Глава 16 "По следам изумрудной дороги"

      1994 год. 30 Декабря. Сан-Франциско. Калифорния, США.       Пошёл второй год, как мы с Пчелкиным вместе. Это взрослый ребёнок сводит меня с ума каждую минуту нахождения рядом со мной. Отойти от него ни на шаг нельзя, а то, как маленькие дети, горшок на голову оденет, что бы внимание привлечь, и думай потом — как его снимать…       А вообще я его очень люблю. Он ведёт себя как дурачок только дома. Если мы выходим куда-то, то он становится настолько серьёзным и взрослым, что на его фоне я кажусь карапузом.       Папа звонит часто, но в Россию ехать запретил до начала нового века. Того парня, который убил Пашку, уже нашли и теперь уже его никто не найдёт… На бизнес Александра Валентиновича посягать никто не рискует. Пашка был единственным наследником… Папа и дядя Саша помирились и теперь живут рядом, отец помогает Саше во всём. Мама Паши умерла ещё а детстве, по этому Воробьёву старшему пришлось очень нелегко. Мне очень больно внутри, что я не смогла быть рядом с ним в этот момент. Очень больно от того, что я не смогла уберечь человека которого называла братом. Если бы тогда я не оттолкнула его, а спокойно объяснила всё ещё раз, он бы не понял, конечно, но не стал бы со злости кидаться в крайности…       Я часто вспоминаю тот день, когда мы бросили всё и улетели. Мы сделали ужасно, по отношению к Родине. Предали её. Но Витя и папа всеми силами доказывают обратное. Они пытаются доказать мне, что мы просто спасли мою задницу, но для себя я всегда буду знать, что оставила отца в трудную минуту одного…       После завтра Новый год и у меня в планах вернуться в Россию хотя бы на один день. Осталось самое сложное — уговорить Витю и застраховать его жизнь. Потому что папа навряд ли будет рад на все сто…       К слову о Вите. Мы так и ходим в статусе «пере — парень — недо — муж», потому что быть Бейль Пирс я не хочу… Первое что мы сделаем по приезде в Россию — распишемся, купим мне платье и торт. А потом заявимся к отцу со словами: «Папа, мы женаты, мы в России и мы Пчелкины». Вот тогда нам обоим точно кирдык.       — Бель, пошли в магаз сгоняем. Мне скучно одному. — мой горе — недо — муж стоял в коридоре и поднывал от того, что…       — Я уже спарился стоять тебя ждать!       — Иду, иду! — крикнула я, застегивая молнию на джинсах.       Выйдя из огромного дома, больше похожего на нечто дорогое и презентабельное — наш Белый Дом, проще говоря.       — У нас же всё есть, зачем ты меня вытащил, а? Я сижу, читаю, бедный Достоевский никогда не будет закончен! — Витя тащил поднывающую меня за руку с таким выражением на лице, будто глаза стали узкими, а пухлые губы плоскими.       Но у нас дома и вправду всё есть. Полный холодильник еды, а он тащится в магазин!       — У нас пусто, это ты солнцем питаться можешь, а я нет. Мне нужна человеческая еда! Мясо и ещё чего нибудь. Пошли-и! — красная шапка Вити съехала на бок, открыв простор выбившимся кудряшкам. — К стати, тебе бы, солнце моё, тоже не помешало чего нибудь пожевать. Совсем исхудала уже!       — Вить, я нормально вешу! Отстань! Я просто есть не хочу! Когда хочу — тогда ем! — воскликнула я и свалилась в близлежащий сугроб.       — Пошли, есть она не хочет. Знаю я, как ты есть не хочешь! Всё, идём. — он схватил меня и по — свойски закинул на плечо, от чего меня преисполнила злость. И умиление. Черт… Орать на него или обнять?..       Без проишествий накупив еды к празднику, мы вернулись домой с огромными сумками. Ну, вернее я вернулась домой, а Витя с огромными сумками. А что, я что ли должна с ними таскаться? Разложив всё в холодильник, мы уселись на диван, стягивая лосины и дутики.       — В жизни больше их не надену! Мне двадцать лет! Почему я позорюсь как в пять, а? — сжимая велюр лосин, надетых под дутые штаны, приведённые нами из России, я ругалась себе под нос и кряхтела, как ребёнок. Витя сидел рядом и смеялся надо мной.       — Иди сюда, взрослая моя. — он притянул меня к себе и поцеловал в макушку.       Еще несколько минут я пыталась столкнуть последнюю штанину, но плюнув на неё, притянула ноги к себе и прижалась к мужчине. Он обхватил мои синие от холода колени горячей рукой, не переставая смеяться. Мой «супер — пупер взрослый» двадцати пяти летний муж, вечно подстебывал меня из-за того, что он «старше» и его нужно «слушаться».       — Вить, поехали домой…       — Мы дома, солнышко.       — Нет, Пчелкин. — живя в Америке, мы почти перестали называть друг друга нашими, настоящими именами.       — Бель…       — Вить, я Асия! Никакая не Бель. И ты никакой не Айзек! Хватит! Мне надоела вся эта беготня, весь этот цирк! Я хочу домой, в Росиию. Я буду сидеть в подвале, если хотите, но я не останусь здесь больше. — возразила я и легонько ударила парня кулаками в грудь.       — Ась, я не забыл как тебя зовут. И никогда не забуду. Но конспирацию нужно соблюдать пока мы здесь. Твой отец мне бошку открутит, если увидит нас на пороге, ты понимаешь? — как бы он не сопротивлялся, через пару часов мы уже собирали сумки. Я с охотой, а он с опаской за свои кудри.       Так или иначе, покидав зимние вещи в сумки, мы закрыли квартиру в Сан-Франциско, я — с надеждой больше не открывать её, а Витя — с надеждой вернуться. Он любил Москву, безусловно, но мечтал Витя о другой жизни. Он мечтал о западных звёздах и грезил американскими надеждами. На эту страну у него были грандиозные наполеоновские планы, от прокатов на американских горках до недельного отходняка, заканчивая невкусным местным пивом. Наше жигулевское и то в сто раз круче.       — Здравствуйте, два билета до Москвы. — сказала я на идеальном британском английском. Не зря отец занимался моим лингвистическим образованием.       — Здравствуйте, паспорта. — сказала женщина за стеклом и протянула мне руку.       Мы оформили билеты и отправились в зал ожидания. Самолёт отправлялся в восемь часов вечера по местному времени, но идти в город желания не было никакого. Я не хотела возвращаться сюда на половине пути. Мы прошли в огромную светлую залу с панорамными окнами и уселись возле них на серебристые холодные кресла из металла.       Летели мы обычным лайнером, на частном лететь, опять же, не было ни малейшего желания. Хотелось сделать всё как у людей, всё, что делают нормальные, обычные, русские люди.       Перелет проходил трудно, меня несколько раз чуть не кинуло в обморок от высоты и голодовки. Хорошо, что Витя, как всегда, оказался рядом в нужное время и в нужном месте, уже привычно и по родному придерживая за поясницу и голову горячей ладонью.       В Москве мы были в девять вечера, спустя шестнадцать часов в воздухе. По времени Сан-Франциско было одинадцать утра, а в Москве осеннее солнце уже зашло и лицо обдало родным морозным ночным воздухом.       Я втянула родной запах, стоя на родной московской земле в аэропорту Шереметьево. Крепко сжимая большую горячую ладонь Вити, который с детским интересом глазел на вывески. Это мы ещё в город не въехали — подумала я, глядя на своего большого ребёнка.       — Вот теперь, Витя, мы дома… — шепнула я и одинокая слезинка капнула на воротник.       — Ты мой дом, Ася. С тобой — что Москва, что Сан-Франциско. Один фиг, я дома, рядом с тобой. — он прижался ко мне, будто я должна защитить его от чего то, как он делает обычно. Его мускулистые плечи устали от этой вечной ноши, они должны были хоть немного переложить груз ответственности на те хрупкие плечики, которым он принадлежал. Я приняла этот груз. Я забрала его себе обратно, крепко прижимая к груди его кудрявую голову. Наши плащи хлестали по кожаным сапогам под завывания ветра и гул машинных клаксонов, но сейчас этот хрупкий момент не способно разрушить ничто.       — Вить, я боюсь… — шепнула я, как когда то, на пути перед домом в Сан-Франциско…       — Я рядом. — уверенно ответил он, как и тогда.       Мы постучали в ворота и повернулись к камере лицом.       — Кто и к кому пришли? — грубый неприветливый голос захрипел в старом микрофоне.       — Передай Вадиму Витя Пчёлкин приехал. — гордо сказал Витя, сжимая мою ладонь.       Мужчина положил микрофон, от чего по ушам проехал резкий визг, который верещал от фона с рацией или телевизором с какими то криминальными разборками. В жизни как будто ему мало их.       — Пчёлкин Виктор Павлович?       — Да.       — А девчонка кто?       — А девчонка, как ты сказал, Беркут Асия Вадимовна. Улавливаешь? — в глазах читалось такое напряжение, будто Витя, если бы мог, пробуравил взглядом его глупую голову через микро камеру в заборе.       — Заходите. — буркнул фонящий голос и повесил трубку.       Ворота со скрипом открылись. Я смотрела во двор и будто не узнавала того, что видела девятнадцать лет. Будто здесь всё так поменялось. Будто меня не было лет двадцать, не меньше.       Мы шагнули через порог и оказались под прицелом сотни, минимум, невидимых прицелов. Я ощущала их всём телом, а Витя напрягся, от чего я легонько погладила его руку пальцами. Папа сменил охрану? Или отдал приказ убедиться, что это правда мы. Зачем на нас наставили сотню пушек?       Вопрос, как всегда хренова туча. А ответов нет.