К первому встречному (1 часть)

      Дракен говорит, что завтра будет лучше.       Видит её, бредущую словно из потустороннего мира. Спрашивает. Много всего лишнего спрашивает, но, наслушавшись её молчания и разглядев в глазах её нечто страшное, что она вслух пока даже произнести не в состоянии, просто обнимает.       — Завтра будет лучше, Сейшу, — говорит. — Завтра точно будет лучше.       А она знает: не будет. Ни лучше, ни хуже не будет. Постоянная чернота. Коробка с омерзительным сюрпризом. Ящик с двойным дном, и она, Сейшу, в тесном нижнем отделении, придавленная стенками, сидит в ожидании команды, когда можно вылезать. Команда есть, но Сейшу выбраться не успевает, потому что не для неё она, эта команда, — она для тех, других, которые спешно начинают бросать внутрь камни, землю, тину, мусор, глиной облеплять все стенки, чтоб ни на единый вдох воздуха внутрь не попало. Потом закапывают. И оказывается, что это не ящик с двойным дном — это гроб с двойным дном. Нет… Это просто гроб! И от того в нём так тесно, что её, живую, похоронили вместе с мертвецом.       От куртки Дракена пахнет кожей, осенним дождём и мастерской — бензином, железом, огнём, послеобеденным кофе, Сейшу к этому родному запаху прижимается щекой и губами, за него цепляется пальцами, как за последнее, что теперь способно удержать её в жизни. Но даже укрывающие её от всего плохого объятия, которые становятся тем крепче, чем больше она силится не закричать в истерике, не могут спаси её от медленного исчезновения.       Её убили чужие люди.       Они закапывают ящик.       В ящике два мертвеца.       Она приходит в себя от боли в животе, отзывающейся лёгкой тошнотой. Вместе с этой болью становится вдруг слишком реальным и всё остальное: ночная прохлада, напоминающая о скорой зиме — её-то Сейшу всегда заранее предчувствовала, вот только в этот раз отчего-то не успела, не смогла, и ноябрь застал её врасплох этой самой ночью; шум города, который Сейшу ненавидела всем сердцем за ноябрь и за всю зиму, а теперь ещё и за то, что в этом городе не стало Хаджиме; обнимающие её руки, щедро отдающие тепло, в которое именно сейчас она так бесстыдно кутается то ли от безысходности, то ли от отчаяния, то ли от чёртова простудного ноября, то ли от всего сразу. Сейшу отстраняется, разжимает пальцы, бормочет никому, кроме неё, не нужные извинения и просит довезти до дома, а перед этим остановиться у ближайшей заправки. Там, закрывшись в кабинке туалета, она понимает, что тест на беременность, который она так и не решилась сделать, ей теперь не нужен, ведь нет никакой беременности — к счастью или к сожалению, уже не разобрать.       Позже, оказавшись, наконец, в их с Хаджиме квартире, она садится перед телевизором и включает его без звука. Дракен рядом ждёт, не трогает и ничего не спрашивает, поглядывает то на экран, то на её непроницаемое лицо, то на панорамные окна, за которыми пока только ночь, разбавленная пёстрым сиянием города.       Потом она расскажет ему обо всём очень подробно — так, как он привык. Расскажет о том, что Майки теперь и не Майки вовсе (да Дракен наверняка и без неё об этом знает). Расскажет о том, что люди, окружающие его, на дне, и сам он вместе с ними тоже. Расскажет и о Хаджиме, расскажет то, что сказали ей — мёртв. А потом расскажет, как один из тех, кто был рядом с Майки, вытащил её в коридор, оторвав её руки от ботинок главы, и там, придавив к стене, змеем шипел на ухо о том, что её-Хаджиме оказался не таким уж и умным, что даже Майки не смог ему помочь, что её-Хаджиме теперь кормит рыб в заливе, что ей лучше его не искать, ведь у неё есть родители, которых ей, конечно, жаль, и у неё есть дружок-Дракен, которому тоже не стоит страдать из-за её глупости, если она всё же надумает что-то предпринять или заявить в полицию. Да если и заявит, это ерунда, потому что тот, кто не куплен, легко покупается, а вот у неё самой денег таких нет, чтобы в случае чего откупиться от главы, который придёт в ярость из-за возможных проблем, ведь ниточки, за которые она потянет, в любом случае приведут к нему. Потом она расскажет ему, что для неё теперь нет иного выхода, кроме выхода в окно, что Хаджиме наверняка не просто так хотел жить как можно выше — он заранее заботился о том, чтобы его любимой Сейшу в случае чего было легче. Он ведь знал всё о своей работе. Об этом она тоже расскажет.       Потом…       Нет.       Нет, её прорывает сейчас. В этот самый момент. Слова льются сплошным потоком без остановки, и завершается всё единственным нерешённым вопросом:       — Почему мне не отдали его тело? Почему мне хотя бы не сказали, где его тело? Почему?       — Тебе ведь сказали, Сейшу, — осторожно отвечает Дракен.       — Сказали. Сказали, что он в заливе. Но его не найти там. Залив ведь такой большой…       — Большой, — соглашается он.       И еле успевает ухватить её за плечи, когда она, полная решимости, вскакивает с места.       — Надо поехать туда! Надо посмотреть!       — Поедем. Посмотрим. Обязательно посмотрим. Ты поспишь, отдохнёшь, а завтра же вместе поедем и посмотрим.       Почему-то сейчас её проще всего удержать от любого шага — Сейшу сама не понимает, что с ней происходит, откуда взялась в её теле такая невообразимая слабость, и отчего Дракену так легко удаётся уложить её на диван, лишь потянув к себе поближе. Мыслями она давным-давно на побережье, бежит по холодному песку, стаскивает куртку и ботинки, а потом мечется вдоль полосы прибоя и бросается в пенные волны, готовая по дну собирать то, что осталось от возлюбленного, даже если остались только мелкие кусочки.       Если бы всё было так просто.       Наяву она чувствует мягкую подушку под головой и на щеке горячую тяжёлую ладонь, которая будто всю её к дивану придавливает, насильно внедряя покой, которому противится, беснуясь, её сознание.       — Точно поедем?       — Точно, — обещает Дракен. — На день, на ночь, на неделю, на сколько хочешь.       Её ныне и обмануть — проще простого, но Сейшу знает, что он не обманывает её так, как обманывает сама себя она, загадывая найти в песке на берегу хоть какой-нибудь знак от Хаджиме.       — Мне нужно тело. Мне нужно моё-его-тело. Дайте мне его. Прошу, дайте. Я хочу обнять его ещё раз.       Но обнимать некого. По телевизору в немом режиме идёт ситком для полуночников, прерываемый вставками телемагазина, а Сейшу, уставившись в экран невидящим взглядом и подтянув колени в груди, баюкает дрожащими руками проклятое своё бессилие. Так есть. И так должно быть.       Она лежит в забытьи несколько часов, и, очнувшись внезапно, будто толкнул кто, смотрит первым делом в окно, за которым едва занимается поздний ноябрьский рассвет.       — Сколько времени сейчас?       — Четыре тридцать, — отвечает ей голос Дракена. Сейшу хочет сказать: «Пора вставать, пора на работу, хоть куда-нибудь пора, где нет ни залива, ни рассвета, ни четырёх тридцати утра», но его рука скользит чуть выше по её щеке, смахивая волосы с запутавшимся в них утренним светом, а после осторожно накрывает веки, погружая её мир в темноту. — Ещё рано. Спи.       Она очень надеется, что Дракен скажет: «Спи. И уже не просыпайся».       Но больше он ничего не говорит.

***

      В декабре Сейшу собирает в коробки вещи Хаджиме и отвозит их в дом к его родителям, оставив себе лишь пару футболок, любимую светло-голубую рубашку в синюю клетку, толстовку, несколько книг с пометками и закладками и тетрадь, в которой хранится его почерк.       Это всё — вопрос жизни. Вопрос смерти перед ней уже не стоит.       Она так и не находит в себе силы признаться его матери и отцу в том, что уже давно знает — Хаджиме не вернётся, и полиция его не найдёт, поэтому в который раз говорит, что сама верит, сама надеется и сама ждёт его так же, как и они. Она остаётся на чай, и это поистине самый грустный чай в её жизни, потому что последний раз, когда она вот так оставалась на чай в этом доме, здесь с ней был и Хаджиме, весь вечер он шутил свои дурацкие шутки и вообще молол какую-то несусветную чушь, над которой они вдвоём хохотали, как подростки, как невзрослые и неумные, и совершенно не стеснялись его родителей, которые только улыбались, поглядывая на них. Это было каких-то два месяца назад, а такое чувство, что прошло уже двадцать лет. Сейчас Сейшу сидит за столом на том же самом месте, но уже одна, старается не пить горячий чай слишком быстро и не смотреть в глаза тем людям, которые пока не знают, что их единственный сын мёртв (она надеется, что и не узнают).       В чашке — чая больше, чем наполовину, и… это так некультурно, Сейшу знает — некультурно, неприлично, и подобным образом нельзя поступать с людьми, которым ты врёшь, но она просит прощения и говорит, что ей пора идти, потому что дел ещё так много — нужно собственные вещи перевезти в другую съёмную квартиру, а потом и вернуться в мастерскую, потому что там тоже работы — непочатый край, вряд разобраться бы до полуночи. Она просто хочет сбежать. Перед уходом напоследок поднимается в комнату Хаджиме, садится на стул, на котором сидела, когда сам Хаджиме стриг ей волосы давным-давно, в пятнадцать лет, смотрит на аккуратно застеленную постель, на ряды книг на полках, письменный стол и лампу. Вспоминает те моменты, когда Хаджиме вечерами просил её остаться, порой даже на ночь, если родителей не было, и жалеет, что не оставалась. Жалеет о каждой не проведённой с ним минуте, о каждом взгляде, который отводила пусть даже в смущении, о каждом слове, которое не сказала. О словах она жалеет особенно… особенно, когда всё-таки оказывается на побережье — это происходит в тот же самый день, просто она отпрашивается у Дракена пораньше, он спрашивает, куда она собралась, а она не подумала соврать и ответила честно, что хочет поехать на берег послушать чаек.       — Ну, поехали вместе, — говорит Дракен. — Работа подождёт.       Стоя на берегу и вдыхая влажный холодный воздух, она понимает, как глупа была, когда пешком намеревалась обойти всё дно залива.       — Он же не-объ-ят-ный, — шепчет Сейшу.       И как она могла забыть про весь остальной океан?       Она готова душу продать декабрю в вечное пользование, лишь бы вернулся Хаджиме хоть на день, чтоб успеть наобнимать, нацеловать и наласкать его перед тем, как попрощаться насовсем, успеть наговорить всё то, что она держала внутри, оправдываясь неумением вслух произносить слова, важней которых нет на свете. Умеет! Она умеет! Умеет говорить, что любит! Умеет говорить, что жить не может без него одного! Умеет. Вот только раньше почему-то говорила так редко, и теперь всё несказанное распирает её, и каждое слово ей хочется проговорить, прошептать, пропеть, спрятавшись за волной и чаячьими криками.       — Иногда… иногда мне кажется, что он жив. Что он сейчас где-то. Живой. Дракен, ты думаешь, он может быть жив?       — Не обижайся на меня, Сейшу, но я думаю, он не мог закончить свою жизнь иначе, — тихо отзывается Дракен. Она и не обижается. Она понимает. — К тому же, насколько я знаю Майки, он бы не стал врать о таком.       — Не стал бы… — глухим эхом повторяет Сейшу, а сама ворочает мысль, которая с самого начала застряла в её голове. — Я бы отомстила, если бы знала, кто виновен в его смерти. Но я не знаю. Я не знаю!       Как хорошо, что здесь шумно.       Как хорошо, что здесь волны и чайки.       Как хорошо, ведь Дракен может подумать, что она просто перекрикивает и волны, и чаек.       Но он не думает, резко притягивает её к себе, к груди прижимает, бормочет ей в макушку что-то успокаивающее, горькое и милое одновременно, держит её руки, когда она дёргает ими от злости на себя саму да с силой мнёт рукава великоватой куртки.       — Глупая. Никому ты не отомстишь. С такими людьми не то что связываться, лучше даже не смотреть в их сторону. А если задумаешь что-то против них, тебя же убьют, Сейшу. Сначала замучают, а потом убьют. Мне как потом жить, зная, что́ с тобой случилось? И кому ты лучше сделаешь? Никому. Его уже не вернуть. А ты… ты живая. И ты всё переживёшь. Всё переживёшь, я ж тебе говорю. Ты поплачь, Сейшу. Ну, просто попробуй, а? Полегче станет.       Как будто бы она ещё не.       не вцеплялась зубами в подушку       не звала любимое имя, пока оно не слилось в один звук, в один крик       не сидела у двери ночами       не проверяла каждые полминуты телефон в ожидании звонка       не плакала       — Я знаю, каково тебе, знаю. — У Дракена было то же самое. Дракен знает. Потому не просто обнимает, а хочет защитить её, бестолковую, от того горя, которое его однажды чуть не сожрало. Ей бы позволить ему это сделать, позволить защитить, но она топает ногой, как капризный ребёнок, и всем своим напряжённым телом, сжатыми кулаками да рвущейся наружу душой показывает, что вот прямо сейчас готова мчаться чёрт знает куда, чтобы мстить непонятно кому, даже если эта месть завершится её собственной смертью. А тут опять он. Снова он с этими его словами, этими великодушно разрешающими — нет! — призывающими ему же на помощь всю её женскую слабость, словами: — Поплачь, Сейшу, поплачь.       Как будто она ещё не…       Да ни в одном человеке на свете не вмещается столько слёз, сколько выплакала она. Однако, она понимает — её слёзы ещё не кончились, а он, услышав около своего сердца совершенно девчачье тихое хныканье, что никак не похоже на его друга и напарника Сейшу, обнимает её крепче.

***

      Январь приносит с собой холод и дождь со снегом, слякоть, ветер, простуду, головную боль и бессонницу. Последнее подкрепляется еженощными сообщениями в диалог с Хаджиме — в тот самый диалог в мессенджере, в котором и так чёртова прорва непрочитанных сообщений, принадлежащих Сейшу.       Первое сообщение ему, уже точно мёртвому, она пишет первого января рано утром. Сообщение оказалось быстрым и ранящим, как резкий удар тупым ржавым ножом.

Привет. Как ты там?

      Сейшу может объяснить сама себе первое слово. Может объяснить второе и третье. Но вот последнее не поддаётся её пониманию, оно вылезает из-под её пальцев само, выворачивается, как отвратительный, пожирающий гниль, червь. Непонятное, чужое, сомнительное там. Там не существует мессенджеров. Там не отвечают на звонки. Там не читают сообщений. Там не пишут в ответ. Она знает, что он не ответит, но всё равно со страхом прячет телефон под подушку, а потом с надеждой достаёт, проверяя, прочитано ли это её сообщение. Понимает, что сходит с ума. Позже звонит Дракену и говорит, что приболела и не придёт на работу. Всё равно приходит.       Так тянутся две недели января.       Две недели подряд она пишет мертвецу короткие сообщения, спит от силы по пять часов в три дня и забывает покупать таблетки от кашля — Хаджиме вот знал, что она простужается легче лёгкого, а она сама об этой особенности своего организма как будто уже и забыла. Две недели подряд Дракен, видя её воспалённые, с нездоровым блеском глаза, пытается отправить её домой, но это бесполезно. Тогда он втихаря проверяет за ней работу, а, поняв, что дело своё она делает идеально в любом состоянии, больше не обижает её недоверием.       — Я вот тут, ну… — он подходит к ней, когда она, сгорбившись, сидит на ящике за мотоциклом, с которым в этот день работает. Подходит и укладывает на сиденье мотоцикла толстовку. Свою. — Здесь прохладно сейчас, а ты в одной футболке. Надень, чтоб не замёрзнуть. Кофта чистая, лежит у меня тут на всякий случай. Короче… надень, ага?       — Ага.       Ей вообще-то не холодно, её подпекает лёгкий болезненный жар, так что… нет, совсем не холодно. Но она смотрит на серую толстовку, на виднеющуюся снизу мягкую изнанку и, мысленно пообещав себе, что это всего лишь на пару минут, прикрывает глаза и склоняет на неё голову.       Сейшу кажется, что этот чудесный, самый настоящий, самый крепкий сон длится считанные мгновения, но Дракен, опустив тяжёлую ладонь ей на плечо, говорит:       — Весь рабочий день проспала. Вставай уж, пора по домам. — И она вскакивает, протирает глаза и не знает, как лучше извиниться за то, что не сделала свою работу, за то, что подвела. — Да успокойся, я пошутил. Пять минут прошло.       — Правда?       — Правда.       Сейшу тапает по экрану телефона и с облегчением вздыхает — до конца рабочего дня ещё больше трёх часов, как и было до того, как она уснула.       — Такого больше не повторится, обещаю, — бормочет она и вновь берётся за работу, надеясь, что Дракен ничего по этому поводу не скажет и вообще сделает вид, что не застал её спящей на рабочем месте.       — Если я отправлю тебя сейчас домой, ты ведь всё равно не сделаешь всё так, как надо?       — А как надо?       — Напиться горячего чаю, задёрнуть шторы, укрыться тремя одеялами и залечь спать часов на двадцать. — По её молчанию Дракен понимает — именно так она не сделает, особенно теперь. — Ну вот. Я бы тебя отпустил, если бы знал, что ты поведёшь себя, как умная девочка…       — Я не умная.       — И я о том же! Так что давай-ка сегодня поступим иначе. Сейчас сядь посчитай наш приход-расход за тот месяц, потом заедем в магазинчик, купим всякой вкусной вредной дряни, и на вечер ко мне. Я это… недавно игру купил, а она на двоих. Получается, напарник нужен даже там. Ну чего, хороший план?       — Хороший. — Это изумительный план на вечер, самый лучший, и месяца три назад Сейшу бы с радостью согласилась и просидела бы до полуночи за игрой, чипсами и газировкой, а потом бы выслушивала причитания и крики Хаджиме о том, что она, его бестолковая любимая Сейшу, не понимает, что происходит, а вот он всё понимает и всё видит, и за Дракеном следит в оба. — Вот только…       — Вот только давай ты не будешь придумывать причины для отказа. Разберись с этой бухгалтерской ерундой по-быстрому, и поехали отсюда. Дождь собирается, не хотелось бы вымокнуть по дороге домой. — Дракен обрывает её грандиозную речь с целым списком этих самых невнятных причин, достаёт коробку со счетами, бланками заказа и амбарной книгой, потом слушает, как Сейшу стучит на калькуляторе и скребёт карандашом в тетради, сам едва улыбается, потому что замечает — толстовку она всё-таки надела. Утонула в ней, конечно, но надела, подвернула рукава, которые всё равно остались длинноваты и машинально принялась наглаживать край широкой резинки.

***

      В магазине, проходя мимо фруктового отдела, Сейшу останавливается около ящика с крупными румяными персиками и тянется рукой к самому верхнему, самому красивому.       — Лучше не бери их. Стоят, как билет в Канаду, а на вкус дерьмо. Январь ведь. Каким сейчас персикам быть? — говорит Дракен, когда она отрывает пакет, чтобы положить туда пару.       Сейшу не слушается, берёт сразу семь штук, но потом, сидя на маленькой кухне в квартире Дракена, отрезает ножом кусочек от одного из них и, попробовав, откладывает в сторону. Пресно. Разве что пахнет летом, да и то не так сильно, как пахнут те самые, настоящие тёплые мягкие персики, летние, напитавшиеся до краёв шумными ливнями, грозами, радугой, палящим солнцем и горячим ветром. Настоящих ей, наверное, уже и не дождаться. А Июль теперь всё равно что неведомая несуществующая страна — в него не попасть такой, как она, растерявшей все волшебные слова и волшебную карту в рутине, отчаянии и горе.       — Невкусно, — тихонько произносит Сейшу и вздрагивает от январского дождя, внезапно застучавшего по отливу за окном.       — Я ж говорил. Ну, ничего! Кажется, я знаю, что с ними делать, — Дракен растопыривает пакет с фруктами, осматривает каждый, а потом ставит на стол кастрюльку и разделочную доску. — Сдирай шкуру с этих мерзавцев и вытаскивай кости, щас кое-что тебе из них сделаю, обалдеешь. Короче! Когда я был маленьким… — Сейшу тут же представляет Дракена маленьким и невольно улыбается, еле-еле, лишь уголками губ. — Чего смеёшься? Да, представь, я тоже был маленьким. Мне тогда лет восемь вроде исполнилось… Так вот, появилась у нас в доме одна… как уж её назвать-то… вообще, тогда я называл её просто тёткой, а сейчас вспоминаю и понимаю, что никакая она, конечно, не тётка. Просто она была постарше остальных девчонок и злющая до ужаса. Причём, знаешь, это мне тогда казалось, что она злая противная баба, а на самом деле она просто делала мне обычные замечания, типа: не бегай, Кен; не мешайся; делай уроки, Кен; займись чтением, ты плохо читаешь; обедай вовремя; пей молоко на ночь; не забывай чистить зубы; будь опрятным. Но всё это говорила она таким тоном, и с таким важным видом, будто мать родная, честное слово! А, и ещё сдавала меня постоянно другим девчонкам и Масавею, когда я что-то случайно ломал или ещё как вредил. В общем, для меня она была воплощением вселенского зла. И всё время я старался как-то её подставить: или туфли её прятал, или высыпал мусор из коридорной урны в её комнату, или ещё чего творил. Сейчас-то мне и вспомнить о таком стыдно, а тогда я считал это гениальной местью за то, что она портила мою счастливую жизнь. Однажды даже как конченный говнюк себя повёл — порезал ножницами её костюм, её новый костюм, который стоил достаточно дорого и который она показывала девочкам и говорила, что чувствует себя самой счастливой, потому что знает, что в нём сможет пойти на новую нормальную работу. Потом я проходил мимо её комнаты и слышал, как она плачет там, за дверью. Знаешь, Сейшу, у нас в доме частенько кто-то плакал, закрывшись в своей комнате, разные у всех ситуации, сама понимаешь, но вот когда я услышал, как эта плачет, я понял, что натворил что-то совершенно плохое. Хуёво это, когда из-за тебя кто-то плачет, сидя в углу. Она наверняка знала, что это я испортил её костюм, но ни слова мне не сказала за него. Правда, так и продолжала меня тыркать по любой мелочи и поучать. А потом я заболел. По зиме выскочил на улицу гулять без куртки ей назло, а вернулся уже с воспалением лёгких. И угадай, кто сидел около моей постели несколько дней кряду и выхаживал меня? Её, кстати, Нана звали. Да уж, да уж… Другие девчонки тоже постоянно ко мне прибегали, но они ничего и не могли особо, а она так заботилась, как о родном, таблетки мне давала по времени, мазями какими-то мазала. Я тогда ещё с дуру в полубреде подумал, что вот бы у меня мама была такая же заботливая, как она. А потом, когда мне полегче стало, она рассказала, что я очень похож на её сына. Так и сказала: «Ты, Кен, вылитый мой сынок, он такой же задиристый и непослушный, но очень добрый мальчик». Я ещё хотел возмутиться, мол, какой я тебе добрый, а она как обнимет меня, и мне так хорошо стало в этот момент, с ума сойти просто, как будто правда мама обняла. Оказалось потом, что не просто так она пришла в наш дом работать. Муж её, тот ещё козёл при деньгах, выкинул её из дома, и с сыном видеться не давал, а ей нужно было заработать на адвокатов, суды и всю вот эту тягомотину. А чем ты ещё будешь зарабатывать, когда всю жизнь жила и горя не знала, а потом вдруг очутилась на улице? А! Так я чего эту историю-то взялся тебе рассказывать? Когда я болел, Нана делала мне этот напиток из персиков, и он мне так понравился, что я потом, когда выздоровел, постоянно просил его готовить и сидел рядом с ней, пока она возилась на кухне. Вот, пробуй.       Дракен ставит перед ней большую кружку, почти доверху наполненную то ли соком, то ли компотом с мелкими кусочками персика, а потом выдавливает туда сгущёнку и размешивает ложкой.       — Прям со сгущёнкой?       — Прям да. Пей. Говорю ж, тебе понравится, ещё попросишь.       Она делает глоток, потом другой и третий, и даже глаза прикрывает от того, насколько это вкусно и по-летнему и, то ли в этом виноват аромат персиков и сладко-сливочный вкус, то ли толстовка Дракена, которую она так до сих пор так и не сняла, но Сейшу кажется, что тепло ей становится уже не от жара.       Впервые за долгое время Сейшу не замечает, как быстро летит время. Вот вроде бы она слушает рассказы о детстве Дракена, ожидая, пока загрузится на приставке новая игра, потом вспоминает, как управляться с кнопками на джойстике, потому что не играла словно целую вечность, а Дракен по-доброму над ней смеётся и говорит, что это вообще-то сложнее, чем байк заново собрать, потом за игрой проходят как будто бы только пара часов, но Сейшу, глянув случайно на экран своего телефона, видит, что уже час ночи. А дождь за окном, конечно, давно закончился.       Дракен, заметив её смятение, решает, кажется, окончательно добить её, потому что сразу же предлагает:       — Оставайся тут на ночь, Сейшу?       — Чего?       — Ну… просто оставайся. Поздно уже. Метро закрыто, автобусов уже нет. Останешься?       Это ведь Дракен. Дракен её друг, она сто лет его знает. И всё же Сейшу никак не могла отделаться от ощущения, что именно сейчас, в этот самый момент, происходит что-то неправильное. Она откладывает джойстик и смотрит теперь куда угодно, но только не в глаза Дракену, который своего вопроса, кажется, совершенно не стесняется и просто ждёт её ответа.       Глупая.       Глупая, глупая, глупая!       Надумала себе непонятно что. Надумала за секунду, поверила за секунду, а теперь не знает, куда деваться. Дракен — её лучший друг, а к своим друзьям он добр всегда, и всегда готов прийти на помощь. Ей так повезло с ним, так… А она. А она!       Дура.       — Нет, спасибо, — она улыбается и качает головой. — Мне домой нужно.       — Ладно, давай хоть довезу тебя.       — Я пешком прогуляюсь, тут же недалеко.       — Ага, пешком среди ночи. Думаешь, я разрешения твоего спрашивал? Уж потерпишь как-нибудь ещё одну поездку со мной.