тебя кас…       — А я проверку прошла, получается?       Она пожалела, что спросила. Сразу же. Не её это дело. Не её. Знать, что по-настоящему думают о тебе другие люди, даже самые лучшие друзья, — привилегия, которую заработать нужно либо плохими делами, либо хорошими. А просто так лезть к человеку в душу не стоит — себе дороже выйдет. Мало ли что откопаешь там ненароком?       Дракен выпрямляется, скребёт затылок гаечным ключом и разминает затекшие плечи, смотрит пристально на своего вмиг стушевавшегося напарника, который уже и рот раскрыл, чтоб извиняться, хотя извинения не успел придумать.       — Чудна́я ты у меня, Сейшу, никогда очевидного не замечаешь, хоть надо всего-то глаза разуть. Вопросы какие-то задаёшь… смешные. Если тебе прям так интересно, прошла ли ты проверку… — он подходит и, уперевшись локтями о столешницу, смотрит прямо в глаза Сейшу, и ей становится не по себе и от его пронзительного взгляда, и от того, что взгляд этот от неё на расстоянии пары ладоней, да и сам Дракен теперь как будто ближе, чем обычно. — Знай — прошла. Ещё тогда, давно — помнишь? — когда заявилась сюда на ночь глядя с разбитым…

***

      …носом, жирной грязной ссадиной на подбородке, сама в мятом форменном плаще и, конечно, с огромным чувством вины перед Дракеном, которого, по её подсчётам, в это время в мастерской не должно было быть. Она сто раз за минуту прокляла свою глупость и свою дурацкую неловкость, когда Хаджиме предлагал пойти к нему домой, чтобы совместными усилиями привести их двоих в порядок, ведь он тоже не в сторонке стоял во время этой стычки между группировками. Она отказалась под предлогом того, что у него родители дома, уже поздно, и вообще. И вообще… Теперь-то было гораздо более неловко перед Дракеном. Ему чужие беды были ни к чему, он ведь не так давно потерял близкого человека: кого именно, не говорил, лишь раз обмолвился парой слов, но Сейшу и этого хватило чтобы понять — тревожить его по этому поводу не стоит. Дракен очень добрый. Дракен и без того много для неё сделал. Он взял её к себе в мастерскую на бесконечный испытательный срок и выставил самые важные условия специально для неё — не жаловаться и не таскать на работу свои женские проблемы. А она в итоге чувствовала, что вот-вот заноет, заплачет, закричит стоя лицом к стене — всё-таки успела отвернуться до того, как Дракен смог её разглядеть. Она едва дышала, то и дело сглатывала слюну с железистым вкусом крови и дикое желание разрыдаться от боли, обиды и собственного упрямства.       — Я не думала, что ты тут в такое время. Просто дверь была закрыта, и я решила, что… — Дверь действительно была закрыта — Сейшу открыла её запасным ключом, который всегда лежал в тайном местечке за чуть отходящей от стены панелью над дверным косяком. — Решила, что забегу на пару минут умыться перед тем, как идти домой, вот и всё.       — Я закрываюсь, когда остаюсь работать допоздна, — произнёс Дракен, подходя к ней, а она ещё ниже опустила голову в надежде, что отросшие волосы закроют лицо. — Район сама знаешь какой, долбаёбов хватает. Так-то мне всё равно на них, просто не люблю, когда отвлекают.       — Ты правильно делаешь. Извини, что потревожила. Я пойду.       — Стоять, — он припечатал ладонь к стене прямо над её ухом, отрезая единственный путь к отступлению. — Повернись ко мне.       — Нет.       В тот момент она впервые запаниковала. Потому что последнее, чего ей хотелось — это показываться ему вот в таком виде. Потому что последнее, чего ей хотелось — это отвечать на неудобные вопросы. Потому что последнее, чего ей хотелось — это видеть его сочувствие, которое наверняка не заставит себя ждать.       — Сказал же, повернись.       Сейшу упрямо мотнула головой, стиснув зубы от вспыхнувшей в висках боли.       — Не буду.       — Ты это самое… не заставляй меня силу применять, ага? — он навис над ней всем своим немаленьким ростом, так что даже свет от лампочки под потолком уже не казался таким ярким. — Ну-ка быстро показала, что там у тебя!       — Ничего особенного, — пробормотала Сейшу, резко выдохнула, развернулась, прижавшись лопатками к стене, и сразу отвела взгляд. — Будто ты подобного не видел.       — Ох ё…       Вот этого ей как будто и не хватало! Хаджиме так же смотрел на неё, когда звал к себе. Наверняка додумался бы ещё повести её в больницу — с него, заботливого, сталось бы. А Сейшу просто хотела оказаться дома (лишь бы ещё отец не прицепился; и мать, даже если бы и увидела, что произошло с её дочерью, но хотя бы при муже смолчала), отмыться как следует и, обмотав гудящую голову холодным полотенцем, лечь спать.       Дракен, сурово сдвинув брови, недолго рассматривал её лицо, руку поднял, чтоб дотронуться то ли до свежей нарывающей ссадины, то ли до разбитого носа, то ли до мягких персиковых губ, которым в этой драке тоже не посчастливилось. «Разве можно не пожалеть такие губы?» — мог бы спросить он. Но это был Дракен — Дракен, тот же самый, что и всегда, — а потому он ничего не сказал, лишь цыкнул языком, отдёрнул руку, непослушно потянувшуюся к милому лицу, и сразу, пока не пришла в голову ещё какая ненужная дурь, взялся за дело: одним движением передвинул стол под лампу да принялся копаться на полках в поисках коробки с такой необходимой временами ерундой вроде ватных палочек, марли и перекиси.       — Видеть-то видел. Только вот ты своего красивого ровного носика уже не увидишь, если сейчас ничего не сделать. Противник твой разве не знал, что ты девчонка?       — Нет. По мне же… ну, не заметно.       — Слепому, может, и незаметно. Скоты тупые.       Последнее ей здорово слух резануло, да и укол совести стал особенно ощутимым, и Сейшу, кое-как проглотив очередной острый ком в горле, заговорила, хоть и знала заранее, что переубедить Дракена у неё не получится:       — Ты зря это. Я сама виновата. Никто мне ничего плохого не делал. Напротив, из-за меня в том числе мы сегодня и проиграли. Если бы я была более ответственной и умной, и надеялась бы только на свои силы, и больше бы тренировалась, то…       — Куда уж ещё больше, — недовольно бросил он, поставил возле стола табуретку и накинул себе на плечо полотенце. — Садись давай.       Но Сейшу было уже не остановить. Забылись условия, с которыми он взял её на работу, забылся страх, забылось даже то, что лицо её теперь изуродовано окончательно. И терять вдруг стало нечего.       — …всё было бы совсем иначе. Но пока я слабее остальных. И я не знаю, не знаю, не знаю, что мне делать с этим! Точнее, знаю, но я не могу… Я стараюсь, но не могу. Мне не хватает умений, не хватает примера, а когда я…       — Сейшу, сядь.       — …пытаюсь просить помощи у других в группировке, ничего не выходит, потому что меня всё ещё до конца не приняли, и примут ли вообще хоть когда-нибудь — неизвестно. И из-за этого я до сих пор…       — Давай поговорим об этом потом. Сейчас просто сядь.       — …чувствую, что везде чужая. Везде! Где бы я ни была. И все это знают. Все знают, что я чужая. И поэтому сегодня мне никто не помог. Я не говорю, что мне нужна была помощь, я бы справилась сама, если бы у меня было больше навыков. Но если бы хоть кто-то, вот хоть кто-нибудь… мы же в конце концов все в одной…       — Да усади уже жопу свою! — прогремел Дракен и она, потупив взор, наконец послушно шлёпнулась на табуретку.       Он убрал волосы с её лба, одну за другой аккуратно зачесал назад пшеничные пряди, и Сейшу окончательно затихла, когда он, обняв её лицо ладонями, наклонил голову к свету и принялся разглядывать урон, причинённый чужими руками. Сейшу и подумать не могла, что в этот самый момент сбылась его глупая мечта. Одна из. Правда сбылась каким-то извращённым образом, потому что лицу, которое он держал в своих тёплых крепких ладонях, нужны были не ласка и поцелуй, и даже не влюблённый взгляд — нет, — оно нуждалось лишь в том, чтоб его избавили от боли, вылечили и умыли. Сейшу отчаялась и устала настолько, что даже глаза открытыми держать не могла, чувствовала, будто через каждую трещинку, каждую ссадину покидают её тело с таким трудом накопленные силы, исчезают вместе с гордостью и напускным безразличием. Она поморщилась и пискнула, когда Дракен слегка надавил на расползающийся возле носа синяк, и на его тихое и почти что ласковое «Ну чего ты?» ответила, уже ни капли не стесняясь:       — Больно. Очень.       — А в драку лезть тебе, значит, не больно было? Ох, дурная, какая же дурная девка… Я, знаешь, когда мы с тобой общаться начали, до последнего надеялся, что ты шутила про группировку. Думал, может, у брата форму взяла потаскать, чтоб повыпендриваться. Или у парня.       — Да нет у меня… — начала было Сейшу, но тут же вспомнила Акане, которая явно была бы не рада, если бы увидела свою маленькую Сейшу в таком виде. Нахмурилась невольно и тут же ощутила прикосновение к переносице, которое то ли разгладило две крошечные морщинки между бровей, то ли всего лишь проверило, распространилась ли припухлость дальше.       — Кого?       — Никого нет. Это моя форма. Чуть велика, потому что размера меньше не было, но она моя.       — Да понял я. Понял уж, что твоя, — с горечью произнёс он. — Где придурок-дружок твой? Когда кругом тишь да гладь, вы друзья навеки, а как только жареным запахло, он сдриснул не пойми куда? Говнюк.       — Не называй его так. И ты мог бы как-нибудь помягче выражать свои мысли?       — Ну простите, ёпт! Не знал, что у меня тут принцесса завелась.       — Не принцесса я, — вздохнула Сейшу, и голос её из-за разбитого носа казался обиженным.       — Ещё какая принце-е-есса. Ну так где хитрожопый-то твой?       — Со мной был. Со всеми. Он потом звал меня к себе, я не пошла, — Дракен кивнул вроде бы понимающе, но Сейшу по выражению его глаз увидела — не поверил, а объяснять ему всё и рассказывать о том, что Хаджиме два раза потом догонял её, чтобы снова потянуть за руку и в который раз спросить, точно ли она дойдёт до дома одна, ей не хотелось. — Он сказал, что надо к врачу, чтобы посмотрел хотя бы. Мне ж не надо, Дракен? Не надо врача? Скажи, что не надо?       — Не надо, — заверил он. — В больничке тебя несколько часов продержат и в итоге через жопу всё сделают. Щас сам поправлю. Будет твой нос, как новенький.       Может, Сейшу и стоило бы испугаться того, что в мастерской только одна лампочка, что на столе за спиной стоит ящик с мелкими запчастями, что из медицинского здесь только бутыль антисептика, пластыри и марля в давно вскрытом пакете с надписью «стерильно», и что Дракен в его заляпанной рабочей майке и растянутых штанах на доктора совсем не похож. Но почему-то именно ему она доверяла больше, чем себе, даже когда он, встав сбоку, чуть наклонился, одной рукой прижал её голову к своей груди, другой ещё раз ощупал место чуть пониже переносицы, а затем крепко сжал двумя пальцами.       — Будет больно, за стул держись, — предупредил он, и Сейшу обеими руками вцепилась в край сиденья.       Она не думала, что «больно» — это до черноты перед глазами, до звона в ушах, до хриплого вскрика, до сбившегося напрочь дыхания и крови по губам и подбородку, которая казалась чем-то инородным и текла будто бы не только из носа, но ещё изо рта и из глаз и вдобавок жгла, как кислота.       Больно.       Адски больно после громкого неприятного хруста, который звучал как будто только в её голове, но нет — Дракен тоже слышал.       — Вот отлично, сразу встал на место, — сказал он, собрался было обтереть кровь заранее приготовленным полотенцем, но пришлось просто подставить плечо, потому что в это самое полотенце Сейшу, пошатнувшись, сама уткнулась лицом, и Дракену осталось только утешать ласковыми словами да объятиями, нежными настолько, насколько позволяли его привыкшие к тяжёлой работе руки: — Ну всё-всё. Уже не больно, Сейшу, уже не больно. Ма-а-а-аленькая, какая ж ты, а… Молодец. Ты молодец, девчонка. Ну всё-всё. Всё-всё…       — Мне стыдно, извини, — только и смогла пролепетать она, неосознанно качая головой, прижимаясь то щекой, то лбом к его плечу и тихо подвывая при каждом выдохе.       — Чё стыдно-то? Плакать? — он мазнул костяшками пальцев по мокрой её щеке, а Сейшу с ужасом поняла, что она, оказывается, ещё и плачет. И когда только успела? Позорище. — Ладно уж тебе. Я вот, когда мне первый раз нос расквасили, вообще визжал, как резанный, и никого особо не стеснялся.       Чуть позже, когда он стал умывать её лицо и грязные дрожащие руки, Сейшу, через раз вдыхая горький травяной запах мыла, поняла, что теперь она обязана Дракену ещё больше, чем в тот момент, когда он согласился взять её на работу в мастерскую. Теперь она ему вообще по гроб жизни обязана за то, что он спас её несчастное лицо, по которому сначала несколько раз врезали, а потом знатно приложили о землю. Лицу повезло, зато не повезло ей, потому что этот раз, когда она оказалась слабее и глупее остальных, явно был не последним.       — Не надо этого, — сказала она, с огромным трудом развернув назад новую порцию слёз вперемешку с жалостью к себе. — Пожалуйста, не надо.       — Чего ещё?       — Сопли мне подтирать не надо.       — А я, может, сам хочу? — заявил Дракен, но всё-таки отдал ей скользкий кусок мыла. — Мне, может, всегда хотелось сестрёнку иметь. Не такую деловую и боевую, конечно, пусть бы помягче хоть немного была, посговорчивей. Ладно, сойдёт и эта, чего уж… Но я б за ней следил. Как следует бы следил, не пускал бы даже близко к группировкам и к кому-то, кто в них состоит. Такую решительную и смелую, как ты, без толку просить прекратить это всё, да? — Сейшу поняла, что он снова начал обычный свой разговор о том, что и тренировки в зале, и группировка, и даже эта работа не для неё вообще-то, ведь её девчачье дело — носить бантик на груди, короткую школьную юбчонку, красить глаза по воскресеньям и писать личный дневник цветными ручками. Это всё она слышала от него не раз и в шутку, и всерьёз, и даже порой с некоторой угрозой, потому теперь лишь пожала плечами и, надеясь на то, что Дракен сам эту тему закроет, очень тщательно принялась промывать ссадины на руках, которые от теплой воды и мыла щипало и нарывало сильней, чем от грязи в них. — Что ж, что ж… ты руки перематывай не только когда в зале занимаешься, но и перед такими… кхм, мероприятиями. Я покажу потом, как тебе лучше это делать. Суставы, знаешь, выбить на раз-два можно, запасных у тебя нет, так что ты уж побереги их.       — Хорошо. Спасибо большое. Что бы я без тебя делала. — Совершенно искренне ответила Сейшу, однако, на Дракена теперь почему-то старалась не смотреть.       — А насчёт того, что тебя никто в группировке не принимает и всё такое… Ты и не старайся, чтоб тебя приняли. Зачем из кожи вон лезть? Я вот, знаешь, ни перед кем никогда хвостом не мёл, чтобы меня уважали или ещё чего-то. Просто был таким, какой я есть. Когда народу у нас прибавилось, находились умники, которые сомневались, действительно ли я — один из тех, кто может ими управлять. Вот таких на место надо ставить, а на других и внимания обращать не стоит — эти другие, не будь дураками, сами увидят, что ты из себя представляешь и на что ты способна. Сейчас от тебя требуется самая малость: быть собой и никому ничего специально не доказывать, держаться на одном уровне с остальными по мере сил — всему, что нужно, я тебя научу, будешь не хуже других ваших. Это, Сейшу, не так уж сложно, как кажется. Трудности начнутся чуть позже, когда ты получишь право командовать своим отрядом.       — Скажешь тоже, — усмехнулась она. — Не буду я никем командовать.       — Ещё как будешь. Тайджу, конечно, тот ещё садист, но далеко не дурак. Думаешь, он просто так взял тебя к себе?       Не просто так…       Сейшу первое время думала: ей несказанно повезло, что её приняли в группировку, но позже поняла — сюда просто так никто не попадает. Интересоваться у Тайджу о его истинных намерениях смерти подобно — это она тоже быстро просекла, поэтому помалкивала, слушала и исполняла всё, что ей велено, перед этим, правда, тщательно обдумывая каждое действие.       — Ну, надеюсь, ты хоть чего-нибудь запомнила, — он протянул ей то же самое полотенце чистой стороной наружу. — На́, вытрись, сейчас ещё кой-чего сделаем, чтоб зажило быстрее. Только ты это… не плачешь больше?       — Не плачу, — буркнула Сейшу, пряча лицо в складках сильно пахнущего стиральным порошком полотенца.       — Точно? А то опять поди ревёшь там в три ручья.       Он, как обычно, смеялся над ней, но тогда ей от этого даже стало легче.       — Да не плачу я, Дракен, отстань. В Чёрных Драконах никто не плачет.       — Ну, конечно, бля, как же я мог это забыть, — он хлопнул дверцей маленького холодильника, не сильно и не со злостью, а так, чтобы она поняла — он из-за неё расстроен и за неё боится, но всё-таки жалеет её, бестолковую и упрямую, чересчур смелую, себе же во вред, однако, способную при ком-то близком и понимающем плакать из-за разбитых губ и израненных рук. — Иди сюда. Глаза закрой.       — Зачем? — Сейшу с интересом глянула на коробочку, из которой Дракен вынул маленький тюбик.       — Закрой, говорю, чтоб мазь не попала случайно! Чё тебе всё по пятнадцать раз повторять надо?       — Просто… просто оно само и так быстро заживёт. Наверное…       — Ага, быстро. Будешь светить своими фонарями три недели. А так за несколько дней синяки сойдут. Давай уж, не выделывайся. Вот та-а-ак вот… Хорошо получилось, нос твой теперь в порядке, даже горбинки не будет.       Мазь сильно пахла ментоловой конфетой от кашля, пальцы у Дракена были шершавые и горячие, и Сейшу, послушно прикрыв глаза, тут же разомлела от того, как успокаивающе ощущались на больных местах одновременно и прохлада, и тепло, почему-то вдруг очень родное и приятное.       Сейшу, конечно, не знала, что, пока она стояла с закрытыми глазами, Дракен приблизился к ней, затаив дыхание, чтоб, как бабочку, не спугнуть ненароком, но так и не решился поцеловать даже в щёку.       — Я ж сама могу это вот… мазью.       — Смогла уже. Стой смирно, а то намажу бензином.       — Ты так не сделаешь, — сказала, едва улыбнувшись уголками губ — в первый раз за тот вечер.       — Чего это?       — Я твой друг, ты меня любишь. Сам говорил.       — Люблю-люблю. Как тебя можно…

***

      — …не любить? Скажи, Дракен, правда можно вот так перестать любить человека, который был тебе не просто другом, а почти что братом? — спрашивает Сейшу и отхлёбывает из картонного стаканчика остывший кофе, потому что Дракен снова показывает на него пальцем, напоминая, чтоб она хотя бы пила, раз от ужина отказалась и подорвалась на встречу с Манджиро раньше оговоренного времени.       Сейшу и так видит — для него этот разговор в тягость, и вспоминать прошлое и людей из прошлого Дракену больно — едва ли не больнее, чем ей самой. Но она всё спрашивает и спрашивает, самые неудобные вопросы задаёт, извиняясь каждый раз и каждый раз получая краткий, но искренний ответ. На самый первый её вопрос, хочет ли он сегодня увидеться с Манджиро, Дракен ответил: «Нет, не хочу», и после Сейшу уже не могла остановиться. У неё-то с Хаджиме была дружба особая, самая крепкая. Вечная. И пусть со временем, миновав этап любви безответной и невзаимной, она превратилась в любовь настоящую и искреннюю — пусть! — Сейшу знает наверняка: от того, что Хаджиме стал ей возлюбленным, другом он быть не перестал. А вот понять дружбу Дракена и Манджиро, при том, что последний однажды просто ушёл, ни слова не сказав, она не могла. И теперь, стоя около байка на маленькой парковке за супермаркетом, она, глядя в ту же сторону, что и Дракен — на тусклый мигающий фонарь — спрашивает о том, о чём раньше и заикнуться не решалась.       — Нельзя, — тихо произносит он то ли для осенней холодной темноты, то ли для любопытной Сейшу, а потом начинает объяснять так, как обычно всё объясняет ей — будто она маленькая и глупая и только начинает жить: — Дело, Сейшу, совсем не в том, что ты перестаёшь любить того, кто раньше был частью твоей жизни. Любить-то ты на самом деле и не перестаёшь. Возможно даже любишь ещё сильней, чем раньше, потому что человека уже нет с тобой. Просто в какой-то момент — в какой-то ебанутый блядский момент! — ты понимаешь, что человек твой уже и не твой вовсе. Он изменился, стал другим, и ты ему уже не нужен. Он пошёл в другую сторону с чужими людьми, которые и хорошего-то ему не желают, а ты остался не у дел с кучей сожалений, воспоминаний и накопленных добрых слов, которые и хотел бы сказать, да уже некому. Продолжаешь жить, работаешь, встаёшь на ноги потихоньку, уже и вспоминаешь реже о былом, но всё равно нет-нет, а задумаешься о том, как он вдруг в один прекрасный день вернётся к тебе, вернётся прежний, такой, как раньше, а ты объятия раскроешь и забудешь ему всё то дерьмо, что он наворотил. Так что… нельзя. Нельзя перестать любить. Можно перестать думать о его возвращении, но пока я не знаю, как это сделать.       Сейшу понимает его — понимает, как никто. Но она и представить не может, что сама вот так, годами, ждёт кого-то, кто уже явно не вернётся. Подумаешь — последние дни она искала и ждала Хаджиме, который пропал чёрт-те знает куда. Подумаешь. Она найдёт его, вот прямо сегодня найдёт. А как же Дракен? Кого остаётся искать Дракену?       — Я никогда не брошу тебя, Дракен. Никогда. Что бы ни случилось.       Она знает, что это обещание для неё самой — не пустое слово, но Дракен почему-то усмехается грустно и с натянутой улыбкой на губах отвечает:       — Не обещай.       Сейшу становится горько, очень горько оттого, что он, обжегшись однажды, ей, своей Сейшу — своему лучшему другу, уже не верит. Она напрашиваться и доказывать ничего не хочет, лишь прислоняется виском к его плечу, надеясь, что он поймёт, почувствует, как сильно она его любит, и как благодарна за всё, что он для неё делал и делает. И ей кажется, что он это всё-таки чувствует.       — Ну всё-всё, хватит нежностей. Поехали. Пора уже узнать, где пропадает твой пиздодельный возлюбленный.

***

      Ступая по тёмно-зелёному ковру в коридоре, она ощущает, как с каждым шагом приближается к самому страшному за всю её жизнь месту. После крематория. Вот там было поистине страшно, ведь оттуда она вышла, прижимая к себе, словно младенца, урну, в которой был не прах Акане — нет, — та урна на самом деле была доверху наполнена непоколебимой уверенность пятнадцатилетней Сейшу в том, что жизнь может закончится в любой момент. Тогда Сейшу сказала Коко, едва сдерживающему рыдания: «Всё будет хорошо, правда», хотя сама в это ни черта не верила. Они сидели вдвоём на заднем сидении автомобиля, обнимали крепко друг друга и, ещё крепче, урну с прахом, переплетая пальцы и шёпотом повторяя — «Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо». На переднем плакала мама, тихо ругался на долгий светофор отец. И было так по-семейному грустно. И больше обычного длились касания рук, плеч и щёк. И так ярко в тот день светило солнце.       Это не крематорий, а всего лишь гостиница, и Сейшу даже удивляется, насколько просто удаётся попасть туда, где ей быть вообще не следует ни при каких обстоятельствах. В ад провалиться всегда проще простого — и она шагает туда по ковровой дорожке на четвёртом этаже, к номеру четыреста семь, а, подойдя, не знает, стоит ли сначала постучать. Даже заносит руку и согнутыми костяшками едва касается лакированной поверхности двери, но всё же передумывает и, выдохнув, нажимает на ручку, которая подаётся сразу же — конечно, здесь кого-то ждали. Но явно не Сейшу.       — А это ещё кто такая?       Сейшу осторожно прикрывает за собой дверь, быстро осматривает большую гостиную и людей в ней, которые в этой роскоши видятся ей пятнами липкой грязи. Всех она знает, всех по очереди мысленно называет, а ведь хотела бы их имена забыть на веки вечные.       — О, я знаю — это же тёлка Коконоя.       — Я тоже припоминаю, что однажды видел их вдвоём.       — Уверен? Я не думал, что она… ну, такая.       — А что, Риндо, завидуешь? Тоже хочешь такую?       — Заткнись.       — Да ладно, не выпендривайся, ты тоже любишь страшненьких.       — Коконой, конечно, умный, но у него совсем нет вкуса.       — Или он просто слепой. Кто-нибудь помнит, у Коко есть проблемы со зрением?       — Я бы на твоём месте прикусил язык. Помню её — вмажет так, что мало не покажется.       — Ну, пусть попробует.       — Прекратите.       — Зачем она притащилась сюда?       — И какого хуя она молчит? Эй, скажи, что-нибудь!       Её не задевает ничего из сказанного, кроме единственного слова — фамилии Хаджиме. Хоть и произнесена она насмешливым, издевательским тоном, но Сейшу, услышав её от чужого человека, понимает — Коко где-то рядом, поблизости, и всё с ним в порядке. Она делает шаг, другой, третий, останавливается на границе паркета и ковра и смотрит в глаза тому, кто не произнёс ещё ни слова.       Перед ней Манджиро. Майки. Вроде бы такой же, как раньше, но что-то в нём изменилось, будто какое-то чудовище сожрало его, выгрызло до тонких стенок, а потом влезло в его кожу — именно это Сейшу приходит в голову, и ей становится жутко. Сейшу не понимает, как Хаджиме не умирал от ужаса, работая с ним, ведь ей самой, кажется, уже и кислорода не хватает, и душа трусливо сжалась где-то под рёбрами, и…       — Ты. Ты, Инуи, — хмыкнув произносит он. — Ты пришла одна?       Но у Сейшу есть оберег от люблю страха — она в точности знает, сколько раз и какими словами скажет Хаджиме, как любит его. Потому, проглотив ужас и омерзение, она, упрямо подняв голову, отвечает:       — Не одна. Внизу мой друг. И твой. Дракен. Ты помнишь его? — Она замечает, как дрогнули его нижние веки. И только. В глазах — равнодушие и притаившаяся угроза. — Помнишь? Он тебя помнит. Ты можешь увидеться с ним прямо сейчас. Просто спустись.       — Что тебе нужно? Говори и уёбывай.       — Наверное, это правильно. Он тоже не хотел видеть тебя, — тихонько, только для него одного произносит Сейшу, делает ещё шаг навстречу к нему, и замечает, как вдруг, словно увидев в ней опасность, напряглись двое, сидящие ближе всего к Манджиро. — Я пришла, чтобы спросить у тебя, где Хаджиме? Он уже больше двух недель не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Он исчез. Я уверена — ты знаешь, что с ним случилось.       — Знаю.       — Так скажи мне? Пожалуйста…       Секунды тянутся бесконечностью, Сейшу силится увидеть в Манджиро того Майки, которого знала когда-то, но чёрными глазами на неё смотрит лишь чудовище, его поглотившее, и она понимает — оно ей ничего не скажет.       — Нет.       — Манджиро… Майки… у тебя ведь была сестра, был брат. У тебя были близкие люди. Неужели ты забыл, каково это — терять их? Неужели ты не в состоянии теперь…       — О-о-о, она совсем бесстрашная, что ли?       — Упрямая овца. И как Коконой с ней справляется?       — Ясно, как: страшной рожей в пол и наверняка ебёт так, что она потом сидеть не может.       — Или она его.       — Ха, Риндо, скажешь тоже!       — Она припоминает родственные связи. Пустой номер. Только сильнее разозлит главу.       — И точно. Любая другая на её месте молча ползала бы в ногах у главы только для того, чтобы он отпустил её отсюда живой.       — Подожди, ещё поползает. Да, Санзу?       — Без сомнений. Слышь, сучка, на колени, когда разговариваешь с главой.       Манджиро молчит, и остальные замерли в ожидании, бросая на неё заинтересованные взгляды, и, когда она всё-таки встаёт на колени, медленно подползает к ногам главы, а потом опускается низко-низко, касаясь лбом его ботинок, некоторые даже хлопают, довольные представлением.       — Скажи хотя бы, что всё у него хорошо, — умоляет Сейшу, осторожно дотрагиваясь подрагивающими пальцами шнуровки на обуви Манджиро. — Скажи, что у него всё хорошо, и что он жив.       — Мёртв, — холодно бросает тот. — А теперь поднимайся и уходи отсюда.