Утро после

Лана проснулась медленно, словно из вязкой дремоты. Тепло. Мягко. Простыни липли к телу, пропитанные потом, и... Она вздрогнула. Осознание пришло мгновенно — пустота рядом, тяжесть внизу живота и липкий след чужих прикосновений на коже. На ней не было ничего. Только одеяло, тщательно подоткнутое вокруг. Простыни под ней были смяты, влажны. Сердце сжалось. Она огляделась. Эбби рядом не было. Тишина комнаты казалась неестественной. Только солнечные лучи пробивались сквозь неплотно задернутые шторы. На ручке шкафа висела её одежда — чистая, аккуратно сложенная, словно подготовленная с заботой. На тумбочке стояли её куклы-носки с глазками-пуговицами. Их взгляды — пустые и круглые — казались сейчас особенно пронзительными. Лана села медленно, прижимая одеяло к груди, чувствуя, как внутри поднимается что-то труднопереносимое — не стыд, не злость, а... Странная, почти безмолвная опустошенность. Она не плакала. Только проводила рукой по лицу и прошептала себе в ладонь: — Что мы наделали... В этот момент за дверью послышались чьи-то шаги. Она затаила дыхание, но они удалились. Дверь тихо скрипнула. Лана вздрогнула — инстинктивно натянула одеяло выше. На пороге стоял Эбби. Он выглядел так, будто не спал. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Без слов. Без движения. Только взгляды. В них было что-то общее — растерянность, тревога, может, сожаление. Наконец Эбби тихо сказал: — Привет... Я хотел проверить, проснулась ли ты. Его голос был осторожным, будто каждое слово он выбирал из сотни возможных. Лана кивнула, не отпуская одеяло: — Да. Только что. Опять тишина. Она ощутила, как в груди что-то болезненно дёрнулось. Хотелось спросить: «Почему ты это сделал?» или «Ты об этом жалеешь?», но слова застревали в горле. Эбби чуть сдвинулся, будто собирался что-то ещё сказать... но передумал. Отвёл взгляд. Уже почти закрыл дверь, когда вдруг добавил: — Ванна... прямо по коридору и направо. Дверь снова скрипнула и закрылась. Лана осталась сидеть на кровати, прижимая одеяло, как броню. Тишина снова вернулась. Но теперь она казалась уже не безопасной — она звенела вопросами без ответов. Лана, прижимая к себе аккуратно сложенную одежду, тихо прошмыгнула в коридор. Пол был прохладным, и каждый шаг казался громким, хотя на самом деле в доме царила утренняя тишина. Её щеки горели — не от стыда, скорее от смущения. Всё, что произошло ночью, теперь казалось почти нереальным. Как будто сон. Дверь в ванную закрылась мягко, без щелчка. Горячая вода смыла напряжение, тревогу и остатки сна. Она не спешила — просто стояла под струями, глядя, как пар клубится вокруг. Словно хотела отмыть не тело — а мысли. Когда она спустилась вниз, на ней была та самая выглаженная одежда. Волосы ещё чуть влажные, но расчёсанные, а взгляд — внимательный, осторожный. Она прошла мимо прихожей и остановилась у кухни. Эбби стоял у плиты спиной к ней. Простая футболка, джинсы. Он заметил её, повернул голову — и их взгляды снова пересеклись. В этот раз — спокойнее. Будничнее. Но не пусто. Он кивнул: — Надеюсь, яичницу любишь. Его голос был почти нарочито обычным. Как будто хотел показать: всё нормально. Они взрослые. Они справятся. Лана чуть улыбнулась — уголком губ. Всё ещё неуверенно, но тепло: — Если с хрустящей корочкой — очень. Она сделала шаг ближе, вдохнув запах жарящихся яиц и чего-то знакомого. Может, масла. Может, что-то другое. Во время завтрака между ними витала странная тишина — не напряжённая, но плотная, как пар после душа. Яичница была вкусной, с хрустящей корочкой, как она и просила. Лана аккуратно ковыряла вилкой желток, не поднимая взгляда, но чувствовала его: Эбби то и дело косился на неё, будто хотел что-то сказать. Каждый раз, когда она поднимала глаза, он тут же отворачивался. Это начинало раздражать. Не злило, но как будто царапало изнутри. Она отложила вилку и прямо сказала: — Если хочешь что-то сказать, то говори. Эбби поднял голову. Его глаза встретились с её, но он быстро отвёл взгляд и пробормотал: — Да нет, ничего. Наступила пауза. Лана вздохнула — уже не раздражённо, а почти мягко. Она опёрлась локтями о стол и посмотрела прямо на него: — Давай так. Я отвечу на твой вопрос, а ты — на мой. Он чуть нахмурившись, но не спорил. — Ладно. Тогда... позволь мне начать. Она кивнула. Эбби сделал вдох, задержал его на секунду и, наконец, выдал: — С тобой всё в порядке? Ты в последнее время... отстранённая. Будто избегаешь меня. Я тебе что-то сделал? Или… не сделал? Почему ты себя так ведёшь? Что мне нужно сделать? Он смотрел прямо на неё, с какой-то почти болезненной искренностью в глазах. Как человек, который теряется в догадках и надеется на шанс всё исправить. Лана подняла указательный палец. — Один вопрос, — напомнила спокойно, но жёстко. Эбби закусил губу. Отступил мысленно, переформулировал. Потом, выдохнув, спросил тише: — Что я должен сделать, чтобы это исправить? Тишина снова воцарилась. Но теперь в ней было что-то иное — ожидание. Эбби замер, вилка в его руке зависла над тарелкой. — Тебе нужно вести себя как раньше, — тихо сказала Лана, глядя на него будто сквозь. Он нахмурился, не до конца поняв. — Что? Лана откинулась на спинку стула, сдерживая подступающее раздражение. Но её голос остался спокойным — слишком спокойным, почти уставшим. — В последнее время ты ведёшь себя странно. Мы не можем тебя найти, не можем просто встретиться. Максимум, где ты вообще появляешься — это на уроках. А в остальное время… ни слуху ни духу. Будто тебя и нет вовсе. Она опустила глаза, продолжая уже тише: — Мы с тобой с детства дружим, Эбби, у нас раньше не было секретов. Но недавно я вдруг поняла… сейчас я про тебя почти ничего не знаю. Он сжал губы, будто хотел что-то сказать — оправдаться, возразить, но передумал. Его плечи слегка опустились, взгляд снова ушёл в сторону. Впервые за долгое время он выглядел растерянным. Обычный Эбби — уверенный, быстрый на язык, ироничный — будто исчез. — Я просто… — начал он, но не закончил. Эбби прикусил губу, но не ответил сразу. Лана смотрела на него пристально, не с гневом, а с горечью. — Так мало того, что тебя не видно, — продолжила она, — так ты ещё и… водишься с Алисой. Эбби отвёл взгляд, поставил вилку на край тарелки, сцепил пальцы. — Это… не то, что ты думаешь, — сказал он глухо. — А что я думаю, по-твоему? — В её голосе снова появилась колючесть. — Ты же даже не сказал нам, что с ней у тебя что-то… есть! Мы узнали это, как все, — из интернета. Из газет. Из слухов в коридоре. А ты даже не подумал поговорить. Он молчал. Только раз слабо покачал головой. — Знаешь, — Лана чуть усмехнулась, но в этом не было веселья, — я не ревную. Это даже не про неё. Это про тебя. Про то, как ты стал… чужим. Эбби тихо прошептал: — Я не хотел вас отталкивать. — Но ты оттолкнул, — тихо сказала Лана. Лана сидела прямо, напряжённая, сжала пальцы в кулак на коленях. Её голос нарушил тишину, ровный, но колкий: — А теперь моя очередь. Ответь, пожалуйста… То, что вчера произошло, — зачем ты это сделал? Эбби смотрел в чашку с недопитым кофе, где на дне кружилась тонкая пена. Слова будто застряли в горле. Про систему говорить было нельзя. Он тихо, почти шёпотом выдавил: — Не знаю… Тишина снова сгустилась, будто кто-то выключил мир за окном. — Серьёзно? Это всё, что ты можешь сказать? — Голос Ланы стал громче, в нём дрожала злость. Он не ответил. — Если ты хотел получить ответ на свой вопрос, мог просто дождаться, пока я отвечу! Он поджал губы и, глядя ей в глаза, вдруг резко бросил, ответ вырвался неожиданно, холодно и с вызовом: — А ночью ты как-то не отстранялась. Щёки Ланы вспыхнули. Она вскочила и выкрикнула, голос дрожал от ярости и стыда: — Да потому что ты и слова мне не давал сказать! Несколько часов подряд ты меня тра… Она осеклась. Глотнула воздух. Щёки горели. — Что? Даже не можешь этого слова произнести? — Эбби говорил тихо, но в этом было что-то стальное. Лана резко встала, стукнула ладонью по столу. Кружка задребезжала, капля кофе скатилась по краю и упала на скатерть. — Могу! — прорычала она. — Если захочу, я могу даже повторить это! Эбби тоже встал. Подошёл ближе. Между ними — лишь пара шагов и что-то неосязаемо-тонкое, натянутое, как струна. — Ну так давай! — Думаешь, не смогу? — прошипела Лана, и пальцы дёрнулись к вороту её рубашки. — Ещё как смогу. — Ну давай. Лана прищурилась, медленно дотронулась до воротника рубашки. Пальцы дрожали. Она расстегнула первую пуговицу. Потом вторую. Но дальше… не смогла. Взгляд упал. Щёки пылали. Эбби тоже отвернулся, будто испугался. Несколько секунд они стояли в тишине. За окном проехала машина, кто-то крикнул на улице. Лана молча застегнула пуговицы. Пальцы всё ещё дрожали, но она справилась с этим, как будто возвращала себе контроль. На секунду замерла, глубоко вдохнула, выдохнула, а затем чуть тише, чем обычно, с ноткой смущения в голосе произнесла: — Сейчас нужно в школу. Так что давай вечером. Её голос прозвучал неуверенно — не угрожающе, не вызывающе, а почти по-доброму. Они стояли в тишине, напротив друг друга, не зная, кто должен сделать следующий шаг. Ветер снова качнул занавеску, и в комнате будто что-то остыло. Прошла минута. Может, две. Время тянулось, как мёд. — Извини, — почти одновременно произнесли они. Оба слегка усмехнулись, как дети, пойманные на чём-то глупом. Напряжение растворилось, оставив после себя только лёгкое послевкусие неловкости. Эбби, отведя взгляд и почесав затылок, с напускной серьёзностью бросил: — Я так понимаю, вечер отменяется? Лана фыркнула, прикусила губу и, не глядя на него, пробормотала: — Посмотрим, как ты будешь себя вести на уроках… Уходя, она всё же повернулась и посмотрела на него через плечо — не злобно, не строго, а с тем самым взглядом, от которого у Эбби почему-то стало жарко в ушах.