ГЛАВА 5. Крики в тишину.

       Трель птиц пробудила её одновременно с оголтело коснувшимся лика алчущим лучом багрового зарева.        Поморщившись во сне, Гермиона ленно разомкнула веки. В поле зрения неистово плыло, как в безумной фантасмагории, и она, глубоко вздохнув, едва ли поглотила срывающийся с уст тихий смешок, который наверняка привлёк бы чужое внимание: ей привиделся глупый сон, в котором приходилось убегать от надзора Филча вместе с Малфоем.        Малфоем, из-за которого она пошла на нарушение правил.        Не будь сейчас слишком рано и не находись она в окружении спавших однокурсниц, Гермиона непременно бы залилась серебрящимся в предрассветной тиши смехом.        Или же фыркнула бы, чересчур по-взрослому нахмурившись и про себя раздражённо прозвав Малфоя глупым хорьком, раз он смел так безбожно вторгаться теперь не только в её жизнь, а ещё и в сны.        «Вот же ж индюк с короной!» — не выдержала она, и вдруг безмолвно прыснула, и впрямь представив недовольного индюка с короной на лысой макушке, да ещё и нахраписто гогочущим самодовольное «вот когда мой отец узнает!».        Вновь зажмурившись, Гермиона резче ожидаемого потянулась руками к спинке кровати. Сие действие моментально отдалось ощущением ломоты в пояснице, и она едва ли сдержала сдавленно-болезненный полустон, стоило ноющим костям за вуалью человеческой плоти хрустнуть.        На изнурённом выдохе Гермиона перевернулась на другой бок.        В следующую секунду ей довелось найти в себе по-истине нечеловеческие силы, чтобы не вскрикнуть от изумления: перед взором предстала — слава Мерлину! — обрамлённая в белую рубашку спина, и Гермионе не потребовалось много времени, чтобы узнать в этом человеке Малфоя.        «Годрик меня подери!»        «Это был не сон!»        Гермиона тут же повернулась на спину, возведя оторопелый взгляд к потолку. Видел Годрик, сценарий к её жизни писал сам безумец, раз ей приходилось попадать в такую передрягу.        Пальцы, точно против её воли, схватились за простынь, а мысли забились в безумном осином рое.        Пересилив себя, Гермиона осторожно приподнялась на локтях — между тем проклиная всех и вся за скрипучую кровать — и попыталась заглянуть ему за плечо, точно намереваясь убедиться, что он спал.        Возвысившаяся над Малфоем фигура отбрасывала на него безбрежную тень, но даже это не пробудило его. Единственным доказательством того, что он не бодрствовал в этот миг, послужило только едва различимое в утреннем безмолвии сопение.        В голове забилось озлобленным зверем остервенелое «чёрт!», когда Гермиона вновь улеглась на свою сторону. С закрытого окна ей открывался вид квёло рассеивающегося кровавого багрянца на небе, с пробивающимся утренним золотом солнцем. В янтарном солнечном столпе лениво кружила мелкая пыль.        Всё вокруг свидетельствовало о том, что ещё слишком рано что для занятий, что для завтрака.        Гермиона во второй раз оглянулась, недоверчиво покосившись на Малфоя. Его бок слабо вздымался и опускался во сне, а сам он выглядел на редкость… умиротворённым. Не взирающим на людей с хроническим превосходством и не пронзающим всех вокруг льдистым взглядом остекленелых сизых глаз. Он выглядел как самый обычный человек (пускай для Гермионы он таковым едва ли являлся).        Она тут же зажмурилась, пересилив возгорающееся воскресшим фениксом желание отпрянуть.        На собственном опыте Гермиона была осведомлена, что любая смертоносная тварь, готовая без утруждений перегрызть кому-то глотку, поначалу казалась до неверия инфантильной и уязвимой. Малфой был таким же: он выжидал до тех пор, пока жертва, случайно подставив под удар незащищённое горло, не позволит ему воспрянуть и стать охотником.        Гермиона как можно более бесшумно вскочила с кровати, стараясь не зацикливаться на том, что она впервые видела его настолько безмятежным.        Бегло нашарив завалявшиеся на стуле вещи, она, в последний раз оглянувшись на всё ещё пребывавшего во сне Малфоя, поспешила к выходу.        И понадеялась, что в ближайшее время им не придётся сталкиваться.

* * *

       За столом Гермиона не по-культурному громко зевнула, слишком поздно опомнившись и прикрыв рот тыльной стороной руки. В глазах в безумном танце заплясали бессмысленными цветастыми пятнами завтракающие однокурсники, превращающиеся в одно бесформенное марево из бесчисленных цветов. Гермиона хмыкнула про себя: если весь мир подобен одной огромной системе со встроенными в неё механизмами, — а именно так и нравилось вещать профессору Флитвику — то сегодня она потерпела сбой.        Она оставалась безмятежной и лениво взиравшей в одну точку ровно до тех пор, пока над головой не раздался чей-то хищный вопль. Тут же, чуть было не заставив Гермиону отпрянуть и упасть со стула, над длинным столом пролетела сипуха, случайно поскользнувшаяся о полупустую миску и, совершив в воздухе неуклюжий кульбит прямо над охающими гриффиндорцами, приземлилась мордой в чью-то тарелку с омлетом.        В следующую секунду, быстро выпрямившись, она сплюнула покрытый жирными пятнами конверт перед приударившим себя по лбу Гарри.        — Иногда я думаю, что твоя сова давняя родственница моего Эрла, — беззлобно усмехнулся Рон.        — Спасибо, Руби, — пропустив мимо ушей колкость друга, не без доли сарказма обратился Гарри к своей сове.        Но как только он совершил попытку потянуться к письму, сипуха, завыв, тут же больно клюнула его по руке.        — Ай! — вскрикнул Гарри, укоризненно взирая на вовсю кричащую на него сову. — Да что ты от меня хочешь? Отдай мне письмо!        Без лишних церемоний и словно отвечая на его вопрос, Руби фамильярно схватила с тарелки хозяина кусок жареной сосиски и моментально умчалась из Большого Зала, оставив Гарри позади бесноваться из-за случившегося.        — Беру свои слова назад, — цокнув, не сводящий взгляда с совы Рон покачал головой. — Эрл таким наглецом не был.        — Вот засранка, — без стеснений буркнул Гарри, отвернувшись от нашкодившей сипухи. — Главное, завтрак кому-то сорвала, конверт испортила, а забрала у меня самый большой кусок.        — Надо было брать полярную сову, а ещё лучше филина. Сычи и сипухи слишком беспокойные, — на редкость наставляющим голосом произнесла сидевшая напротив них Джинни, без интереса ковыряя вилкой кусок подавно остывшего пирога. Устало вздохнув, она слегка отодвинула от себя тарелку. — На уроки и так идти не хочется, а первым ещё и историю магии поставили. Кстати, Гермиона, ты чего такая молчаливая?        — Не выспалась, — неохотно пожаловалась она, потерев пальцами переносицу. Неожиданно Гермиона страдальчески взвыла: — Я не готова к сегодняшнему тесту по рунологии. Профессор явно не будет доволен мной.        — Она говорит это пятый раз за все годы, что мы тут учимся, но каждый раз всё сдаёт на высший балл.        — Тише, Рональд, у нас ведь тут возможный женский разговор намечается, — шутливо заткнула Джинни брата, по-собственнически приобняв подругу за локоть.        Гермиона в триллионный раз ощутила невесомый укол тоски, словно вся жизнь с момента окончания войны превратилась в унесённый безжалостным ветром пепел.        Она оглядела своих друзей.        Весёлых, шутящих. Таких по-ребячески озорных и беззаботных, будто проведенный в борьбе за существование год никак на них не отразился.        С до безобразия искажённой пройденным душой, Гермиона была слишком чужой в этой свите. Она навечно застряла в сгустившихся красках войны, с не высыхающей солью давних слёз на сухих глазах и застывшим в агатовых радужках испуганным ребёнком.        Встав со стула, Гермиона как можно менее нарочито убрала руку от хватки Джинни и поплелась в сторону монументальных дверей.        — Я пойду подготовлюсь к тесту.        Казалось, то было сказано через прочную ткань, отделявшую её рассудок от реалии происходящего.       Для того, чтобы не наткнуться на излишние расспросы.        Не оглянувшись на друзей, Гермиона неспешно прошла к выходу. Посторонние голоса за спиной и мечущиеся перед ней фигуры людей создавали безумный абстракционизм, и на какой-то момент ей почудилось, будто все органы чувств усились до невозможного: звуки нещадно сжимали черепную коробку, чёткость зрения становилась демиургом лёгкой рези в глазах, а усилившиеся запахи создавали тошнотворно-прочный узел в желудке.        В коридоре, когда лязг о чём-то толкующих между собой студентов стал в разы тише, Гермиона позволила себе исторгнуть облегчённый выдох.        И поёжиться.        Прошло приличное время с окончания войны. Её окружение — даже те, что потеряли близких — давно смирилось с пережитым и научилось жить дальше, находя самым ужасным вовсе не трель сверкнувшего над головой пламени изумрудной авады, а скорую контрольную по трансфигурации.        Стоило вести себя так, будто она отпустила прошлое и позволила себе жить сегодняшним днём.        Стоило вести себя так, будто окромя учёбы в свободное время она и впрямь не занята ничем, кроме как секретных разговоров с МакГонагалл.        Так, как будто ранним рубиновым утром она не очнулась не в кровати с…        Гермиона отогнала прочь эту мысль.        Малфой был не последним из списка тех, кого ей хотелось бы вспоминать меньше всего, но одно его эфемерное присутствие высекало жжённой сталью все воспоминания.        — Так и будешь стоять там, как оглушённый взрывоппотам?        Обречённо закатив глаза, Гермиона устремила уставший взгляд на источник её бед. В любой другой раз за такое сравнение она, не утруждая себя в гуманности своих действий и рассуждениях, продемонстрировала бы его нахально-важному лицу всю прочность её маггловского кулака.        Сейчас она была так опустошена, что не могла ответить Малфою ничем, кроме как укоризненным взором.        В ответ на её молчание он в привычном ему горделиво-высокомерном жесте — хотя Гермиона могла поклясться, что они оказались слегка неуверенными — приподнял подбородок.        Некогда безжизненные глаза заблестели.        Малфой протянул вперёд руку, на которой расположилась аккуратно поправленная ткань.        Её мантия-невидимка.        — Тьху, — неожиданно хмыкнул он. — Никогда бы не подумал, что ты можешь так небрежно относиться к своим вещам. Ещё и к таким ценным.        Что ж.        Гермиона и сама подумать об этом не могла, только сейчас посчитав удивительным, что за сегодняшний день она так и не подумала об оставленной в пыльном коридоре мантии.        — Думаю, — малость бесстрастным тоном откликнулась она, принимая забытую вещь, — что мне стоит тебя поблагодарить за помощь.        Малфой вскинул светлые брови.        — Да, ты права, — отвернувшись, почти сплюнул он на грани ядовитого укора. — Мне стоило оставить там твою мантию, чтобы в следующий раз ты не думала появляться рядом, когда я пытаюсь уединиться с собой.        — Мог бы и просто «пожалуйста» сказать, это тебя не убьёт, — недовольно фыркнула Гермиона. — Не то, что бы я тебе теперь доверяю…        — Я не нуждаюсь в твоём доверии! — прохрипел оглянувшийся на неё через плеча Малфой, едва ли не рыча от исступления.        — …но спасибо за то, что не оставил меня вчера в коридоре! — раздраженно перекрикнув его, Гермиона сжала кулаки, демонстрируя заигравшиеся на коже тонкие росчерки вен. Миг. Выдохнув, она отогнала прочь возгорающийся в ней раж, сменив его на обыденную заинтересованность. — И я подумала, что, может быть, тебе хочется поговорить о том, что послужило твоему желанию «уединиться с собой»?        Малфой остановился резче ожидаемого.        Так, как будто его оглушили.        Гермиона от такой реакции напряглась. На таком небольшом расстоянии можно было запечатлеть, как дрогнули его плечи, а ладони сжались точно так же, как и у неё.        — Это тебя не касается, — раздался наконец-то мертвецки-спокойный фальцет.        — Я знаю, но…        — Никаких «но», Грейнджер, — повернувшись к ней лицом, не требующей обсуждений интонацией отчеканил Малфой. — Если ты получила звание главной зубрилки Хогвартса, то это не даёт тебе прав лезть ко мне. Мои проблемы — это мои проблемы, и не тебе в них копаться.        — Я бы и не подумала, — хмуро отозвалась Гермиона, — если бы не просьба моего декана.        — О, тогда всё ясно! У тебя языка нет, что ли? Могла бы и отказаться, раз самой этого так не хочешь, — язвительно спросил он. — А то странно выходит: бедную бывшую старосту оставили без должности и заставили приглядывать за человеком, которого она терпеть не может. И кто же виноват в этой ситуации? — Малфой издевательски махнул рукой в свою сторону.        — Годрика ради, Малфой! Закройся уже.        Почти тогда же он сделал размашистый шаг в её сторону, сравнявшись с ней так, что между ними едва ли создавалось небольшое расстояние.        Гермиона приподняла голову, пытаясь не выдавать даже самой невесомой оторопи.        Они остались одни.        Один на один в огромном коридоре. Как два тарантула, который закрыли в одной клетке и которые непременно сцепятся в безумной баталии.        Малфой слегка наклонился к ней; она непроизвольно дёрнулась от его действий, от происходящего напрочь позабыв, что на руках у него сомкнулись огромным грузом кандалы.        Даже не глядя на него Гермиона была уверена, что его лицо исказилось в ухмылке.        — Надо же, — победоносным шипением прошептал Малфой. — Героиня войны, якобы лучшая ученица своего факультета, бывшая староста, и дрожит перед человеком, который даже не может применить против неё простейшее заклятие. Какой позор. — с его губ мигом сорвался растягиваемый издёвкой смешок, и Гермиона отдала бы всё, чтобы ей позволили хоть раз кинуть в него Круцио. — Я тебя предупреждаю один раз, Грейнджер: ты сейчас же наматываешь сопли на кулак, идёшь к своему декану и говоришь, что отказываешься от всего этого. Я не хочу видеть тебя рядом с собой. Ни сейчас, ни в какой-нибудь другой день. И лучше тебе не спорить с сыном Пожирателя Смерти. Кто знает… — от злоречивых ноток в его словах девушка перед ним вновь дрогнула и подняла голову, — какие козни я строю у вас всех за спиной и что я сделаю с тобой в случае, если всё сработает. Может, оторву тебе конечности и повешу твою голову на стену, как трофей.        Гермиона, глядя на него исподлобья, затаила молчание, и только через минуту осмелилась заговорить:        — Ты больной псих, Малфой, — холодно отозвалась она, — и теперь я понимаю, почему профессор МакГонагалл пытается к тебе хоть кому-то подставить, хотя будь я на её месте, то давно бы закрыла тебя в психиатрии.        — Но ты не на её месте, — резонно подметил он, — а я сейчас стою здесь и перед тобой.        — Ты всегда был таким, знаешь?        — И каким же?        Гермиона выпустила из сомкнутых уст воздух, сдувая спадающую на глаза скрученную прядь волос.        — Завистливым ребёнком, у которого никогда ничего не получалось и который злился, когда у кого-то получалось лучше, чем у него, — ненавистно кинула она, следя за тем, как былое высокомерие на нём сменялось гневом. — Ты ненавидел Гарри, потому что твоё эго не могло простить, что человек, отказавшийся в детстве пожать тебе руку, получил больше внимания и преуспел в тех вещах, в которых ты отстаёшь. Ты ненавидел меня, потому что это удар по твоему самолюбию, что магглорождённая обошла тебя практически во всём. Мерлин, да ты ко всем относишься с пренебрежением за то, что они в разы лучше тебя! Вот только у тебя самого в жизни ничего не получалось. Всё валилось, когда ты и начать не успевал. Даже Тёмный Лорд отказался брать в Пожиратели кого-то вроде тебя, потому что…        Но вместо того, чтобы продолжить, Гермиона сдавленно ахнула: рука Малфоя вдруг поднялась и резко сжала её плечо.        Давление на мышцы под его пальцами ощутимо усилилось, и ей подумалось, что от одного только выверенного движения в сторону плечевая кость мгновенно хрустнет.        Она подняла взгляд, глядя на горевшие явственной злостью серые глаза. На лицо, сверлившее её праведной ненавистью.        — Да кто ты такая… — остервенело прохрипел Малфой. — Зазнавшаяся гриффиндорка, решившая, что раз получила на пару хороших оценок больше, то ей позволено диктовать условия. Кажется, я сказал предельно ясно всё ещё на Кингс-Кросс: не приближайся ко мне.        Гермиона забилась в его хватке, почти сразу же высвободившись и одним шагом увеличив дистанцию между ними. Инстинкт подзывал достать палочку, и потому дрожавшая рука опустилась в карман, тут же выудив оттуда волшебный атрибут.        Продолговатое древко палочки указало в его сторону, но Малфой, напротив, расхохотался.        — Святая наивность! — чересчур весело воскликнул он, отвесив ей глумливый поклон. — Пожалуйста, Грейнджер! Стреляй! Покажи всей школе, что нашу идеальную заучку выбесил обезоруженный слизеринец. Что, не получается? Ну, тогда прости, — Малфой пожал плечами, шагнув в сторону дверей, — а я собираюсь идти в Большой Зал.        — Какой же ты…        — …Мерзкий, злой, больной. Заходи, как придумаешь более свежие эпитеты, которыми меня ещё не называли. И да, — он вновь оглянулся на неё, и в тот миг, когда его глаза по-звериному дико заблестели в полусвете коридора, его голос прошёлся по сводам стен приговором: — раз уж я больной псих, то если ты не махнёшь на просьбу МакГонагалл, то я постараюсь сделать всё возможное, чтобы твоя жизнь превратилась в кошмар.