Часть 8

      Не на моих руках… А имею ли я право так считать?       Этот вопрос Мизуки всё не давал покоя. Руки-то у него с прежним владельцем тела общие были. Голова, мысли, имя и жизнь. Всё это принадлежало и ему нынешнему. И ведь тем, что его устраивало, он осознанно пользовался и уже развил ко многому чувство собственничества.       Тогда мог ли отбрасывать так легко преступление, совершенное его предшественником? Вроде как, если по совести, то нет. Берёшь чужие блага, вкуси и горечь их труда. Своеобразная плата…       Но с другой стороны… — Твою! — он резко отшатнулся, уходя в сторону от линии удара. — Эй! А по сторонам смотреть?! — злость на самого себя, на думы, на ситуацию вырвалась истеричным криком.       Мизуки раздражённо вздохнул, переходя на другую сторону улицы подальше от толпы ребятни, с которой чуть не столкнулся, потерявшись в мыслях. Дети на ругань едва ли обратили внимания, пара из них, повоспитаннее, наскоро извинились, но по ним было видно, что его неудобства их заботили столько же, сколько и остальную часть их компании, то есть, ровным счётом никак. — Запишусь на курсы какие-нибудь родительские… — шепнул он себе под нос возникшую мысль. Всё же с его нынешним уровнем терпения, дети — прямая дорожка обратно в поле. Уж лучше беситься на миссиях, чем регулярно надрывать глотку в кабинете.       И всё же… Возвращаясь к волнующей его теме. Совесть совестью, но ведь он имел право и на отказ? Кто сказал, что он должен в шкуру прежнего Мизуки врасти? Что ж теперь и самому таким стать?       Шипеть на всех от зависти? Побежать к местной главной змее на поклон и выпрашивать силушку богатырскую? Ага, уже бежит. Вдовесок, конечно, надо ещё Ируку в спину ударить. И что там ещё этот угашенный об дерево творил? Свиток с тайными техниками Второго заставил мелкого Узумаки выкрасть.       Да уж, не жизнь, а сказка.       Мизуки тоскливо покачал головой и сунул руки в карманы, сдерживая желание начать махать ими от отчаяния. Сама жизнь в этом мире не давила на него, мало смущали смерти, войны, культы, общая странность всего вокруг. Давило именно нависшее над головой дамокловым мечом убийство сокомандника и змеева печать на теле.       Наверное, дело было ещё и в том, что из-за той же привычки к самоконтролю, Мизуки всё же привык отвечать за свои действия. И если уж совершал что-то на грани, то обычно был заранее подготовлен к последствиям, имел нужные оправдания и всё прочее. А не как сейчас. Трясся из-за того, что чужая ошибка может стоить ему репутации, безопасности. Может и жизни, кто его знает.       Опустив глаза в пол он метался от одного чувства к другому, даже не смотря по сторонам. Идущих рядом людей Мизуки не замечал, если только не требовалось отойти в сторону, чтобы не столкнуться. Но что-то в последнем прошедшем рядом шиноби заставило его запнуться на полушаге и остановиться. Шаги позади тоже затихли.       Мизуки развернулся вполоборота. По его лицу пробежала тень, брови взлетели от удивления. Даже дыхание замерло в груди, отказываясь выходить наружу. Он слегка приоткрыл рот, но так ничего и не сказал. Слов не нашлось даже в мыслях. Будто те тоже позамирали, боясь разрушить мгновение.       Глаза, впрочем, торопливо, будто опаздывая,      оглядели каждую черту неожиданно встретившегося на пути человека. Быстрее-быстрее, изучить все детали. Линию плеч, глаза полные давно остывшей печали. Чтобы потом по крупинкам собрать чужой образ в гордом одиночестве.       Прошло несколько долгих секунд, полных недосказанности, прежде чем они синхронно развернулись и продолжили идти по своим дорогам, даже не кивнув друг другу на прощание.       Это казалось каким-то… Неестественным или неискренним что ли. Потому что… Ну кем они были друг другу? Незнакомцы.       Мизуки ускорил шаг, несмотря на протестующее от болезненных уколов тело. Именно поэтому он ещё месяц был оказан оставаться в деревне и ходить на регулярные приёмы до полного выздоровления.             Да уж, незнакомцы. Лучше и слова не подберешь для двух людей, которые друг друга не знали. Он слегка рассмеялся.       Разве назовешь? Лёгкие колотило будто от бега.       Не назовешь?       Мизуки резко остановился, беря тело под контроль.       Не назовешь. Разве можно назвать незнакомцами людей, которые при виде друг друга с шага сбиваются, сперва ненароком греша на клона или человека под хенге с твоей внешностью? Разве можно тех, чьи любые поступки и проступки в глазах других то расцениваются как общая склонность к пороку, то вменяются только одному из них, как однозначно виноватому?       Мизуки нахмурился. Вина накатила по новой. Прошлась щекоткой в груди, царапнула что-то в носу и вышла каплями на глазах. Он сжал зубы и развернувшись крикнул: — Эй! И что теперь? Сознание ядовито спросило. Прости? Сможешь это сказать?       Спокойно бредущий чуть вдали шиноби прекратил идти. Напряжение свернулось змеёй на шее, мешая говорить, но он заставил связки разомкнуться: — Мне жаль! — голос сорвался с противным хрипом, выдавливая из лёгких застоявшийся воздух.       Он не сказал, чего именно ему было жаль. Того, что его местная версия придушила сокомандника? Того, что тень этого убийства легла на Какаши? Того, что он невольно поучаствовал в травле над Сакумо? Что ни разу не поинтересовался, чем и как живёт последний родной человек после стольких трагедий? Наверное, всего понемногу. Но это было всё, на что хватило Накагаву. Незнакомцы, вот так шутка. Мизуки фыркнул со злостью. Шутка была смешная — все плакали навзрыд. Он не плакал. Он не плакал.