ГЛАВА 2. Медь куёт серебро.

       Гермиона зажмурилась.        Крепко-крепко, да так, что совсем скоро в чёрном пространстве запестрили многочисленные прогалины.        Хотелось всё свалить на возможные от недосыпа галлюцинации, воспроизводившие подобную химеру при каждом удобном случае, потому что не могло это быть взаправду. Не с ней, по крайней мере.        Но нет.        Всё всамделишное, и такой привычный презирающий взор Малфоя на ней впервые ощущался как прикосновение раскалённого железа к голой коже: тягуче-болезненно и с назойливо въедающимся в ноздри запахом гари.        Он сам, возвысившись над ней неказистым изваянием, раздражённо хмыкнул на непростительно-долгое молчание и забарабанил пальцами по дверному косяку. Даже сейчас, будучи в проигрышном положении, Малфой вёл себя так, будто всё равно был выше неё по рангу и вещал с трона.        — Тебе уже по галлеону надо выдавать за то, чтобы ты разговаривала? — не выдержав, сплюнул он, сцеживая в сказанное весь скопившийся на языке змеиный яд. — Спрошу ещё раз: что твоему гениальнейшему мозгу было так тяжело усвоить, когда я сказал держаться как можно подальше от меня?        Нахрапистая интонация в его словах подействовала на Гермиону чудеснейшим образом, выведя из состояния оцепенения, а следом — введя в такой раж, что с глаз готовы были посыпаться цветастые искры злости.        Он был предателем. Почти-убийцей и трусом, которого как юродивого в заброшенной и забытой богом психиатрии закрыли подальше от всей школы и контролировали с помощью колдовских наручников, а он всё равно глядел на весь мир как на подданных. Не равных себе.        Порой Малфой ассоциировался у Гермионы с раздавленным по всей стене тараканом: что так, что этак, а сколько его не дави, сколько не размазывай почти-труп в отвратительное месиво, он всё равно будет издевательски двигать своими сломанными лапками и твердить самодовольное «а я ещё живой».        Сцепив зубы и проглотив крутившиеся в голове ответные оскорбления, Гермиона протянула ему старую книгу.        — Профессор МакГонагалл попросила передать, — только и ответила она, заметив, что пальцы до такой степени сжались на переплёте, что несчастные костяшки невольно побелели от давления.        Внезапно глаза Малфоя злоречиво блеснули от услышанного, и Гермионе подумалось, что умей он испепелять людей взглядом, то на её месте стояла бы горстка пепла.        А потом мысленно фыркнула.        Наверное, пошли ему кого-нибудь другого, вроде Паркинсон, которая готова была растелиться перед ним ковриком в любой момент, то реакция ожидалась бы совершенно иная. Гермиона же одним своим присутствием напоминала, по чьей косвенной вине он был заточён на верхнем этаже вдали от остальных.        — Ах, МакГонагалл попросила…        Это прозвучало на грани змеиного шипения. Наверное, именно так и звучала большая часть слизеринцев, которые постоянно бродили вокруг да около него.        Малфой — явно неохотно — взял книгу из её рук (сама Гермиона, впрочем, была уверена, что он скорчит самую что ни на есть брезгливую гримасу и грубо выхватит её). Оценивающе оглянув старую обложку, он резко открыл книгу посередине и быстро-быстро пролистал, а через пару секунд, точно не найдя там ничего интересного, громогласно захлопнул.        — Передай своему декану, — пренебрежительно произнёс Малфой, повернувшись к ней спиной и явно намереваясь закончить этот разговор, — что в следующий раз она может и сама лично передать мне что-то, а не делать это через своих маленьких подопечных.        — Вообще-то, — как бы невзначай начала взявшая себя в руки Гермиона, — если тебе будет интересно…        — А мне совсем не интересно, — перебил он её.        — Мой декан назначил меня следить за тем, — она украла секунду на то, чтобы это не прозвучало так, словно ей приходилось просто мириться с происходящим, а простой констатацией факта, — чтобы ты не натворил глупостей и не стал ещё хуже в таких условиях.        Малфой резко замер, остановившись посреди комнаты.        Гермиона вдруг притихла вместе с ним. Эффект, который воспроизвел сей факт, оказался чересчур не таким, каким он ей предполагался изначально. Она ожидала, что Малфой вспыхнет с первой секунды, накинется на неё с оскорблениями, на которые она, несомненно, ответит.        Но не этого.        В таком состоянии человек казался как никогда непредсказуемым.        Затянувшееся между ними безмолвие наконец-то прервалось тем, что Малфой остервенело отшвырнул книгу на пол, отчего лязг столкнувшейся твёрдой кожи с деревянной поверхностью будто разнёсся по всему коридору.        Он повернулся к ней, и теперь Гермиона могла увидеть на Малфое весь спектр присущих ему эмоций.        На руках вспыхнули сизые вены, в то время как на шее заиграли желваки, а глаза из мягкого серебристого оттенка перетекли в грозовой цвет, что вкупе с затянувшимся на лице шрамом выглядело весьма отталкивающе.        — Какого дьявола, — прошипел он, не сразу решившись разорвать дистанцию между ними. — Мне не нужна какая-то гриффиндорская недотрожка в роли няньки, Грейнджер! Если тебе так хочется поухаживать за кем-то жалким, то в твоём распоряжении Уизел, Поттер и Лонгботтом.        — Какое несчастье, — фыркнула Гермиона. — Видимо, профессор решила, что в вопросе жалости выиграл именно ты.        В ответ на её замечание раздался глумливый смешок.        — И от кого я это слышу? — лицо Малфоя исказилось в злорадствующей усмешке. — От хвалёной всеми студентки Хогвартса, у которой совсем скоро отняли долгожданный значок старосты и поставили вместо этого выхаживать врага, который чуть не угробил её жизнь?        Чуть не?        Этот момент Гермиона посчитала весьма спорным.        У Малфоя был природный талант портить всем жизнь — её, по крайней мере. От него веяло неприятностями и чем-то тёмным ещё с тех пор, когда они увиделись детьми. Когда он бахвалился своей чистой кровью, когда топтал её в грязь из-за родителей-маглов, когда просто бродил где-то поблизости. Даже шестой год её обучения испортил именно Малфой, решив милосердно впустить в Хогвартс Пожирателей Смерти и поставив их жизни под опасность.        Он прикрыл глаза, исторгнув тяжёлый выдох. Кулак сжался, и Гермионе показалось, что он бормотал себе под нос что-то несуразное.        — Я не хочу тебя больше здесь видеть, — произнёс Малфой, медленно отворив веки и взглянув на неё снизу-вверх. — Это отныне моя территория, и кому-то вроде тебя здесь нечего делать, усекла?        — Это просьба профес…        — Да мне плевать, что сказала там МакГонагалл! — почти прорычал он, от злости ударив кулаком о дверь. — Можешь прямо сейчас идти и плакаться декану, что мне не нужна наседка, но чтобы больше тебя здесь не было.        — Если ты думаешь, — вспыхнув от возмущения, Гермиона едва удержалась, чтобы не схватить того за воротник и не потрясти, — что я так хочу носиться с тобой, то…        Но Гермиона так и не успела договорить.        Малфой, по всей видимости, её тираду важной не посчитал, потому даже не соизволил дослушать и демонстративно захлопнул дверь прямо перед её носом. Тем самым он ввёл ту в самое настоящее исступление: ещё никто не смел поступать с ней таким образом.        — Идиот! — крикнула она по ту сторону, кое как сдержавшись от искушения ударить по двери ногой.        Круто развернувшись, Гермиона устремилась по длинному коридору к выходу.        По пути она даже нашла в себе силы обессиленно хмыкнуть и принять всю абсурдность ситуации вместе со своей редкостной недогадливостью, которая в реликтовые моменты играла с ней в злую шутку.        Малфою передали старую комнату Снейпа — самого нелюдимого профессора, по возможности пытавшегося держаться подальше от всех.        Ей сказали, что на верхнем этаже, о котором никто и не знал, была чья-то комната.        Коридоры были застланы тьмой и увешанными по стенам скучными картинами.        Наверное, любой другой на её месте давно бы все эти нюансы проанализировал, сложил воедино и понял, к чему всё это шло.        Или, лучше сказать, к кому.

* * *

       Если же кто-то на уроках по защите от тёмных искусств то и дело практиковался волшебной палочкой, жадно впитывая в себя реплики преподавателя, то Гермиона предпочитала наклонившись к стопке бумаг всё записывать.        И записывать.        И ещё раз записывать.        — По программе, мы должны были изучить, как выживать при пытках Круциатусом, но появилась другая проблема, — профессор МакГонагалл сложила руки на столе, окинув строгим взглядом класс. — Во время Второй Магической войны было придумано новое опасное заклинание. Сангино Микаре. Его нашёл Кингсли Шеклболт в архивах Пожирателей Смерти после кончины Волдемора. Но не волнуйтесь так сильно, — ободряюще улыбнулась она, — на данный момент все записи находятся под строгим контролем Министерства Магии.        — Профессор, — крайне аляповато отозвался с заднего ряда Захария Смит, — может тогда лучше выучим, как выживать во время Круцио? Какой смысл учить про заклинание, которое на нас никто не сможет использовать?        — Мистер Смит, — изнурённо вздохнула МакГонагалл, — Министерство Магии хоть и надёжное место, но вещи случаются самые разные. Гринготтс и Азкабан точно так же хорошо охраняются, но когда вы были на первом курсе, кто-то ограбил банк, а на третьем сбежал Сириус Блэк.        — Этот Захария постоянно ворчит. Серьёзно, он меня уже пугает, — пробурчал сидевший рядом со своей свитой Рон.        — Итак, — вновь начал профессор, — Сангино Микаре создаёт ядовитые раны на теле противника. Сразу, как только услышите, как в вашу сторону шлют это заклинание, кричите: «Репеллиус!».        — А если я не успею отбить его? — спросила сидевшая на первой парте Парвати Патил.        — Да, бывают случаи, когда не успеваешь отреагировать, — серьёзно кивнула МакГонагалл. — Если пошло на то дело, то нужен контакт раны с водой, и как можно скорее. Вода впитает в себя яд и станет вашим последним спасением. В противном случае человек рискует погибнуть. И помните самое главное: в случае попадания под удар трансгрессировать — большой риск, который может обернуться ещё несколькими ранами.        Гермиона слушала вполуха. Этого практически никогда не случалось, — обычно она слушала преподавателей так, как никто другой — но участившиеся бессонные ночи не позволяли сконцентрироваться.        Она повернула голову… и тут же пожалела.        По ту сторону сидел чёртов Малфой, в это время глядевший на МакГонагалл самым безучастным взглядом, на который только был способен скучающий на уроке студент.        Явно не тот вид, на который она надеялась.        Гермиона вновь вспомнила вчерашний день, когда они столкнулись в столь непредвиденных обстоятельствах. То, как Малфой накричал на неё без всяких причин, — впрочем, не то, что бы он не делал этого и раньше — прозвал наседкой-недотрогой, а после и вовсе захлопнул перед ней дверью, безбожно послав плакаться на свою несчастную судьбу декану.        Жалкий.        Трусливый.        Грубый.        Гермиона запустила пальцы в собственные колтуны, когда в голове крутилось уже столько эпитетов для описания Малфоя, что ни о чём другом думать ей больше не удавалось.        Она не знала, что делать с ним. Как делать. Как именно МакГонагалл представляла себе, что она повлияет на него.        Им ведь не нужно было становиться друзьями — чего Гермиона даже под смертельными пытками не сделала бы — или простыми закадычными. Ей даже не предоставлялась возможность поговорить с ним, как со взрослым человеком, чтобы это не началось и не закончилось взаимными метаниями едкими комментариями.        Внезапно Малфой, точно ощутив, что на него смотрели, повернулся.        Гермиона в тот час же дрогнула, как только их взгляды так некстати встретились, и поспешила отвернуться, будто она с самого начала с наигранным интересом осматривала записи на листах.        Годрик её подери.        Гермиона навсегда запомнит, — даже если того не захочет при всём имевшемся желании — как Малфой выглядел, когда понял, что некто вроде неё в это время прослеживал за ним: ошарашенным, сбитым с толку, будто она и вовсе была призраком.        Это не то, что она ожидала от него.        Гермиона была уверена, что он исказится в гневе, приметив это, или скорчит самое истинное отвращение на изуродованном лице.        В конце концов, это ведь был Малфой, смотревший на всех как на грязь.        Она бы нисколько не удивилась такому, даже оскорбиться на его показушные кривляния гордости не нашлось бы.        — В следующий раз мы разберём чуть больше, — произнесла профессор МакГонагалл, чем вывела свою ученицу из долгих размышлений.        Гермиона оглянулась, как будто в поиске часов, не понимая, отчего так рано закончился урок, и всеми силами уверяла саму себя, что она не могла смотреть на Малфоя настолько долго (и было бы на что смотреть).        — Я отпускаю вас пораньше, — будто прочитав её мысли, отрапортовала Минерва. — Я дам вам немного больше домашнего задания, поэтому не хочу, чтобы вы переутомились.        Если же остальные студенты безмятежно встали, медленно собирая вещи, то Гермиона действовала как никогда быстро, будто от того зависела её жизнь. Непонимающих расспросов сидевших рядом и следивших за её судорожными действиями Гарри с Роном она не слышала, поспешив выйти из кабинета и не услышав, как профессор МакГонагалл, кажется, позвала кого-то, прося задержаться.        Чёрт.        Чёрт.       Чёрт!        Если ещё пару минут назад Гермиона по обыкновению не грезила быть тем, кто якобы послужит на благое дело и вытащит Малфоя из самодельного кокона, то теперь это обыденное нежелание превратилось в самую настоящую мысленную баталию с самой собой.        Она смотрела в его сторону большую часть урока. И для него это было потрясением. Самым настоящим.        Не злостью. Не поводом окинуть её сердитым взглядом или нахохлиться, чтобы по итогу бросить в ответ, что грязнокровкам негоже так до некультурного долго смотреть на подобных ему людей.        А потрясением.        Гермиона отчего-то решила, что это в разы хуже, чем то, что она могла бы изначально предположить.        Уже в пустующем коридоре Хогвартса она, прижимая к мантии записи, позволила себе облегчённо выдохнуть и прижаться спиной к одному из столбом.        — Гермиона!        Она дрогнула, но тут же успокоилась: голос принадлежал Гарри, за которым в это время поспевал Рон. За ними, вовсю спрашивая, что случилось и почему их подруга понеслась с такой скоростью, бежала Джинни.        — Ты… фух… куда… фух… так убежала?! — задыхаясь от бега, между тяжёлыми вдохами-выдохами вопрошал Рональд.        — Я… — протянула Гермиона, глядя то на одного, то на другого, то на третью, и понимая, что толком не могла объяснить своего поведения, не раскрывая всех карт, — я…        — Тебе стало плохо?        Она моментально взглянула на Джинни, которую в уме отблагодарила уже всеми возможными способами, и активно закивала.        Джинни же вздохнула.        — Да, молоко в овсянке сегодня явно было скисшим. Говорила же, что не надо его есть, — безрадостно подметила она.        — Пошли к мадам Помфри, — начал Гарри, решив пропустить лекцию про испорченное молоко и овсянку.        Шелохнувшись, Гермиона покачала головой.        — Нет, ребят, я в полном порядке, — уклончиво протянула она, поправляя за ухо сбившуюся прядь волос. — Живот просто скрутило. Не стоит беспокоиться.        За этим разговором никто не заметил, как начал заполняться коридор, и их реплики уже заглушал постоянный говор остальных студентов.        Рон задумчиво почесал затылок.        — Ты так резко вскочила, — вдруг подметил он. — И понеслась к выходу очень быстро. Даже нас с Гарри не слышала, когда мы спрашивали, что с тобой произошло. Мы думали, случилось что-то.        — Да, и ты была сегодня не особо внимательной, — Гарри, осознавая, что для неё подобное было некогда сродни вселенскому оскорблению, слегка виновато взглянул на подругу. — Тебя точно ничего не беспокоит?        — Точно, — как можно увереннее ответила слегка улыбнувшаяся Гермиона. — Поверьте, если бы я о чём-то беспокоилась настолько, чтобы прослушать урок, вы были бы первыми, кто узнал об этом.        Гарри и Рон недоверчиво переглянулись между собой, и только Джинни, как будто благодаря женской интуиции, не спешила забросить её вопросами.        — Просто Рону в какой-то момент показалось, — пожимая плечами, буднично проговорил Гарри, — что ты смотрела на…        — Часы, — нервно выпалила Гермиона первое, что пришло на ум.        — Амм… нет, — тряхнув рыжими ворсинками, как всегда спадающими на глаза, запротестовал Рон. — Готов поклясться куриной ножкой, ты смотрела прямо на…        — На часы, Рональд.        — Да нет же! — выпалил он. — Почти всё это время твой взгляд был прикован к… к…        Рон замолк, глядя куда-то сквозь неё, и стоило Гермионе озадаченно взглянуть на Гарри и Джинни, как она поняла, что те точно так же смотрели не на неё.        Куда-то в сторону.        И это раздражало.        — Ч-что такое? — удивилась она, оторопело оглядывая своих друзей по-очерёдности.        И тогда же, как в ответ на оставшийся без внимания вопрос, нечто твёрдое пару раз несильно стукнулось о её плечо, тем самым вынудив обернуться.        Понять, что вызвало у остальных такую реакцию.        За ней стоял Малфой. Та самая причина её беспокойства, о которой Гермиона так старательно умалчивала.        Всё тот же сдержанно-холодный взгляд высокомерного мальчишки и завидная аристократическая осанка, будто он каждой мельчайшей деталью пытался показать, насколько он выше каждого в этой школе.        Гермиона взглянула на то, что Малфой всё это время держал в руке, и, к несчастью для себя, узнала в предмете свою книгу по защите от тёмный искусств, которую она случайно оставила, так торопясь выйти из кабинета.        Торопясь выйти подальше от него.        — МакГонагалл попросила передать, — повторил Малфой такую знакомую ей фразу, разве что имя профессора он произнёс сквозь зубы, как нечто ненавистное.        Дрогнувшая ладонь Гермионы приподнялась, и она, так не желая зрительного контакта с ним, боялась отвести взор от книги.        Пальцы почти намертво схватились за так некстати забытый учебник, в то время как сам Малфой ослабил хватку, позволяя ей без препятствий забрать потерянную вещь.        Гермиона подавила вздох.        Тяжёлый, как будто лёгкие нещадно давило в горящих тисках.        — Спасибо, — несмело отозвалась Гермиона, ловя себя на мысли, что она только что поблагодарила кого-то вроде Малфоя.        — В следующий раз повнимательнее следи за своими вещами, иначе будем так до конца года нести один другому книги. Я не горю желанием так часто пересекаться с тобой, — раздражённо процедил он, недобро сверкнув глазами.        Неожиданно, будто услышанное стало для неё вторым дыханием, Гермиона нашла затаившуюся глубоко в отдушине браваду.        Ладони сжались в кулаки, чуть было не разломив книгу на несколько частей, а в бурых глазах блеснула самая настоящая антипатия.        — А как это выходит, что человеком вроде тебя так ловко управляет наш профессор и заставляет тащить книжки кому-то вроде меня? — умело скрывая победоносные нотки в голосе, с фальшивым интересом спросила Гермиона.        Эффект был самым что ни на есть предсказуемым: одна её фраза была громоподобным ударом по самооценке Малфоя.        Его всё выдающая напоказ мимика в таком случае была предсказуема.        Он был предсказуемым.        Она сама едва сдержалась от горящего где-то глубоко в груди желания одарить Малфоя его же триумфальной ухмылкой. Выйти из их короткого спора победителем. Метафорично вышвырнуть его на бесплодную пылящуюся почву, чтобы оставить его, ослепленного и лишенного чести, корчиться раздавленным червем и захлёбываться по-детски обиженным «несправедливо!».        Но тут же вся былая храбрость оказалась неуклюжей и фальшивой, как только Малфой сжал руку на её плече, и, думалось, одного вероломного движения будет достаточно для разлома костей.        Он медленно наклонился к ней, демонстрируя воочию почти змеиные передвижения тела, и Гермионе вспомнился тот день, когда они впервые встретились на вокзале Кингс-Кросс после финальной битвы с Волдемором. Касания, взгляды, ощущения — всё осталось неизменным, отчего она на какой-то миг позабыла, что находилась всё это время в Хогвартсе.        — Послушай меня, — на грани равнодушия, устало сцепив зубы, тихомолком заговорил ей в ухо Малфой. Дыхание вырывалось из его уст рваными шелестящими толчками и обламывалось о её кожу подобно исполинскому наждачному водопаду, расцарапывающему шею железным серебристым гребнем, — я не хочу тебя видеть рядом с собой. Не хочу терпеть твоего присутствия. Ты сейчас же пойдёшь и скажешь МакГонагалл, что отказываешься выполнять её просьбу, иначе, клянусь Салазаром, ты пожалеешь, что пошла на это.        — Так, ну всё!        Схватившись за мантию Малфоя, Рон грубо притянул его в свою сторону, всячески игнорируя моментально вылетевшие с его языка недовольные возгласы.        — А теперь ты меня послушай, хорёк, — тоном, каким по обычаю отчитывала его самого профессор МакГонагалл, начал Рон, — я здесь староста, и мне велено смотреть за тем, чтобы такие как ты не натворили ничего.        — Аплодисментов от меня ждёшь? — фыркнул сцепивший руки на груди Малфой.        — Нет, — тряхнув его, отчего тот едва ли удержался на ногах, Рон, кажется, с каждой секундой становился всё более решительным, — но даже если твой декан уже не Снейп, то сомневаюсь, что ему понравится, если я на тебя доложу. О! — вдруг подметил он. — А как отреагируют остальные слизеринцы, когда из-за тебя профессор Слагхорн решит отнять у их факультета двадцать очков?        Вырвавшись из хватки Рона, Малфой, кое как сохранив равновесие на негнущихся ногах, окинул его осуждающим созерцанием.        — Да ты совсем чокнутый, Уизел! — только и смог он рявкнуть в порыве неистовства. — Собираешься натравить на меня мой факультет, когда твоя же подруга ведёт себя…        — Успокойтесь оба, — встал между ними Гарри, и, что-то хмуро проворчав, обернулся к Малфою. — Есть разговор. Отдельный от других.        Тот фыркнул.        — Только через мой труп, Поттер!        — Как раз если ты не пойдёшь, — не выдержавший того Гарри заметно повысил голос, — то Рон это и устроит. Или твой факультет, который потеряет из-за тебя десяток очков уже в первые дни. Выбирай.        Малфоя прожигало стальным касанием дьявольского исступления — Гермиона видела это невооружённым взглядом, когда его светлые брови нерасторопно взметнули ввысь, а сам он ощерился, обнажая прижавшиеся друг к другу ряды зубов.        Наконец-то он, тряхнув белёсыми волосами, мёрзло оглянул Гарри и в триллионный раз натянул на лицо опостылевшую маску глухого равнодушия.        — Так уж и быть, — ненавистно отчеканил Малфой, водрузив руки в карманы длинной мантии и неспешно пройдя по коридору. — Пошевеливайся, Поттер! Хочу поскорее покончить со всем этим и не видеть твоей святой рожи как минимум до конца семестра.        Гарри выглядел утомлённым. Гермиона тому и не удивлялась: казалось бы, даже после смерти Волдемора его дух оставался в ком-то, кто всё ещё присутствовал в его жизни.        Выждав немного, он, тряхнув мантией, — и почему-то этим так напомнив профессора Снейпа — раздражённой поступью шествовал вслед за Малфоем, который в какой-то момент оглянулся через плечо и недовольно проследил за ним.        Гермиона хмыкнула про себя.        Ей не нравилось это. Не нравилось ничего из происходящего, что затягивалось вяжущимся на языке приторным крупитчатым мёдом и отдающим невыносимой горечью.        Малфоя было слишком много. Даже несмотря на тот аспект, что учебный процесс начался совсем недавно, Гермионе думалось, что он одним простейшим существованием заполнял собой каждую её свободную минуту. Каждое пространство вокруг неё.        И это ощущалось ужасно.        Гермионе этого явно не хотелось.        Она развернулась, как никогда серьёзно посмотрев на обоих Уизли, и сейчас, наверное, так нестерпимо своим видом напоминала им Молли.        — Зачем Гарри разговаривать с Малфоем? — решительно заёрзав на месте, бесстрастно спросила она.        Рон с Джинни вместо ответа переглянулись. Если же первый Уизли выглядел практически обречённым, как любой студент перед важным экзаменом, то вторая казалась Гермионе до невозможного — или завидного — спокойной.        — Видимо, — безбурно шикнула Джинни, — хочет вправить ему мозги.        Но нет. Гермиона в это не верила.        Гарри не выглядел так, будто собирался пререкаться часами и сыпаться градом унижений (потому что иначе говорить с выродком Малфоев было бессмысленно). Он выглядел уставшим. Шедшим на самый обыкновенный разговор, не требующим повышенных тонов и язвительности.        На разговор, который с Малфоем невозможен.        Гермиона не могла поверить в сопоставленные когнитивным мышлением феномены, высекая глубоко в чертогах разума тупым камнем витиевато-праведное — как одну единственную истину — «невозможно».        — Гермиона, не волнуйся, — отмахнулся весело хохотнувший Рон, касаясь её плеча. Не как Малфой, кажется, намеревавшийся раздробить кости в белое крошево, а так. По-дружески. Поддерживающе. — Не забывай, что твой лучший друг староста, и если тебя будет обижать кто-то вроде Малфоя, я немедленно доложу об этом либо МакГонагалл, либо Слагхорну.        — Я не боюсь, что он меня обидит, — словно эти слова задели её, бросила в ответ Гермиона. — Он делал это с нами с первого года. Мне просто кажется, что я чего-то не знаю, и это «что-то» произошло в тот период, о котором я не помню. Джинни, ты ведь была со мной во время вторжения Волдемора, верно? Гарри с Роном не брали тебя на поиски крестражей. Есть ли что-то, что я должна знать?        Джинни виновато потупила взгляд.        — Мне жаль, Гермиона, — отрешённо покачала она головой, и её подруга, услышав это, почувствовала, как забилось в ней заваленным кентавром разочарование, — но помимо того, как умирали на наших глазах другие, я сама ничего больше не видела. К тому же, профессор МакГонагалл не хочет, чтобы мы рассказывали тебе об этом.        — Именно, — растерянно согласился с сестрой Рональд, глупо спрятав руки за спиной, точно нашкодивший мальчишка перед разозлившейся матерью. — Тебе тяжело далась эта война. Ты винила себя за каждую смерть просто потому, что помогала мадам Помфри лечить остальных. Профессор МакГонагалл сказала, что твой разум пытается защитить себя подобным образом и потому отторгает часть воспоминаний с битвы. Понимаешь?        Гермиона квёло кивнула.        На деле, окромя Коллина, Симуса и Кэтти, она не помнила больше ничьей кончины, как и самой битвы перед Хогвартсом (кроме, разве что, нависшего над ней и искажённого в демоническом безумии Люциуса, направившего на неё, беспомощную и поваленную на грязную землю, палочку).        Последнее, что сохранилось в контуженной черепушке — пульсирующая головная боль и ударяющий в глаза долгожданный свет сонно ёжившегося солнца, пока она сама каким-то чудеснейшим образом очутилась посреди окаймлённого дождевой росой поля, глядя на полуразрушенный купол Хогвартса издали, оттуда, где её никто не мог увидеть.        Спустя несколько минут, пока Гермиона карабкалась вперёд, она начала плакать: к ней тогда подбежала Джинни, чьё лицо недавно только начало просыхать от слёз, и, обняв её, словно они виделись годами, до боли в горле прокричала в ухо хриплым фальцетом, что война окончена.        Смерть их общего врага не смогла унять боль утрат.        Фред, Ремус, Тонкс, Падма, Чжоу, Вуд, Джордан Ли, Анджелина Джонс, Терри Бут, малышка Габриэль — они все и многие другие были мертвы. Большая часть из-за того, что она пошла на поводу собственной слабости и не смогла их спасти.        — Вы правы, — снова кивнула Гермиона, — я не хочу это вспоминать. Ничего из этого.        Ей было достаточно того, что один единственный виновник каждой потери жил в стенах школы. Ходил с ними на занятия. Дышал с ними одним воздухом. Вёл себя так, как будто ничего и не было, как будто не по его позволению всё это началось.        Захотелось плакать обиженным ребёнком от болезненной досады: он не должен был здесь быть. Его должны были отдать в руки Министерству и отправить вслед за папашей, или же проявить осточертевшую гриффиндорскую гуманность и превратить его в кровавое месиво во время битвы.        Внезапно Гермиона почувствовала впившееся ржавым остриём кинжала чувство вины: она и впрямь отчасти спровоцировала Малфоя. Брошенная им едкая реплика была ничем, помноженным на пустоту, если сравнивать это с тем, что он говорил или делал в далёком прошлом. Она не должна была на это реагировать так. Не должна была принимать сказанное как брошенный впопыхах вызов и искать возможности съязвить в разы похлеще, чтобы у того от стыда отпал пропитанный змеиным ядом язык.        — Пошли, тебе ведь уже лучше? — осторожно приобняв её за плечо, Рон повёл её в противоположную сторону. — Джинни как раз свободна, вы можете посидеть в саду. Луна с Невиллом тоже там, нежничают между собой, поэтому сразу извиняюсь, если тебя стошнит от телячьих нежностей.        Но Гермиона на его предложение только аккуратно убрала руку Рона и пару раз со всей силы махнула, точно отгоняя прочь какой-то неведомый сюр.        Книга, которую пару минут назад вернул ей Малфой, оказалась прижата к груди, как последнее оставшееся козырем спасение, и сама она, сжавшись ободранной сироткой перед друзьями, опустила голову, как будто с интересом оглядывая маленькие трещины на старых плитках.        Снаружи, наверное, будет слишком много зелёно-серебристого. Слишком много цветов пресловутого Слизерина, к которому она относилась немного лучше, чем к Малфою.        — Я хочу пойти в комнату и сделать домашнее задание, — только и смогла объяснить Гермиона своё поведение.        — Серьёзно? — Рон удивлённо вскинул косматые брови, ожидая явно не этого. — Посмотри, какая погода снаружи! Выйди, расслабься, домашка никуда не убежит.        Гермиона подняла на него тёмно-охровые глаза, в которых опрометью пробежало осуждение, и Уизли, заметив это, незаметно попятился.        — Я сказала, что хочу пойти в комнату и сделать домашнее задание, Рон, — настойчивее повторила она, и, не дожидаясь ответа, круто развернулась, отчего её кудри взметнулись в воздух и вновь плавно упали на обрамлённые гарванной тканью плечи и спину.        Миновав нескольких студентов и попытавшись не принимать их серебрившийся вездесущий смех за внешний раздражитель, Гермиона пропустила мимо ушей несколько озабоченных «ты в порядке?», явно адресованных ей. Кажется, то была Парвати. Или Лаванда. А может и вовсе Паркинсон, спросившая это скорее ради галочки и присущим ей отвратно-небрежным тоном.        Она зажмурилась.        Переходить Рубикон и вспыхивать на друзей без всякой веской причины в последнее время входило у неё в привычку, за которую приходилось постоянно извиняться. Помимо порой чересчур агрессивного отношения к остальным, Гермиону начали досаждать зачастившиеся бессонные ночи и навязчивые мысли, которые из попыток вспомнить произошедшее во время войны перетекли в подробные описания того, как и почему Малфой виделся ей в столь отвратном свете.        Гермиона во время летних каникул часто ходила к магловским психологам, — а порой и к психиатрам — и только некоторые из них вынесли ей вердиктом лёгкую форму посттравматического стрессового расстройства. На любые расспросы о том, что могло повлечь за собой такие последствия, она пыталась уклончиво ляпнуть что-то, как бы глупо и неправдоподобно оно не звучало бы, и поскорее окончить сеанс.        Даже с брешью в памяти её психическое состояние получило удар.        Пройдя мимо мило щебечущих между собой девушек с её факультета, Гермиона осела на пол, да так, чтобы быть наиболее незаметной в окружении одногруппников.        Ей нужно было что-то, что отвлекло бы её от навязчивых мыслей и позволило хоть на какое-то время внедрить в воспалённый разум, что жизнь могла быть нормальной и после случившегося в мае 1998-го. Домашнее задание казалось в этом случае самым подходящим вариантом, и потому Гермиона, схватившись за записи с защиты от тёмных искусств, принялась бегло листать учебник.        Но стоило ей раскрыть его на подходящей странице, как из книги вылетела маленькая помятая бумажка. Гермиона вопросительно взглянула на находку, тут же взяв её на руки.        На ней лаконичным, но местами таки предательски подрагивающим почерком, — и она готова была поклясться, что человек, который это писал, практически царапал бумагу пером — было выведено короткое, но очень ясное послание:       «Прекрати пялиться на меня, Грейнджер».