Глава 49. Горькая правда

Гермиона Грейнджер Гермиона стояла, прислонившись спиной к дверному косяку и смотрела прямо перед собой, однако мысли её витали где-то далеко от дома, уютно утопающего в утренней тишине. Иногда нет и не может быть правильных решений. Взмахом волшебной палочки заставив ящики комода задвинуться, а дверцы шкафа запахнуться, Гермиона отвернулась и задержалась лишь на мгновение, прежде чем выйти из комнаты. Она больше так не могла. Отрицать очевидное уже не представлялось возможным. Всё закончилось. И если ещё год назад она готова была закрывать на это глаза, то теперь у неё просто не выходило. Дело было не в Гарри, не в смерти родителей и даже не в Малфое. Между ней и Роном стояла не только её работа. И не одни лишь её ошибки. Они просто оказались – нет, всегда были – разными людьми. Они любили буквально противоположные вещи, говорили каждый на своём языке, мечтали о несхожих вещах. Тень этого лежала на каждой мелочи: даже спальни пришлось обустроить отдельные, потому что в одной комнате ни одной магии было не под силу объединить то, что нужно каждому из них. Рон был преданным другом, верным мужем и, наверное, лучшим человеком, чем она сама. По крайней мере, он стал именно таким, когда перерос подростковые комплексы и обиды. Младший брат, всегда чувствовавший себя самым никудышным и бесталанным, он сумел это наверстать. Герой войны, прошедший весь путь с Гарри Поттером, он не так много времени прослужил в Аврорате, чтобы это успело его испортить, заставило очерстветь. В итоге он стал центром, на котором держался дух всех Уизли. Не только на лице Билла, но и на его личности остались шрамы после войны. Раны, нанесенные оборотнем, и тёмные времена – не лучшее реноме для сердца семьи и души компании, как и постоянное проживания на другом конце Европы Чарли или репутация Перси, навсегда запятнанная выбором не той стороны, сколько все не делали вид, что этого вовсе и не помнят. Что уж говорить о Джордже, на котором война оставила самый страшным отпечаток из всех, что только можно было вообразить. Только Рон держал на плаву эту огромную, неказистую, сколоченную из несуразных, неподходящих друг другу частей, лодку. Неиспорченный министерской грызнёй и необходимостью выживать в ней, Рон не стал чёрствым или циничным. Самые тёмные страницы и тяжёлые решения не касались его, не марали ему руки, пока идеалы, заставлявшие идти вперёд и бороться, рушились вокруг. В обманах, предательствах, крови. Дурацкие шутки младшего из братьев Уизли, который единственный, пожалуй, после войны не разучился искренне шутить, разряжали обстановку, заставляли многочисленных племянников и племянниц любить его больше всех. Ведь именно у Рона находилось время возиться с ними, дурачиться, летать на мётлах на небольшом поле за Норой, брать с собой в гости к многочисленным приятелям и знакомым. С ним было тепло. И даже Гермиона, возвращаясь из Министерства, смывая со своих рук невидимые глазу чужие слёзы и чужую кровь, грелась в этом тепле. Когда злилась на Кингсли, преступников, коллег, оппонентов и саму себя. Месяц за месяцем, год за годом, настойчиво вытравливая из себя то, что могло помешать ей получить пост главного помощника Министра Магии и рано или поздно взобраться на самый верх, возвращаясь домой, она точно крала у жизни чужое, такое несвойственное ей самой тепло. Когда они спали с Гарри, уставали от семьи, обязанностей и немого укора в глазах близких, который те старательно прятали, прекрасно понимая, какую роль играет работа в жизни двух так и не переставших воевать двух лучших друзей. Сколько бы ещё всё оставалось так, каталось по накатанной, будто заезженная пластинка, которую запускаешь снова, стоит только мелодии закончиться, и так и продолжаешь слушать до тошноты, пока она, наконец, не становится простым фоном, который даже не замечаешь? У Гермионы не было ответа на этот вопрос. Возможно, её бы, не любившую перемены, хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Однако правда ворвалась в её жизнь, как ветер в распахнутое окно, принося с собой грохочущий вдалеке гром и серые глаза цвета пасмурного неба. Укоряющий взгляд Драко Малфоя выносил ей приговор почище, чем тот, что мог бы вынести Визенгамот. За последние двадцать лет не было ни дня, чтобы Гермиона усомнилась в собственной правоте. Ей могли не нравиться решения Кингсли, она могла сомневаться или слишком долго взвешивать, слушать упрёки от мамы и пропускать их мимо ушей, но доподлинно, положа руку на сердце, всегда была уверена в собственной правоте. Цель оправдывала средства. Мир, который они строили, оправдывал всё. Когда же появился Малфой, из раза в раз бросавший ей прямо в лицо всё, что считал неправильным, мелочным или бесчестным с их стороны, Гермиона сперва отмахивалась, потом злилась, и, в конце концов, начала задумываться. Им с Гарри казались такой глупостью все эти слухи, витавшие вокруг семьи Малфоев. Все взрослые люди. Мало ли, о чём говорят за спиной. Сколько всего выслушали они с Гарри, будучи ещё совсем подростками. А сколько выслушали потом? Уделять слишком пристальное внимание такой ерунде – не стоит времени Министра Магии и Главы Аврората, пытающихся удержать на своих плечах хрупкий мир. В тот далёкий день, когда она не решилась рассказать Драко о казни дочери Волан-де-Морта, она сделала это, потому что не хотела выглядеть в его глазах идиоткой, которая так испугалась одной лишь тени тёмного волшебника, что даже не подумала о том, сколько всего стоило попытаться выведать у девушки, бывшей у них в руках. В те дни первые ростки сомнений только начали прорастать в ней, точно повинуясь взгляду упрекающих пасмурно-серых глаз. Драко Малфой, осуждающий её в открытую, каким-то странным, почти волшебным образом смог сделать то, чего не могла добиться мать Гермионы долгие годы. Достучаться. Пробиться сквозь так долго и тщательно выстраиваемую оборонительную стену, без которой было попросту не выжить в том жестоком мире, что стал её домом за последние двадцать лет. В Министерстве магии. Победив дракона, ты сам становишься драконом. Гермиона потратила так много времени, пытаясь разобраться в самой себе и найти ответ на вопрос, почему же её задели именно упрёки Драко Малфоя. Объяснять всё влечением или даже симпатией казалось ей как-то слишком нехарактерно для неё, потому что было что-то ещё, какая-то первопричины, заставившая закрутиться весь этот гордиев узел. Всегда горько признавать правоту если уж не врагов, то хотя бы недругов. А Малфой ещё со времён школы был явно не в коалиции друзей или просто людей, чей моральный облик Гермиона считала достойным. Хорёк, трус, задиристый мальчишка, подлый, жалкий, презираемый. Вот каким он был в её воспоминаниях. Тем, кто первый назвал её грязнокровкой, в чьём доме она кричала от нестерпимой боли, извиваясь на мраморном полу гостиной. Последний человек на свете, чьи упрёки могли что-то для неё значить. Пожиратель смерти в конце концов. Ей не было дела до его жизни все эти годы. Малфой оправдывал все стереотипы: об избалованных отпрысках родов старой аристократии, о том, что за смазливой внешностью может прятаться абсолютно чёрное или того хуже – совершенно пустое – нутро. А затем жизнь столкнула их, и реальность оказалась не тем, к чему была готова Гермиона Грейнджер. Малфой так яростно отстаивал всё, что было связано с его сыном, с памятью жены, говорил вещи, которые она никогда в жизни не ожидала бы от него услышать. Шахматная доска перевернулась, фигуры рассыпались и перемешались. Как признать, что морально-этический облик твоего старого школьного недруга превосходит твой собственный? Как принять ту действительность, в которой он стал лучший родителей и супругом, чем ты, да и на его руках, возможно, в итоге оказалось куда меньше крови, чем на твоих? У Гермионы не было ответа. У неё была лишь горечь от справедливых, чёрт возьми, упрёков Драко Малфоя. И в итоге именно его слова, его упрёки и его сочувствие несмотря ни на что заставили её препарировать собственную жизнь, прожитую, наверное, на добрую половину. Это было страшной цифрой, и чем неумолимей убегало время, как песок сквозь пальцы, тем сложнее было признавать ошибки. Что-то менять. Так давно она привыкла поступать, как необходимо, а не как правильно. Необходимо было устранить угрозу, она и занималась этим. Отдавала распоряжение. Улаживала юридические тонкости. Было ли правильно казнить двадцатилетнюю девчонку, когда люди вроде Лестрейнджа получили в итоге свободу? Страшный вопрос, ответ на который Гермиона не хотела давать себе, чтобы продолжать спокойно засыпать. Предоставить Корбану Риду полный простор для мести было справедливым, но было ли это правильно? Когда кровью вынуждают платить за кровь, маховик насилия раскачивается всё сильнее, и его уже не остановить так просто. Ради политических компромиссов амнистировать и выпускать из тюрьмы, пусть и долгие десятилетия спустя, преступников, постаревших приспешников Волан-де-Морта – это вынужденные меры, работающие на сохранение собственной власти, или страшная ошибка? Если бы они не заигрывали с консерваторами, Родольфус Лестрейндж никогда бы не добрался до этой глупой девчонки, и что было бы тогда? Кажется, забав про завет Дамблдора, выбирая между простым и правильным, в какой-то момент они начали принимать ошибочные решения. И это затянуло их, точно омут. И её, и Гарри. Самым простым, спасающим от множества трудностей и проблем было сохранять хорошую мину при плохой игре. Отвечать на нечастые письма Рона, во время школьных каникул делать вид, что всё в порядке, просто она вновь – как, впрочем, и всегда – страшно занята на работе. Продолжать делать вид, что она никогда не целовала Драко Малфоя. Впервые за долгие годы ей хотелось поступить правильно, даже если это означало разрушить их хрупкий, построенный на лжи и нежелании её замечать мир. Рон больше всех на свете заслуживал того, чтобы она поступала с ним честно. Он действительно был в тысячу раз лучшим мужем, чем она женой. Лучшим родителем. Лучшим другом. Поэтому-то она больше не могла, не хотела ему врать. У него тоже должен быть выбор. Держать его возле себя, как собака не сене, было слишком бесчестно с её стороны. Да и ради чего? Из-за страха уйти? Вещи кружились вокруг небольшой сумочки, не иначе как самой настоящей магии прячась в её глубине, пока Гермиона стояла посреди пустой гостиной, спрятав лицо в ладони. Ей было страшно испугаться в последний момент. Страшно передумать. Ожидая Рона, женщина вышла на небольшой задний дворик и так и стояла, пока лёгкий, уже совсем по-летнему тёплый ветерок трепал выбившиеся из заколки кудрявые пряди. Вокруг было слишком хорошо, слишком солнечно для того разговора, что должен был состояться. Дверь у неё за спиной негромко скрипнула. - Дом выглядит так, будто ты в самом деле живёшь на работе, - то ли иронично, то ли как-то даже недовольно произнёс Рон, когда она обернулась к нему. Первые мгновения Гермиона искала что-то в его лице. В самой себе. Какой-то отклик. Тень сомнения, сожаления, неправоты. Однако ей было горько. И тихо. Ничего не дрогнуло внутри. Штиль. Полное безветрие. - Можно и так сказать, - негромко произнесла она, а затем кивнула в сторону одного из плетёных кресел, стоявших тут же под навесом веранды. Рон смерил её долгим, через-чур внимательным взглядом, прежде чем сесть. Гермиона осталась стоять. Не зная, куда деть руки, она скрестила их на груди, и теперь хмурилась, мучительно подбирая слова. - Что произошло? О чём ты хотела поговорить? – не оставил он и шанса на отступление. - Ничего, ничего такого, я просто… - женщина внутренне одёрнула себя. Она не должна была мямлить. Гермиона выпрямилась и в упор посмотрела на мужа. – Я хотела поговорить о нас. О нашем браке. На мгновение ей показалось, что по лицу мужчины пробежала тень. Странное, незнакомое ей доселе выражение блеснуло в его глазах, таких же пронзительно-голубых, как высокое весеннее небо над их головами. Теперь Рон смотрел на неё так, будто уже всё понял. Как никогда не смотрел на неё прежде. И если взгляд Малфоя был для неё обвинением, то мужа – подписанным приговором. - Что ж, - медленно протянул Рон, выпрямляясь в кресле. – Давай поговорим. Всё ещё напряжённая, как струна, она села на второе свободное кресло, и теперь их, как своего рода барьер, разделял небольшой столик. Будто бы такая мелочь могла отгородить его от её слов, а её – от его реакции на них. Гермиона тяжело вздохнула. Молчание затянулось. А затем Рон, наклонившись вперёд, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Его уставший, такой взрослый и одновременно незнакомый голос, который просто не мог принадлежать её Рону, звучал глухо. - Ты хочешь уйти. И тогда всё, что она держала в себе, что давило на неё, душило, как дьявольские силки, наконец прорвалось наружу. Гермиона заплакала, чего при муже не делала очень давно. Слёзы катились и катились по щекам, она судорожно всхлипнула, и вот уже тёплый весенний ветер перестал был таким уж приятным и вместо того, чтобы согревать, наоборот, пробрал до самых костей. Гермиону била дрожь. Мужчина так и продолжал сидеть, спрятав лицо в ладонях. Он не сделал ни единой попытки двинуться к ней. Не встал, не протянул руку. Какое-то время они так и сидели оба, придавленные страшной правдой, которую наконец решились признать. - Я чувствовал, что так будет, - первым нарушил тишину Рон, выпрямляясь в кресле. Его глаза были сухими, однако выражение лица таким, что лучше б Гермионе никогда было и не видеть. За эти несколько минут он точно постарел на добрые пару лет, и взгляд небесных глаз, в котором и до этого читалась настороженность, теперь вовсе потух. - Рон… Он покачал головой. - Я и так это видео, просто не хотел признавать. С тех пор, как ты стала Министром, все эти несколько лет… - мужчина провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него хотя бы часть усталости, - всё было не так. Как будто… Ты окончательно выбрала, понимаешь? И потом, уговорив меня поехать в Хогвартс… Я уже знал, что это конец. Что мы больше не сможем. Как там, знаешь… Чёрное озеро не переплыть, замок не облететь? – напел он слова из одной песни, которая меньше прочих раздражала её из всех, что лились из волшебных приёмников радио. - Тогда почему ты согласился? - Там я был нужен тебе, а здесь – нет. Женщина отвела взгляд. - Ты не обязан был… Рон перебил её. - Брось, это, пожалуй, лучшее, что случалось со мной за последние годы. Честное слово, услышь я эти слова лет двадцать назад, съел бы гриффиндорским галстук, не запивая. Но это действительно так. Давно я нигде не ощущал себя настолько на своём месте. Конечно, когда я соглашался, ещё не думал об этом, но вон оно как вышло. Слабое утешение, но всё же. - Я не знаю, что тебе сказать, - беспомощно произнесла она. Слёз больше не было, только горечь всё ещё плескалась внутри, едва ли не перехлёстывая через край. - Ну, не может быть такого, чтобы несравненной Гермионе Грейнджер было нечего сказать, - попробовал усмехнуться он, однако получилось паршиво. –Вот видишь, - горькая улыбка коснулась его тонких губ. – тебе даже не придётся менять фамилию. Всегда остаёшься при своём. Затаённый укор в его словах неожиданно больно кольнул её, и женщина, вытерев слёзы, встала, больше не в силах сидеть на одном месте, и стала мерить шагами небольшое пространство веранды. - Я не хочу, чтобы ты благородно отпустил меня сейчас, а потом таил бы обиды как минимум следующие полвека, - с раздражением, на которое она не имела права, выпалила Гермиона. – Давай обсудим всё сейчас. - Гермиона, - впервые за весь разговор он обратился к ней по имени. – Я бы сделал всё, чтобы сохранить нашу семью. Я старался делать все эти годы, правда. Но я ведь вижу, что в твоей жизни нет места для меня. Ты едва ли находишь его для Розы и Хьюго. Я тебя не упрекаю. Даже не хочу представлять, сколько ответственности на тебя свалилось за эти несколько лет. Все, кого я знаю, справились бы хуже, чем ты. Вот только… Даже я не могу делать вид, что всё нормально. Теперь, после… После того, что случилось перед новым годом, ты совсем отгородилась. И это всё... Что же мне остаётся, кроме как принять? Мужчина, сидевший напротив, рассуждал слишком взросло и слишком мудро, как никогда бы не мог рассуждать её Рон. Насколько она сама знала его, если сейчас вот такая реакция мужа стала для женщины открытием? Гермиона не знала. У неё больше не было ответов. - Ты один из самых дорогих для меня людей на всём белом свете, - честно, нисколько не лукавя произнесла она. Рон грустно улыбнулся. - Я знаю. Но иногда этого мало, получается, так? Гермиона смежила веки. Ей и самой захотелось спрятать лицо в ладонях. Больше никогда не видеть этих всё понимающих глаз. - Я люблю тебя как человека. И это всегда будет так. Рон покачал головой, усмехаясь. - Ты бы ещё сказала, что любишь меня, как брата, Годрик, Гермиона, давай закончим на этих объяснениях. Я всё прекрасно понял. - Прости меня. Голубые глаза наполнились печалью. - Я слишком люблю тебя, чтобы злиться по-настоящему, к тому же… Мне жаль. Я бы не хотел себе такой жизни. И тебе бы не хотел, да только ты сама выбираешь. Наши дети растут так быстро, а ты почти пропускаешь это, не видишь, у тебя даже возможности такой нет. Жить с грузом ответственности, страхов, вины… Мне так горько, что всё это происходит с тобой. Я даже теперь не могу злиться. Но я же никогда не мог защитить тебя от твоего же собственного выбора. И сейчас не могу. Знаешь, если бы ты уходила к другому мужчине, я мог бы рвать и метать. А здесь… Я проиграл в соперничестве с целой магической Британией. Разве мог я соперничать со страной? – Рон рассмеялся, однако ни капли веселья не было в его смехе. – Я проиграл тебя достойному сопернику. Общему благу, за которое ты радеешь. С этим можно как-нибудь примириться. По крайней мере, я надеюсь, что смогу. Когда она вышла из камина и шагнула навстречу мужчине, который уже ждал её, нервно меряя шагами кухню, плечи её уже тряслись от плохо сдерживаемых рыданий. Она плакала не так, как сидя на веранде перед мужем, молча, даже как-то растерянно. Сейчас, уткнувшись в грудь мужчины, она заливала слезами тёмную ткань джемпера и тряслась, точно вынырнула из ледяного озера прямо посреди зимней стужи. - М-мы п-поговорили с-с… - она заикалась, и язык слушался с трудом, - с Р-Роном и м-мы… - Гермиона, что... – в голосе лучшего друга отчётливо звучала тревога. Гермиона постаралась взять себя в руки. Пальцы, судорожно вцепившиеся в ткань его джемпера, била дрожь. Женщине потребовалось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем она смогла внятно говорить. - Мы разошлись. Всё… Всё теперь кончено. На кухне старого особняка Блэков воцарилось молчание. Рука Гарри, успокаивающе гладившая её по спине, замерла. - Он… - мужчина осёкся. Гермиона затрясла головой, хотя не была уверена в том, что именно хотел сказать лучший друг. - Н-нет, это я… Я хотела… - она громко всхлипнула, отстраняясь, и провела дрожащими пальцами по щекам. – Так правильно, понимаешь? – спросила она, глядя в такие пронзительно-зелёные глаза. Мужчина казался растерянным. - Вы сильно… - он неопределённо взмахнул рукой, подбирая слова, - поругались? Женщина покачала головой. - Нет, совсем нет, мы… Мы поговорили мирно и… - она тяжело вздохнула. – Как будто всё шло к этому, и Рон... – обессиленная, Гермиона отошла и села за заваленный газетами и бумаги кухонный тол. - Наверное, я просто была совсем плохой женой, раз конец брака казался ему таким уж неизбежным. Гарри устало потёр лоб. - Что ж… Если вы решили… - лг замялся. - Да, мы решили расстаться мирно. Слабое утешение, не правда ли? Ножки тяжелого стула неприятно проскрежетали по полу, когда Гарри резко отодвинул его назад. Уперев локти в стол, мужчина опустел голову, лохматя коротко стриженные волосы на затылке. - Мне жаль, Гермиона. Если бы ты только знала, как мне жаль, - глухо произнёс он, всё так же сидя с опущенной головой. - Мне тоже, однако… Я как будто впервые за долгое время поступаю правильно. Иногда самое честное – это отпустить человека, а не держать его подле себя, тем более, если… Ей было тяжело закончить. Произнести вслух означало бы засвидетельствовать эту правду перед Гарри. Гарри поднял голову, внимательно глядя на неё. В зелёных глазах мелькнула тень. - Скажи, всё было бы иначе, не будь Малфоя? Ты..ты ему не рассказала? Женщина дёрнула уголком губ. - Рону или Драко? Поттер скривился, заставив её издать горький смешок. - Нет, ни одному из них. И… Гарри, ответ на твой вопрос куда сложнее. По лицу лучшего друга было видно, что внутри него идёт борьба. - Я не могу этого понять, - наконец, устало произнёс он. Гермиона, чьи пальцы уже перестала бить дрожь, слабо улыбнулась. - Гарри, я не ушла к Малфою. Между нами... Не скажу, что ничего нет, просто… Просто всё непросто. Но дело не в этом, вообще не в нём. - Тогда почему сейчас? - После смерти родителей я так много думала о случившемся, о своей жизни, о каждом выборе, каждой ошибке. Я ни о чём не жалею, но мне как будто хочется быть честной самой с собой. И с Роном. Он заслуживает этого, заслуживает больше, чем кто-либо. Это маленький шаг, но всё же шаг, понимаешь? Выбор между простым и правильным – так, кажется, говорил профессор Дамблдор. Ты задумывался когда-нибудь о том, что мы выбрали? - То, что считали правильным. - И ошибались. Оба замолчали. - Чёрт, я Министр всего пару лет, а дело уже дошло до катастрофы… - Гермиона… Женщина покачала головой. - Наверное, Кингсли был прав. Ему стоило повременить с отставкой. - Не взваливай на себя ответственность за последствия его решений. Его политики. Мы остались с тем, с чем остались. Ты не могла повлиять на всё. - Я наломала своих дров, к которым Кингсли не имеет никакого отношения. На это Поттеру было нечего ответить. Они думали об одном, сидя на кухне в фамильном особняке Блэков. - Дамблдор не казнил бы её. Добивать поверженных врагов… Грин-де-Вальд до глубокой старости оставался пленником Нурмергарда. Мужчина нахмурился. Его взгляд остановился на пляске пламени в камине. - Она снится мне. И это дурацкое зеркало… - мужчина шумно выдохнул, переводя взгляд на собеседницу. – Что по-твоему это должно значить? Гермиона почувствовала, как холодок страха пробегает по спине. - А шрам? Поттер дёрнул уголком губ. - Болит, хотя и не так сильно. - После снов? Как тогда? - Не знаю, - всё сильнее хмурясь, ответил мужчина. – Я запоминаю эти сны куда хуже, чем раньше. Хотя… Это как будто другие сны. - Ты видишь в них её? Дочь Волан-де-Морта? Он кивнул. - Несколько раз видел её в том зеркале, точно… Не знаю, точно в ловушке. Не знаю, это бред, Гермиона. Если зеркало – крестраж, то почему мне снится его дочь? Разве что… - Думаешь, у неё самой мог быть крестраж? Но откуда? Я имею в виду, откуда бы ей узнать тайну их создания? - Не знаю. Правда, я ничего не понимаю, Гермиона. К тому же… В этих снах она… Пленница зеркала, а не его хозяйка. Кроме того, у нас есть проблемы куда насущнее моих путанных снов. - Да, ещё предстоит рассказать всем Уизли о том, что мы с Роном разошлись. Это будет почище любого политического скандала. Мне скорее всего придётся бежать из страны. Усмешка, хоть и мрачная, но всё таки таящая в себе тень веселья, коснулась губ лучшего друга. - Я помогу тебе с побегом. Гермиона хмыкнула, а потом они рассмеялись, нервно, дружно, как бывало ещё в школьные времена, когда они сидели у камина в гриффиндорской гостиной, обсуждая очередные ужасные новости, коим не было конца. Что-то в её мире оставалось постоянным, и пока Гарри Поттер мог вот так смеяться с ней перед лицом очередной беды, Гермиона Грейнджер ещё верила в то, что они смогут выбраться из любой передряги. Гарри Поттер Тине пришлось позвать его несколько раз, прежде чем мужчина, нахмурившись, поднял голову и посмотрел на девушку. Та сидела на высоком стуле за барной стойкой в своей студии, и солнечный свет лился из окна, окрашивая её волосы в медный. Цепкий взгляд всегда таких внимательных глаз требовательно впился в его лицо. Тина отставила чашку кофе и постучала ложечкой по барной столешнице. Лицо её стало задумчивым. - Ты совершенно меня не слушаешь ещё со вчерашнего вечера, - подвела черту она. Гарри невесело усмехнулся. - Всё-то тебе расскажи, - хмыкнул он, пытаясь отшутиться. Но его тон не обманул девушку. Как, впрочем, и всегда. - Нет-нет, мистер Поттер, пускать пыль в глаза вы будете своим подчиненным. Не мне, - безапелляционно заявила она, соскакивая с высокого стула. Гарри тяжело вздохнул и покачал головой. Он опустился на не застеленную постель и спрятал лицо в ладонь, пытаясь стереть въевшуюся в него усталость. Та чувствовалась ещё острее рядом с этой девушкой, молодая энергичность которой так и сбивала с ног, казалось, всех окружающих. Если бы он не был в орбите Тины Блэймур, волей-неволей подпитываясь её жизненной силой, то непременно уже скатился бы в очередной приступ меланхолии. Однако девушка была здесь, и её руки, тонкие, вечно заляпанные чернила, по крайней мере, пока она находилась дома, крепко держали его на краю этой пропасти. Как сейчас. - Жизненный опыт подсказывает, что журналистам не стоит доверять тайны. Тем более, чужие, - негромко проговорил он, приоткрывая глаза. Тина склонила голову и недовольно надула губы. - Мы же договорились: когда мы здесь… - она демонстративно похлопала ладонью по простыни. - Ты – не главный аврор, а я… - Не вторая Рита Скитер? – рассмеялся Гарри, и девушка, грозно сверкнув глазами, бросила в него подушку. - Я – первая Тина Блэймур. А не вторая Рита Скитер. Теперь уже Гарри по-настоящему улыбнулся. Иногда ему казалось, что он до сих пор не знает ничего о ней, хотя все основные факты биографии выяснить Главному аврору не составило труда. Отец Тины был маглом, а мать – волшебницей. Девушка была лишь на половину англичанкой, материнская же линия вела корнями в восточную Европу. Когда Гарри впервые обратил внимание на девушку на приёме, то думал, что она была ровесницей Тедди, но самом же деле Тина оказалась на несколько лет старше крестника на три года, и её двадцать седьмой день рождения они отметили вместе. Первые три курса Тина Блэймур проучилась в Хогвартсе, на Слизерине. Затем, следуя работе отца-маггла они переехали в северную Европу, и четырнадцатилетнюю студентку пришлось перевести в Дурмстранг. Но и там Тина не проучилась долго. Карьера отца набирала обороты, но здесь уже история начала вызывать вопросы. Он был журналистом, не просто политическим, а скорее даже оппозиционным. Писал не под своим именем, имел, кажется, связи с британским правительством. Гарри не стал глубоко копать, но и имеющихся фактов хватило, чтобы решить, что он мог работать на маггловские спецслужбы. Так или иначе, выпускной класс девушке пришлось заканчивать в Колдовстворце, и как раз тогда, незадолго до экзаменов дочери, её родители попали в аварию по дороге из Словакии в Польшу. Они никогда не говорили об этом – Тина вообще предпочитала не поднимать тяжёлые темы, особенно, когда речь шла о её прошлом. Закончив школу, она вернулась в Британию, к родителям отца, и стала пробовать пробиться в мир журналистики. Ей удалось это только через несколько лет, когда со слов самой девушки она буквально осадой взяла бастион ещё больше обозлившейся с возрастом Риты Скитер, которая была кумиром юной Блэймур. Сначала Скитер ворчала, что взяла её себе в ученицы только за хорошо звучащее имя, которое должно неплохо смотреться в подписях к статьям, но на самом деле девушка просто оказалась талантливой. Возможно, она просто переняла способности отца, а, может быть, это её острый ум и любопытство сыграли своё, но благодаря связям Скитер статьи молодой журналистки, цепкие и острые, начали брать в печать. Скитер и сама ещё была вполне в строю, но стиль у них был разным, поэтому, наверное, акула пера и решилась немного потесниться, сосредоточившись больше на масштабных книгах. Сложная биография была у девушки, сидевшей теперь рядом с ним, положа ногу на ногу. Уж точно сложнее, чем могла бы показаться со стороны. Чем она показывала даже ему. Из воспоминаний его вырвала девушка, скользнув на колени. Гарри открыл глаза. Он снял очки, и теперь лицо Тины в ореоле каштановых волос расплывалось, точно он смотрел сквозь толщу воды. Ладони привычно скользнули вверх по её голым ногам, и девушка подвинулась, чтобы сесть удобнее. - Мне стоит допрашивать вас, мистер Поттер? – осведомилась она, наклоняясь вперёд и перехватывая его запястья. Поддаться её лёгким прикосновениям было легко. Гарри улыбнулся ей в губы, но поцелуй девушки оказался коротким. Она отстранилась, выпрямляясь. - Итак? - Стоит потребовать с тебя Обет, - рассмеялся Гарри. Тина хмыкнула. Его руки снова заскользили вверх по её голым ногам. - Настолько шокирующая информация? - Ага, поэтому о ней ни при каких обстоятельствах не должны узнать в прессе. Како-то время оба молчали, пока Тина не выдержала первой. - И? Поттер тяжело вздохнул. - Мои лучшие друзья разводятся, - произнёс он, и тем самым словно позволил этой правде оформиться до конца, перестать быть тайной, известной только им троим, и оттого как будто менее реалистичной. Будто если не озвучивать её вслух, всё можно будет отмотать назад, изменить, предотвратить. Ему тяжело было не показывать при Гермионе, какой разрушительной стала эта новость. Мужчина готов был биться об заклад, что если бы не хорёк, до такого бы не дошло. В ту минуту он просо ненавидел Малфоя. Рон, встретившийся с ним только немногим позже, был совсем раздавлен. Давно он не видел лучшего друга таким. Наверное, только во время Битвы за Хогвартс, когда погиб Фред. Но это было давно, они все были моложе, и боль тогда ощущалась острее, потому что жизнь не успела вынудить души обзавестись бронёй. Сейчас же слова Рона, взрослые, жестокие, звучали приговором. Для них всех. Рыжеволосый мужчина спрятал лицо в ладонях и весь как-то сгорбился, сидя в кресле. Он выглядел одновременно старше и меньше ростом, как измученный долгой жизнью подросток, которого Гарри всё ещё видел, смотря на лицо лучшего друга. - Я ведь знал это, Гарри, видел. Она больше меня не любит, понимаешь? Ничего больше нет. И Гарри глотал ком в горле, не находя слов. Ненавидя чёртова Малфоя и даже Гермиону в этот самый момент почти ненавидя. К его удивлению, Тина молчала. Она не стала переспрашивать или что-то уточнять. Эта тишина показалась Гарри такой странно затянувшейся, что он даже отнял одну руку от её бедра и нашарил на простыни очки. Выражение лица девушки казалось задумчивым и даже напряжённым. Она нахмурила тёмные брови и опустила взгляд, словно ничего не было сейчас интереснее, чем разглядывать несуществующий узор на его однотонной футболке. - Тина? - И что ты думаешь об этом? – спросила она как-то требовательно, подняв, наконец, на него взгляд. Она смотрела на него так, словно искала ответ на этот вопрос. Гарри болезненно поморщился. - Что это одна из худших новостей, что я слышал в своей жизни? Девушка прищурилась. Взгляд её стал ещё более цепким. - Почему? Теперь пришла очередь нахмуриться Гарри. - Потому что они мои лучшие друзья, - выдал самый очевидный ответ он. - Но если они больше друг друга не любят? – безжалостно прямолинейно спросила она. - М-м-м… - пробормотал он, закрыв глаза, прячась от требовательного взгляда карих глаз. Тина перекинула ногу, вставая с его колен, а затем и вовсе поднялась с кровати. Гарри открыл глаза и сел, ничего не понимая. Девушка поправила растрепавшиеся волосы, что, правда, особо не помогло, и прошла обратно к барной стойке. Крутанувшись на стуле, она повернулась к нему спиной и теперь смотрела в окно, вцепившись в чашку наверняка совсем уже остывшего кофе. Поведение девушки было странным, как и реакция на развод его лучших друзей. Она могла бы ехидничать, закатить глаза, отшутиться, тем самым, вернув его в нормальный настрой, однако такая мрачность девушки оказалась для Поттера полной неожиданностью. Нахмурившись, он встал с кровати и подошёл к ней. Тина всё так же упрямо не поворачивала головы. - Я не понимаю твоей реакции, - честно сказал Поттер то, над чем думал последние несколько минут Тина усмехнулась как-то зло. - Значит, это худшее, что могло случиться по твоему мнению, даже если они оба друг друга не любят? Гарри тяжело вздохнул. - Всё непросто, Рон не… - Даже если одни из них больше не любит? Крутанувшись на стуле, теперь девушка оказалась повёрнута к нему лицом. Никогда прежде Гарри не видел такого выражения глаз Тины Блэймур. Ему стало не по себе. - Это не… - Ты до конца своих дней собираешься врать жене, правильно я тебя понимаю? Что угодно, лишь бы не развод? Это укладывается в систему координат мистера Гарри Поттера, который не проводит в супружеской спальне добрую половину ночей? Глаза девушки зло сверкнули. Мужчина стоял, потеряв дар речи, точно на него наложили Селенцио или ударили оглушающим и теперь он медленно, натужно приходил в себя. В квартире стояла оглушающая тишина. Только машины, быстро мчавшиеся по дороге далеко внизу, разрезали её, точно нож, делая происходящее ещё более сюрреалистичным. Ему нужно было что-то ответить. Кажется, по тому, как выжидающе смотрела на него девушка, её вопросы именно что требовали ответа, однако Гарри молчал. Тина горько, невесело усмехнулась и спрыгнула с высокого стула, сразу став такой маленькой и хрупкой, как девчонка. - Ясно, - пробормотала она. - Тина… - он попробовал перехватить её, но девушка силой вырвала руку, обходя его. Распахнув шкаф, она резким движением выудила оттуда джинсы и начала одеваться. Гарри стоял, так и замерев у окна, глядя на то, как она причёсывает свои красивые пышные волосы и роется в сумке. Наконец, когда она уже обулась, Гарри наконец отмер. Обойдя барную стойку, он беспомощно остановился в нескольких шагах от неё, но девушка предупреждающе покачала головой. - Послушай, это… Тина резко взмахнула рукой, словно хотела заколдовать его без всякой волшебной палочки. - Я не хочу ни о чём говорить! – бросила она ему в лицо, и к полной неожиданности Гарри случилось то, чего он меньше ожидал в этих стенах. Чего он меньше всего на свете ожидал от Тины Блэймур. Она всхлипнула, и слёзы покатились по её щекам, а лицо исказилось от ярости. Девушка поспешно стала вытирать их свободной рукой. Гарри стоял, словно его огрели обухом по голове, и не представлял, что ему сказать. - Развод всегда… - он поморщился, силясь подобрать слова. – Разрушать семью – это… Плечи девушки затряслись и она громко, судорожно всхлипнула. С её губ сорвался нервный смешок. - А когда ты остаёшься здесь, ты не разрушаешь свой брак? – зло выплюнула она. Карие глаза горели настоящей яростью, хотя слёзы всё продолжали катиться по щекам, как бы отчаянно она не вытирала их рукой. – Или это идёт на пользу вашему браку, мистер Поттер? Стены моей квартиры действуют благотворно на ваше семейное счастье с миссис Поттер?! Слова звенели, отражаясь от светлых стен и высоких окон, и Гарри больно ранил этот звон, эти её слова и слёзы. - Тина... Девушка резко замотала головой. - Ничего мне не говори, понял?! Если ты… - она скривила губы, и вновь подняла ладонь, вытирая слёзы. – Твоим лучшим друзьям хотя бы хватило смелости признать правду! - Это другое, мы не… - Другое?! – ещё сильнее взвилась девушка. – Думаешь, я сплю с тобой, потому что мне нравится цвет аврорских мантий?! Или быть тайной любовницей Гарри Поттера – это то, о чём я мечтала?! Гарри сжал переносицу большим и указательным пальцем и закрыл глаза. В висках начинала пульсировать тупая, неприятная боль. - Я люблю тебя, понял?! Чёртов Гарри Поттер! Когда погибли мои родители, я читала биографию великого герой, победивший самого тёмного волшебника всех времён. Я такая идиотка, ты бы только знал. Я представляла раз за разом, что только один Гарри Поттер и смог бы всё исправить. Чтобы не погибли мои родители, чтобы в мире вообще больше не было зла. Только Гарри Поттер, также потерявший и маму, и папу, мог бы меня понять. Что я чувствовала тогда, как не знала, как с этим жить. Под конец своей долгой, сумбурной речи Тина точно выдохлась. Её голос звучал задушенно, точно она говорила всё это на бегу. - А потом мы встретились вживую, когда я наконец-то стала приглашаемой на такие важные приёмы персоной. И всё, что я думала раньше, показалось мне таким бредом. Потому что я забыла, кем ты был. Забыла, что передо мной тот самый великий Гарри Поттер. Я просто… Чёрт, я влюбилась, как идиотка, а ты… - она снова усмехнулась, хотя больше это было похоже на болезненную гримасу. – Тебе же просто удобно, вот она, горькая правда, да, мистер Поттер? Удобно оставаться здесь, а потом возвращаться к жене, героем. Вот и всё! Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Удивительно ещё, что штукатурка не посыпалась со стен или не обвалился потолок. Пару секунд Поттер стоял, пригвождённый к земле её словами. И не находил внутри себя ответов. Горькая правда заключалась в том, что ему не хотелось задумываться о том, что кричала ему в лицо рыдающая девчонка. Девчонка, она была всего лишь глупой девчонкой. - Чёрт, - пробормотал он, резко схватившись за дверную ручку. Кнопка лифта горела, тогда Гарри быстро сбежал по лестнице вниз, нагнав её через три пролёта. - Отпусти, - пыталась вырваться она, но Гарри держал крепко. В конце концов девушка выбилась из сил и теперь просто стояла, уткнувшись ему в грудь, и плакала, пока Поттер рассеянно гладил её по спине и пышным, совсем растрепавшимся волосам. Странное оцепенение завладело им. И ответы медленно формировались в голове, тягучие, сложные, неоднозначные. Это был самый настоящий эгоизм, но он не мог отпустить Тину Блэймур. И уйти от Джинни тоже не мог. Порочный круг или скорее гордиев узел, который у него не хватает решимости перерубить ни с той, ни с другой стороны. - Дай мне время, - наконец тихо произнёс он, сам не понимая до конца, о чём просит. Девушка подняла на него заплаканные, покрасневшие глаза. Сейчас она была так не похожа на ту Тину Блэймур, в квартире которой он провёл столько ночей, вечеров и дней. Мог ли он сказать, что хоть что-то знает об этой девушке на самом деле, если таким открытием для него стало её умение плакать? Он никогда и не пытался узнать, копнуть глубже, увидеть дальше. Ему и не хотелось, если уж быть до конца честным. По крайней мере, до того самого момента, пока она не начала бросать упрёки ему в лицо, стоя заплаканная на пороге собственной квартиры. Его ранили её слёзы. Ему не было плевать на признания Тины Блэймур. Перестав быть идеально-насмешливой, лёгкой и непроницаемой что ли, Тина вдруг оказалась обычной, самой что ни на есть настоящей девушкой. И вот эту неидеальность можно было любить. Поэтому он бросился её догонять на лестницу, словно самому Поттеру было чёртовы двадцать семь. - Идём, - он потянул её по лестнице вверх, чтобы вернуться обратно в квартиру. Лифт, судя по шуму, как раз приехал на её этаж. Тина всё ещё плакала, когда он повернул ручку, закрывая за ними дверь. Когда она поцеловала его, то всё равно не перестала плакать. По крайней мере, не сразу. Гарри чувствовал, как что-то борется внутри него, и он явно проигрывал эту борьбу. Как будто сейчас, целуя заплаканную девчонку, которая больше не бушевала, а только льнула к нему, он впервые за всё время изменял Джинни по—настоящему. Ни одна из ночей, проведённых не с ней, не касалась души. Конечно, это не делало ему чести, но всё-таки оставляло не сгоревшими мосты между ними. Сейчас же Тина Блэймур, в один день превратившись из красивой, насмешливой любовницы в простую заплаканную девчонку, точно снимала с него не футболку, а саму душу, забирая себе место, которое никогда не было её. Ничьим не было, кроме рыжеволосой женщины на другой конце Лондонского пригорода. Однако всё это было в другой, прошедшей многие испытания жизни, не здесь, не в светлой небольшой квартирке с высокими потолками. Не когда Тина целовала его так же отчаянно, как до этого кричала признания, стоя на том самом месте, где они стаскивали друг с друга одежду прямо сейчас.. Гарри уже знал, что все рубежи обороны сломлены. И сдался.