То, что забыто не случайно

Крепость Фатуи, затерянная в заснеженных пустошах Снежной, дышала холодом и тайнами. Высокие стены зала, украшенные мрачными картинами с изображениями древних битв и заснеженных пейзажей, поглощали свет догорающих свечей в бронзовых подсвечниках. Лунный свет пробивался сквозь стрельчатое окно, отбрасывая длинные тени на каменный пол, создавая гнетущую атмосферу, словно само время застыло в этом месте. За массивным столом из чёрного дерева собрались Предвестники Фатуи, их лица были скрыты масками или тенью, но напряжение в воздухе было осязаемым. Пьеро, Первый Предвестник, восседал во главе стола, его осанка была прямой, а голос — холодным и властным. — Ситуация не поддаётся объяснению, — сказал он, его слова резали тишину, как нож. — Ночь становится длиннее, день — короче. Царица недовольна нашей неэффективностью. Мы должны найти причину. Есть предположения? Арлекино, сидящая по правую руку, скрестила руки, её чёрные перчатки слегка скрипнули. — Мы даже не знаем, что искать, — ответила она язвительно, но сдержанныо. — Это не просто природная аномалия. Возможно, это связано с тем, что произошло в Ли Юэ — с той вспышкой энергии у эпицентра Разлома. Капитано, чья фигура в тяжёлых доспехах казалась неподвижной, как статуя, медленно повернул голову. Его голос был низким, почти рычащим, но полным сдержанной силы: — Всё выходит из-под контроля. Если ночь станет вечной, последствия будут катастрофическими. Мы не знаем, с чем имеем дело, и это… недопустимо. Дотторе, сидящий чуть поодаль, лениво листал потрёпанный дневник, пальцы в перчатках скользили по пожелтевшим страницам. На обложке виднелись выцветшие буквы — имя «Ирис Лоуренс». Он хмыкнул, его маска скрывала выражение лица, но в голосе чувствовалась насмешка: — Ищем Хару, не так ли? — сказал он, не отрываясь от дневника. — Забавно, как Ирис заменила его имя на «Харроу». Словно пыталась спрятать его от самой себя. В левой руке он вертел небольшой красный многогранник — икосаэдр, поблёскивающий в свете свечей. Его взгляд остановился на рисунке в дневнике: огромный змееподобный монстр с бесчисленными глазами и чешуёй, словно сотканной из тьмы. Дотторе пробормотал про себя, почти шёпотом: — Ну и уродец… Сандроне, сидящая напротив, резко подняла взгляд, её механическая кукла, стоящая за спиной, слегка щёлкнула суставами. — Может, проявишь хоть немного серьёзности, Дотторе? — произнесла она холодно и резко. — Мы обсуждаем угрозу мирового масштаба, а ты играешь с игрушками. Коломбина, сидящая в стороне, лишь помешивала ложечкой чай в изящной чашке, её глаза были полуприкрыты, но в них мелькала искренняя интрига. Она молчала, но лёгкая улыбка говорила, что происходящее ей любопытно. Пульчинелла, стоявший у окна и смотревший на бушующую снежную метель, прокашлялся, привлекая внимание. Его голос был хриплым, но твёрдым: — Дотторе, что удалось выяснить об образцах ониксового древа? — спросил он, поворачиваясь к столу. Дотторе пожал плечами, его тон был ленивым, будто вопрос его раздражал. — Это и не оникс в привычном понимании, — сказал он, закрывая дневник. — Это нечто… из другого измерения. Пьеро наклонился вперёд, его глаза сузились под маской. — Объясни, — потребовал он ещё холоднее. Дотторе вздохнул, будто ему надоело разжёвывать очевидное. Он положил икосаэдр на стол, где тот слегка покачнулся, отбрасывая алые блики. — Хорошо, — сказал он чуть серьёзнее. — Я предположу, что это – застывшая кровь Левиафана. Ониксовое древо — не просто окаменелость. Это физические остатки Левиафана, его «якорь» в Тейвате, который удерживает его связь с нашим миром, несмотря на изгнание. – Доктор сделал паузу, его пальцы постучали по столу. — А кристаллы, что мы называем Слезами Левиафана, формируются как «плоды» из его ветвей. Они пропитаны его кровью, как плоды дерева. Это как… плодовое древо, если угодно. Что до искажений… — он пожал плечами, его голос стал тише. — Я пока не знаю. Арлекино фыркнула, её губы изогнулись в язвительной усмешке. — Гениальный учёный, который ничего не знает, — сказала она, её слова были острыми, как лезвие. Дотторе хмыкнул, мельком скользя взглядом по ней. — К сожалению, я не был свидетелем тех событий, — ответил он, его тон был насмешливым, но спокойным. — Многие умы приходят к ответу рано или поздно. Пьеро поднял руку, требуя тишины, и сурово произнес: — Хватит. Если древо — якорь Левиафана, а Слёзы — его кровь, то что вызывает увеличение ночи? И как это связано с Хару… или Харроу? Тишина повисла в зале, лишь треск свечей и далёкий вой метели нарушали её. Коломбина, наконец, подняла взгляд от чашки, и мягко, почти мелодично предположила: — Возможно, кто-то пытается разбудить его, — её слова были лёгкими, но от них по спинам Предвестников пробежал холод. Капитано медленно кивнул, его голос был тяжёлым: — Если Левиафан вернётся, вероятно, Тейват не устоит. Мы должны найти Хару. И уничтожить его, если потребуется. Дотторе хмыкнул, снова взяв икосаэдр в руку. — Если он ещё жив, — пробормотал он едва слышно. Лунный свет за окном стал гуще, и тени в зале, казалось, шевельнулись, словно подслушивая. Пьеро, чей взгляд был острым, как клинок, медленно наклонился вперёд, его пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Ты знаешь больше, чем говоришь, Дотторе, — произнес он, его голос был ледяным, каждое слово падало, как удар молота. — Царица не будет в восторге от твоих игр. И не жди от неё милосердия, если утаишь что-то важное. Тарталья, сидевший чуть поодаль, нервно подёргивал ногой под столом, его пальцы постукивали по глазу Бога на поясе. Он поднял взгляд, горевший смесью любопытства и раздражения. — Согласен, — сказал он резко, но с ноткой нетерпения. — Если тебе что-то известно, Дотторе, выкладывай сейчас. Хватит ходить вокруг да около. Коломбина, до этого молчавшая, опёрла голову на руку, её пальцы слегка постукивали по щеке. Её взгляд, полуприкрытый, но внимательный, скользил по Дотторе, словно она пыталась разобрать его мысли. Лёгкая улыбка стала чуть шире, выдавая неподдельный интерес. Дотторе, не обращая внимания на давление, медленно прошёлся по залу, его шаги эхом отдавались от каменного пола. Он остановился, оглядев каждого из Предвестников, и его голос стал тише, но в нём появилась зловещая уверенность: — Я не зря назвал то, что выбралось из саркофага, Ревенантом, — сказал он, вертя в руке красный икосаэдр, который поблёскивал в тусклом свете. — Хару… или Харроу, как его называла Ирис, мог быть сосудом. Я предполагаю, что он воскрес. Но неясно, по своему ли желанию. Пульчинелла, всё ещё стоя у окна, где метель завывала за стеклом, выдохнул, его плечи слегка опустились. Он повернулся, посмотрев сначала на Дотторе, затем на Пьеро, который сложил руки и чье лицо было непроницаемым. — Воскрешение спустя восемьсот лет? — скептически подметил Пульчинелла. — Это невозможно по многим причинам. От него не осталось бы даже костной пыли. Небесный порядок не допустил бы такого. Сандроне, чья терпимость явно подходила к концу, резко ударила ладонью по столу, её механическая кукла за спиной щёлкнула суставами, словно отражая её гнев. — Хватит, Дотторе! — выпалила она, её голос дрожал от раздражения. — Ты лжёшь, чтобы оправдать свой провальный проект с этим… икосаэдром! Признай, что ты зашёл в тупик! Дотторе остановился, скользя взглядом по Сандроне, но вместо ответа он лишь хмыкнул. Мужчина снова прошёлся по залу, его движения были нарочито медленными, почти провоцирующими. Затем он остановился напротив Капитано, чья фигура в тяжёлых доспехах казалась неподвижной, как скала. — А что, если Хару больше не человек? — сказал Дотторе, его голос стал ниже, почти шёпотом. — Или, может, никогда им и не был? Что, если он — сосуд демонов? Капитано медленно повернул голову, сузив глаза под шлемом. Его голос был тяжёлым, как удар молота: — Демоны? — переспросил он полным неверия тоном. — Нет никаких доказательств их существования. А если и были какие-то сведения – они рваные, обрывочные. Это чушь, Дотторе. Дотторе закатил глаза, его раздражение наконец прорвалось наружу. Он бросил икосаэдр на стол, где тот с лёгким стуком остановился, отбрасывая алые блики. — Конечно, это чушь, — сказал он резко. — потому что почти всю информацию уничтожили. Скорее всего, постаралась Руккхадевата. Она была мастером стирать неудобные истины! Тишина в зале стала ещё гуще. Пьеро медленно разжал руки, его взгляд впился в Дотторе, но он не сказал ни слова. Тарталья, всё ещё подёргивая ногой, хмыкнул, но промолчал, его пальцы замерли. Коломбина, наклонив голову, слегка улыбнулась, её ложечка замерла в чашке. — Руккхадевата? — тихо повторила она, её голос был мягким, но в нём мелькнула искра любопытства. — Интересно… Пульчинелла повернулся к окну, его взгляд затерялся в метели. — Если это правда, — едва слышно начал он, — то мы имеем дело с силой, которая старше Тейвата. И Хару… или то, что от него осталось, может быть ключом. Арлекино фыркнула, её губы изогнулись в презрительной усмешке. — Или это очередная сказка Дотторе, чтобы отвлечь нас от его неудач, — сказала она, её слова были острыми, как лезвие. Дотторе лишь пожал плечами, его маска скрывала выражение лица, но в его голосе чувствовалась холодная уверенность: — Время покажет, кто прав. Но если Ревенант жив… вы все ещё пожалеете, что не слушали меня. Лунный свет за окном стал ещё гуще, и тени в зале, казалось, снова шевельнулись, словно подслушивая. Свечи мигнули, и на мгновение зал погрузился в полумрак, прежде чем пламя снова выровнялось. В зале Предвестников напряжение висело в воздухе, словно грозовая туча, готовая разразиться молниями. Панталоне, заметив, как спор заходит в тупик, поправил очки, его движения были плавными, почти театральными. Он открыл массивный гроссбух, лежавший перед ним, и заговорил спокойным, но с лёгкой насмешкой голосом, словно пытаясь разрядить обстановку: — Господа, давайте отвлечёмся от… метафизических споров, — сказал он, перелистывая страницы. — Торговые сводки за последний квартал: экспорт из Ли Юэ вырос на семь процентов, кредитные линии для Мондштадта расширены, но… — мужчина сделал паузу, его взгляд остановился на одной из строк. — Проект «Икосаэдр» обходится нам в кругленькую сумму. Дотторе, как успехи? Дотторе, сидящий чуть поодаль, даже не взглянул на красный икосаэдр, лежавший на столе. Его пальцы замерли на странице дневника Ирис, и он промолчал. Его маска скрывала выражение лица, но молчание было красноречивее слов. Панталоне прищурился, но не стал настаивать, лишь слегка улыбнулся, записывая что-то в гроссбухе. Коломбина, всё ещё опираясь головой на руку, подняла взгляд, её голос был мягким, почти игривым: — А что насчёт той двухвостой собачки из отчётов агентов? — спросила она, её глаза блеснули любопытством. — Она, кажется, наследила в Мондштадте. Тарталья, оживившись, подался вперёд, его нога наконец перестала дёргаться. — О, это нечто! — воскликнул он полным азарта голосом. — Сильно наследило в Мондштадте. Зацепка та же — чёрная пыль, как после тех аномалий в Ли Юэ. Но поймать его пока не удалось. Дотторе, слушая их, вдруг замер, его пальцы сжали край дневника. Мысль, мелькнувшая в его голове, была внезапной, но пугающе ясной: Ваэрис. Аколит Левиафана. Он преследует Эолу Лоуренс… по чьему-то указанию. Хару… или того, что от него осталось. Он взял себя за лоб большим и указательным пальцами — и, не сдержавшись, тихо рассмеялся, его голос был низким, почти безумным: — Ирис… Ирис… Последствия — и только сейчас… весьма удачно. Его смех привлёк внимание всех. Пьеро нахмурился, Капитано слегка повернул голову, а Арлекино бросила на Дотторе взгляд, полный холодного презрения. Дотторе, заметив их реакцию, повернулся к ним, его маска скрывала улыбку, но она чувствовалась в каждом слове: — Вот и доказательство моей «чуши» о демонах, — сказал он твёрже. — Ваэрис — аколит Левиафана. Он в Мондштадте, и он охотится за Эолой Лоуренс. Тарталья тут же вскочил, его глаза загорелись, а кулаки сжались от предвкушения: — Значит, если избавиться от этого Ваэриса — или от Эолы — всё нормализуется? — сказал он, его голос дрожал от азарта. — Я готов выдвинуться в Мондштадт прямо сейчас! Дайте мне пару дней – и проблема решена! Дотторе хмыкнул, его взгляд скользнул по Тарталье с лёгкой насмешкой. — Мальчик, — сказал он почти снисходительно, — тут всё не так просто. Убить Эолу или Ваэриса — это как срезать ветку, не тронув корень. Он сделал паузу, его пальцы снова коснулись икосаэдра, но теперь его движения были медленными, почти задумчивыми. — Я отправлюсь в Сумеру, — произнес он решительно. — Там могут быть ответы. — Тебе, как и остальным Предвестникам, в Сумеру не будут рады, — подняв бровь, холодно и сурово сказал Пьеро. Его слова были тяжёлыми, как приговор. — Академия не забыла твоих… экспериментов. Дотторе пожал плечами, его маска скрывала ухмылку, но она чувствовалась в его тоне: — Перед лицом общей угрозы они найдут общий язык. А если нет… — Он слегка наклонил голову, продолжая уже тише. — Я умею убеждать. Пульчинелла, всё ещё стоя у окна, повернулся, его взгляд был тяжёлым. — Если ты ошибаешься, Дотторе, — сказал он хрипло, — это будет стоить нам всем. Доктор лишь кивнул, его пальцы сжали икосаэдр, и он уверенно направился к выходу, но тени в зале, казалось, следовали за ним. Пьеро проводил мужчину взглядом, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тревога. — Ищи ответы, Дотторе, — сказал он почти шёпотом. — Царица ждёт результатов, а не болтовни, и её терпение не бесконечно. Дверь за Дотторе закрылась с глухим стуком, и зал снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь треском свечей и воем метели за окном. Коломбина, всё это время молчавшая, медленно поднесла чашку к губам и сделала глоток чая. Её глаза сузились, а на лице появилась лёгкая, почти зловещая ухмылка. Она прекрасно понимала, что в демонах Дотторе видел не только угрозу, но и свои собственные возможности.