Часть 1

— Блядь… — выругался Мизуки и закричал, прикусив конец одеяла. Крик немного помог, но ситуации не изменил, к его великому огорчению. Пришлось думать, как выкручиваться. Ответ: «Никак», — увы, сулил неприятности. Огромные такие, змеевидные. Печать Орочимару на плече была хуже клейма и напугала его до одури. Черт его знает, когда сработает, как сработает… А если про неё кто-то узнает, так и вовсе сущий кошмар, хотя Саннин ещё не дезертировал. Мизуки отчаянно ворошил в голове воспоминания про прочитанную в детстве мангу, но ничего полезного не находил. Зато воспоминания своей местной версии поразили прилично. Оправданием уродского поведения не служили, но хотя бы поясняли их. Мать Мизуки, бывшая на четверть Хатаке, страшно гордилась родством с Белым клыком Конохи, как и тем, что была в одной с ним команде. Эту же гордость она пыталась взрастить и в сыне. Получалось с переменным успехом, потому как сын рос хоть и относительно умным и способным, однако же, малость завистливым. Вечная хвальба в сторону Сакумо, а позже и его сына, эту зависть активно питали. Мизуки всё детство с чувством унижения получал поучительные уроки про блестящую родню, когда пытался поведать о собственных незначительных успехах. Она даже не пыталась принизить его успехи. Так уж просто получалось, что любой разговор заканчивался: "А вот Сакумо... " Да и за мать, во всём уступающую родственнику, он чувствовал неловкость. К тому же иногда тайно грустил, что Сакумо не был его отцом. Ведь в таком случае, Мизуки бы не пришлось целыми днями выслушивать сравнения матери. В общем, плохие качества, которые в родном мире самого Мизуки выбивали на каждом шагу, в этом от души жирнели с щедрой руки Гин Накагава. Осуждать в целом не за что было, мать как мать, сына любила, а то что немного того, так тут все такие были, но всё же ей следовало быть внимательнее к ребёнку, которого родила. А так, психопатские наклонности цвели и пахли. Когда Сакумо спас мать и заодно провалил миссию, получив общественное порицание, то в глазах родственницы из кумира и примера подражания превратился в мусор. Резко, без раздумий, как только, так сразу. Она перестала упоминать Сакумо в каком-либо контексте, кроме негативного. На улицах отшатывалась и переходила на другую сторону, когда его видела. У Мизуки так в голове и отпечаталось разбитое и растерянное выражение лица мужчины, когда он поздоровался с родственником, а мать, зашипев, дёрнула его за руку и довольно громко выкрикнула, что запрещает своему сыну общаться с мусором. Это очень сильно повлияло на Мизуки, который стремился быть похожим на родственника, чтобы снискать похвалу и любовь матери. Естественно, его это немного напугало и ошарашило. Как так? Столько лет любила и обожала, а потом возненавидела. Его не оставляла мысль, вдруг она и с ним самим так поступит? Поэтому он замкнулся в себе и по большей части перестал развивать свои силы, предпочитая быть незаметным для Гин, нежели презираемым. Какое-то время это работало. Она действительно начала обращать меньше внимания на сына, а потом Сакумо совершил самоубийство. Казалось бы, чего больше о нём вспоминать, но нет. Мизуки снова целыми днями слушал её лекции о родственнике, только теперь с посылом — таким быть не надо. Продолжалось это до тех пор, пока она не умерла на миссии и не оставила его с гуляющим по бабам отцом, изредка подкидывающим деньги. Стыдливо он почувствовал облегчение от её ухода, а вместе с тем разозлился, потому что он так и не понял, а каким вообще надо быть? Удивительно ли, что психика дала сбой? На фоне этого и придушил сокомандника, получившего травму на миссии. Мизуки сейчас ничего по этому поводу не чувствовал. Не то, потому как формально не он убил мальчишку, не то, потому как прежний Мизуки это воспринял, как нечто обыденное и необходимое. Ситуация — клинический пиздец. Что с этим делать, критически непонятно. Орать дурниной только, авось запишут в психушку, там и доживёт свои дни. Мизуки стонет и крутится по комнате, как белка в колесе. Спотыкается о вещи, бьётся о косяк двери, пока не устаёт от этого и не начинает наворачивать круги уже по потолку. Истерика мешает заметить, когда чакра перестаёт идти равномерным потоком и он падает плашмя на пол. — Больно, — сопливо вздыхает подросток. А на следующий день ещё и результаты теста, который он написал отлично, но места не получит, потому как все подозревают его в убийстве сокомандника, несмотря на отсутствие доказательств. На самом деле, эта деревня действительно ужасно лицемерная. То осуждает за спасение товарища, то за то, что от него избавились в угоду миссии. И так и было на самом деле, ради миссии, в смысле. Потому что второго чуунина ранили отравленным кунаем и за ними была погоня. Решение для Мизуки было очевидным. Хотя позже он малодушно струсил и предпочёл тщательно избавиться от улик, выставив всё так, будто товарищ сам погиб. И теперь его собирались отсеять, в отличие от Ируки, который, скорее всего, набрал самый минимум, да и то с помощью самого Мизуки. Ему по большей части всё равно. Продолжит выполнять чуунинские миссии и со временем люди так или иначе забудут о своих подозрениях, особенно, если ненавязчиво подталкивать их в нужном направлении, демонстрируя адекватное поведение. Но на того Мизуки это повлияло бы ужасно. Последний гвоздь в гроб. Это даже немного смешно, как их с двойником жизни так отличаются. Одного преследуют события, развивающие в лучшую сторону, другого — в худшую. Теперь главное вместе с жизнью местного Мизуки не взять себе его тараканов в поселенцы. Собственных хватало. Мизуки со стоном поднимается с пола, потирая затылок и поясницу, и заваливается в кровать досыпать. Утро вечера что-то там...