Глава 17 "Маленький дивный мир"

      Дверь перед нами, с рапаха ноги, отлетела в косяк с таким грохотом, что я на миг закрыла глаза перед ярким светом. Хоть на дворе и была зимняя ночь, от света фонарей во дворе казалось, будто сейчас сам пик дня. Что бы каждый прицел и каждая микро камера видела каждое движение куста и дуновение ветра.       Яркий свет из дома ударил в глаза вместе с чёрным силуэтом, вылетевшим в нас спустя пару мгновений общего ступора.       Папа…       Папа, как же давно я не видела его смуглого лица с иссиня чёрными волосами, стрижеными почти под ноль. Я и сейчас не видела его лица, но чувствовала, как каждый жёсткий волосок сгибался под натиском моих любящих пальцев на его макушке. Он уткнулся носом в моё левое и Витино правое плечо, зарываясь носом в родной аромат дочери. Рука путала кудри на светлых макушках, а губы что то тихо — тихо шептали нам на уши, совершенно непонятное, неразличимое, но что то очень тёплое и согревающее этой зимней русской зимой.       — Вы здесь?.. Что вы здесь делаете, Ась… Витя, ты же…       — Пап. — я твёрдо положила руку на его плечо, останавливая поток слов, пытающихся повесить всё на Витю.       — Ася. Почему вы здесь? — папа посмотрел мне в глаза, не обращая внимания на теплую голубизну глаз будущего зятя. Он смотрел не на Вадима Беркута в страхе державшего его когда то. Он смотрел на любящего отца, который переживал за дочь и пытался скрыть это ща маской строгости, что получалось весьма трудно. Из-под маски «торчала» вся его мягкая натура, которая была создана только для дочери.       — Пап, прости… Я не могу праздновать без вас с Вовкой… Витя пытался отговорить меня, он замечательный! Пап, мы жениться собираемся… — заявила я с порога, видя одновременно лицо мужа и отца, которые выражали одинаковое «что?»       — Вы… Что?.. — в папиных глазах читалось недоумение и лёгкая истеричная искорка, но он перевёл взгляд на Витю, обратно на меня и обратно на Витю. А затем улыбнулся, хлопнул в ладоши и шлепнул Витю по плечу. По моему, он присел… В прямом смысле. Моя шпала, мой двух метровый муж, уменьшился в росте и зажмурился буквально на секунду, после чего сжал мою ладонь и шагнул в распахнутую дверь новой, семейной жизни.       Папа поцеловал меня и пожал руку Вите, со словами:       — Ну, мужик, а! Ну молодец! — под этим «молодец», он имел в виду то, что Витя не стушевался под моим характером, которые менялся по щелчку пальца. Не испугался моих то стальных, то ноющих о кружке нервов. Он взял и позвал меня замуж, закрыв на всё это глаза, наплевав на всё мои причуды, приняв их полностью.       Я улыбнулась и прижалась к мужчине, который первым в моей жизни принял всё это. Папа то же выводил пальцами узоры на моей шубке и слегка посмеивался над ухом.       Витя помог мне раздеться и повесить одежду. Мы вошли в родной просторный зал из холодного камня — мрамора, который сейчас был самым горячим в этом мире, и удивились тому, что дом пуст. В нём нет ничего праздничного. Ни одной игрушки и даже ёлки! И папа! Папа стоит в чёрном смокинге!       — Пап? А… Где игрушки? Подарки? А ёлка где! — истерично усмехнувшись, спросила я, уставившись на отца.       Он улыбнулся и прикоснулся к моим плечам.       — Ась, ты — моя семья, я не буду праздновать без тебя. Лететь в Америку так де обсурдн, как и тебе в Россию. Но я не о том. Зачем всё эти украшения, которые напоминают мне о дочери, о которой я думаю каждую секунду почти целый год. Я жить без тебя не смогу, Ась. Какие игрушки, какие костюмы и ёлки? Я всё это делаю для тебя. Твою собственную сказку.       — Так. Кот. Точно, Кот! Где он? Я отправлю его за ёлкой, как в старые добрые. А Саша? Папа Паши… Звони ему, будем приглашать. Никаких возражений. А Мария Ивановна? Ты отпустил её, но она же с нами, как с семьёй! У неё нет никого кроме нас? Зови её. Такс… Ещё зовём… — я не успела договорит, щелкая пальцами.       — Ась. Кота нет. — тихо сказал он.       — Что?.. К. как Кота н. нет… Что значит Кота нет! — я всё прекрасно понимала, но как с Пашей, не могла принять это как очевидный факт.       Кота нет. Его. Больше. Нет.       Кота. Больше. Нет.       Самого приближённого, того, кого я знала, любила и хотела убереч от такой работы больше нет… Почему? Единственный вопрос, мучавший меня — почему? Сначала Пашка, который на стрелке вспыльчивостью задел местную гопоту, пытавшуюся отжать бизнес у мелкого рынка. Теперь Кот… Он полез защищать отца. Как всегда. Кот полез спасать всех. Так было в школе, так было в технаре, так было во дворе, в жизни и на работе. Кот всегда всех спасает. Спасал, поправочка…       Витя схватил меня, теряющую сознание не то от голодовки, не то от стресса…       Я открыла глаза, когда уже светало. Часов не было ни на руке, не на стене. Моих джинс и свитера тоже не было. Я была в домашнем шелковом платье, в котором спала год назад на той же кровати. Но только теперь это была не кровать Асии Беркут, а кровать Пчелкиных. Под боком у меня лежало тёплое тело мужчины, принимавшего меня к груди. Вот тебе и Новый год…       Я привстала, но тут же вернулась в изначальную позу, под напором руки.       — Лежи. Сейчас есть пойдём. Голодальщица хренова! — буркнул Витя и зарылся носом в волосы на моей макушке. Я сжала его локоть на своей грудной клетке ногтями, вспоминая то, что было вчера.       — Васи правда больше нет? — спросила я спокойно, но внутри поднималась та же вчерашняя паника.       — Успокойся! Жив твой Вася! А вот я чуть не откинулся вчера, когда ты повалилась опять! Вообще мужа не бережешь! — обиженно прохрипел Витя, пытаясь забрать свою руку.       — Так! Стоп! — я схватила его за руку и резко села на кровати. Мой шалаш на голове оставлял желать лучшего, но мне было всё равно. Сорочка задралась, оголяя ноги значительно выше коленей. Я поправила лямку и развернулась к Вите. Он недовольно жмурился от солнца, проникавшего сквозь утренние облака.       — Кот жив?.. Папа сказал, что его нет! Не ври и не пытайся успокоить меня, Пчёлкин! — я водила пальцем около его носа, который недовольно сощурился на переносице.       Он открыл глаза, приподнял голову и, взяв меня за плечи, повалил обратно на кровать, накрыв тёплым одеялом, которое ещё не успело остыть.       — Что ты делаешь! Почему ты вообще здесь?! Как отец тебя отпустил ко мне! Где Вася и папа! — я не унималась с расспросами и билась кулаками то по его поджатым ногам, то по простыне.       — Кот жив, папа спит, я здесь, тоже сплю между прочим! А ты мне мешаешь. Мы почти женаты, не забыла, солнце! — он недовольно глянул на меня, но тут же расслабился, видя не шуточное напряжение на моём лице.       — В Васю попали вчера, когда твой отец выезжал вечером из офиса. Но, как говорит Фил — лучшая жилетка — бронежилетка. Так что, жив твой Вася. Спи уже.       И тут до меня дошло. Я сама сделала вывод, что он мёртв. Папа просто хотел сказать, что его сегодня нет. Что его подстрелили чуток, но он жив! А как сказать дочери, что её друга подстрелили? Тихо и пасмурно. Но лучше было всё-таки спокойно… Нервы ни к чёрту, со всеми этими Америками и похождениями.       — С ним точно всё хорошо? — сдерживая слезы, слегка подрагивающим голосом, спросила я.       Витя поднял голову и посмотрел на меня встревоженно, с поджатыми губами, будто сам сейчас разрыдается.       — Солнышко, всё хорошо. Точно хорошо. Он жив. Чуть позже мы съездим к нему, я обещаю тебе, малыш. — он сёл на кровати и притянув меня к себе стал укачивать, прямо как папа в детстве. Стало так спокойно и тепло от его размеренного биения сердца…       — А как же ЗАГС?.. — я всхлипнула и рассмеялась. — И к Пашке нужно зайти…       — В ЗАГС утром, потом к Пашке, потому что на кладбище до полудня. Потом к Коту. — он поцеловал меня в макушку и продолжил укачивать.       Витя понимал насколько важен мне Паша. Не смотря ни на что. Ни на какие предлоги, изъяны и попытки что либо сделать со мной. Он был Пашей. Просто Пашей, которого я любила, люблю и буду любить с того самого момента детства, как он вошёл в нашу дверь.       Весь грязный и нечесанный, крестник моего отца заявился на пороге нашего дома… ___ 1980 год. Москва.       — Пашка! Ты где лазал?! Что отец скажет, а? Заходи скорей! — папа открыл дверь и увидел перед собой грязного, нечесанного одинадцатилетнего пацаненка, который гулял круглые сутки, пока отца не было дома.       Саша часто уезжал в командировки за границу или на другой конец союза, а Пашка один, с няней, которая не успевала следить за проворным мальчишкой. Он подстраивал ещё те козни. То закроет няню в подсобке, то на кухне, то банка со сгущёнкой взорветься. А сам убегает к нам.       — Ты опять один, да! Где Валерия Степановна? Что ты опять натворил! — папа крутил пальцем перед повешенным носом племянника и отчитывал его хуже отца.       — Она заставляла меня есть манную кашу и учить гаммы! Дядь Вадик, ну правда! Можно я у вас подиву пока отец не вернеться? Пожа-алуйста! Я буду хорошо себя вести, честно! Обещаю! — Пашка заверещал вокруг отца, пока ничего не понимающая я сидела рядом с диваном.       Белые гольфы и розовые туфли — обязательный отрибут в моей повседневной одежде. Уж об этом папа заботился.       Папа уже тогда не общался с другом почти год, но позвонить ему и сказать, что его сын снова сбежал к нему, было что то вроде долга. Ну не мог отец взять и забить на многолетнюю дружбу и портить нервы и без того волнующемуся другу.       — Черт с тобой, Пашка. Живи. Только отцу я позвоню обязательно, учти! — сказал строго отец и махнул посветлой кучерявой макушке.       Ппюаша заулыбался и в припрыжку подбежал ко мне. ___ 1994 год. Россия, Москва.       Позавтракав и выслушав папу, заверив, что мы подаем заявление, что я здорова и не беременна, что Вася и жив и мы всё в безопасности, мы наконец то поехали в больницу.       Первое января никогда не начиналось для меня трезво и резво…       — Здравствуйте, к вам позавчера привозили молодого человека, в какой он палате?       — Девушка, к нам каждый день молодых людей привозят. Имя, фамилия нужны. — женщина средних лет, в толстых очках и с красными ногтями неторопливо отстукивала мелодию ритмической гимнастики, исходящей от телевизора.       — Василий Шефер. Василий Николаевич Шефер.       — Василий ваш в палате интенсивной терапии. Вчера из реанимации перевели с тяжёлым ранением. А вы ему кто? Девушка поди? — женщина глянула на меня и усмехнулась. — А это брат ваш? Похожи очень.       — Ага, брат. Он самый. Так какая палата? — спросил Витя.       — Тристо семнадцатая. Лифт работает, поднимайтесь на третий этаж, пожалуйста.       Мы зашли в лифт и над моим ухом прошёлся обжигающе горячий пар.       — Говорят, когда муж с женой похожи, то это судьба. — рука легка на мою талию.       — Судьба, судьба. Встретиться с таким взрослым мальчишкой, моя злая судьба. — выдохнула я и вышла, как только двери лифта распахнулись. Витя пошёл за мной.