|| 4 часть ||. Литературный вечер, поход в издательство и призрак Булгакова

Сегодня утром я проснулась почему-то раньше обычного. Хотя, за точную причину своего раннего пробуждения я могу считать не до конца задёрнутую штору, из-за которой свет из окна проникал в мою комнату. Летом солнце всегда встаёт рано, так что когда я, посмотрев на часы, увидела полшестого утра, то не сильно удивилась. После спонтанных солнечных ванн спать мне не особо хотелось, так что я решила просто поваляться с книгой. Ничего не предвещало беды, в квартире стояла тишина, словно шёл пар от утюга. Но тут сквозь чтение я начала слышать уже привычные мне звуки возни из соседней комнаты. Задумавшись, я пришла к мысли, что Пиковая Дама, видимо, решила сегодня продрыхнуть лишние пару часов и заявиться, подобно Узелкову, под утро. Шум не прекращался. Решительно захлопнув книгу, даже не оставив на странице закладку из фантика, я направилась на источник шума, желая разобраться в том, что там происходит. На двери этой комнаты я ещё в первую ночь моих соседей, как раз после первого появления графини, мелом написала: «Палата номер шесть», но, вскоре рядом с ней появились надписи: «Ося Бендер был здесь» и «Бал Воланда». М-да, таких проблем соседняя от этой комната не вызывала, там всё было как-то поспокойнее. Хотя, я понимала что уже образовавшуюся банду расселять нельзя, это была единая стратегия против деяний Пиковой Дамы. Достаточно раздражённо открыв дверь, я, уже в который раз за время, прожитое с моими соседями, встала в ступор не в силах сдвинуться с места от удивления. По середине комнаты, прозрачный как занавеска и парящий над полом, стоял силуэт Михаила Афанасьевича Булгакова. Рядом с ним, разложив на полу карты через одну рубашками вверх, сидел Германн, произнося какое-то заклинание по памяткам, написанным Коровьевым. Сам же клетчатый стоял неподалёку и с сияющими от счастья глазами, смотрел на призрачного создателя, который нервно озирался по сторонам. Остап, увидев меня в дверном проёме, зачем-то сделал вид что спит, но на самом деле поглядывал за происходящим. Печорин понуро что-то записывал в свой дневник. – И... что это... происходит? – еле как смогла выдавить из себя я, чуть отойдя от шока. Булгаков обречённо обернулся на меня. – Вы не представляете: они меня вызвали сюда! Да не просто как духа, так ещё и в призрачном облачении! Теперь мне обратно вернуться будет очень проблематично! Я же теперь почти материален! – на одном дыхании выдал писатель, то и дело злобно косясь на своих призывателей. – Товарищ Булгаков, – Коровьев в изумлении упал на колени, кланяясь создателю в ноги. – я так давно хотел увидеть вас. Вас, такого великого человека, что создал меня.. Писатель с каждым новым словом Фагота начал отступать каждый раз на шаг, стараясь при этом не напороться на мебель в комнате. – Товарищ, прекратите! – наконец крикнул он. – Встаньте! Коровьев резво подскочил на ноги, порывисто беря в руки ладонь писателя, не переставая ни на секунду трясти её, всё ещё восторженно что-то говоря. – М-да... – в комнату неожиданно зашёл Онегин, спиной оперевшись о шкаф и складывая руки на груди. – Германн, мог бы лучше Александра Сергеевича Пушкина вызвать. У нас в доме целых три человека, созданных им. – Евгений покачал головой. – Лермонтова тоже было бы славно. – лениво отозвался Печорин, садясь на раскладушке. – А я ведь предлагал. – Лично я ничего не предлагал, меня Ильф и Петров всем устраивают. Хотя, пара вопросиков нашлась бы, да.– зевнул Остап, потянувшись. – Коровьев настаивал на Булгакове, так что пришлось так. – фыркнул Германн, явно не радуясь, что его трудов не оценили. Он взял в руки несколько карт, перетасовал их и одним ловким движением разложил их на полу дугой. – Я, между прочим, почти всё сам сделал! Знаете как сложно с миром духов по картам связываться? Я проводила всех долгим взглядом. Сзади меня появился любопытный Чацкий, который, из-за того, что я загородила дверной проём, всё пытался заглянуть мне через плечо, что бы увидеть происходящее в комнате. – Та-ак... – озадаченно протянула я, почесав в затылке и сделав неуверенный шаг в сторону присутствующих. Александр Андреевич от моего неожиданного действия покачнулся и свалился на пол, даже в таком положении не переставая вертеться. – Коровьев, и зачем вам это всё? Клетчатый, всё таки оторвавшись от руки писателя, повернулся в мою сторону. Глаза его горели, он был в восторге от происходящего и в иступлении размахивал руками. – Надежда, сегодня лучший день в моей жизни! С сегодняшнего дня Михаил Афанасьевич будет жить с нами, как Гоголь у Елены. Разве это не прекрасно? Булгаков, тяжело вздохнув, уверенно шагнул вперёд, и легко оттолкнув Фагота в сторону, подошёл ко мне. – Надежда, правильно же? Кхм-кхм... так вот. Я не знаю что здесь творится, но объясните мне пожалуйста. Прошу вас как самого нормального из всего этого «дурдома имени Пушкина». Далее последовал мой краткий рассказ о событиях, благодаря которым писатель здесь оказался. Под конец моей речи, он обречённо сел на табуретку, стоящую возле антрисолей, опустив голову на руки. Несмотря на все попытки Коровьева доказать ему что всё будет нормально, да и вообще призрачное обличие это круто, лучше особо не становилось. Чацкий уже во всю совершал пируэты по комнате, вальсировал и читал стихотворные монологи на тему того, что новые соседи – это невероятно здорово, и как же мы теперь весело заживём. В комнату зашёл разбуженный Раскольников и обвёл взглядом всю эту картину. – Родион Романович, скажите, вы бы хотели, скажем, увидеться с ныне покойным Достоевским? – вопросил Григорий Александрович, едва завидев силуэт студента. – Достоевский бессмертен! – резко оживился Коровьев, запустив в Печорина тапком. Студент медленно моргнул. – Скорее нет, чем да. Мне было бы совершенно нечего спрашивать. – после минутного молчания ответил Раскольников, пожав плечами. – Как же? Вам, что ли, совсем не интересно было бы увидеться со своим создателем? – удивлённо спросил Онегин, отпрянув от шкафа. – Не знаю... Нет, наверное... – задумчиво ответил студент, ещё раз пожав плечами. – Так, ладно. – решительно заявила я, выходя на середину комнаты. – Коровьев и Германн: разбирайтесь с товарищем Булгаковым сами, вы его вызвали, теперь вы и решайте. Утром ещё поговорим. Остальные: по своим комнатам и спать. Полшестого утра только! С этими словами я пошла к себе в комнату, после всех этих событий чувствуя усталость. Решила я разобраться во всём утром.

***

Еле как доспав до восьми, что оказалось для меня очень сложным, так как я постоянно ворочилась, думая то о призраках, то о писателях, то вообще о Лене, а точнее, как же она уживается с духом Гоголя. Само по себе появление Булгакова для меня было непредвиденным, свалилось это как снег на голову. Честно, я даже представить себе не могла, что эксперименты Коровьева и Германна дойдут до чего-то более масштабного, чем тени с продолжительностью жизни в максимум пару минут. В Лене, в этом плане, я не сомневалась. Она – может. Но тут... В моей голове неожиданно появилась теория, которую я очень захотела проверить. Внутрене я боролась с собой, так как считала эту идею не очень хорошей, но любопытство взяло верх. Тихонько встав с кровати, я предельно тихо прошла на кухню. Пока я наливала в кружку святой воды, ( да, я её всегда храню. С моей коммуналкой это не удивительно) я размышляла над тем, как же приведения контактируют с таким. Может они и серебра боятся? Мне было ужасно интересно. Игорь заинтересованно помахал листочком, явно спрашивая меня о моих намерениях. Но, жестом показав, что всё нормально, цветок затих, повернувшись стеблём к солнечным лучам. Я спряталась за дверью, вглядываясь в коридор. В комнате под названием «Палата номер шесть» заскрипели половицы. Мне непременно показалось, что это именно призрак Булгакова. Я затаила дыхание, когда услышала, что кто-то открывает дверь в кухню. Резко я выплеснула всю святую воду на вошедшего, выскакивая из-за двери чтобы посмотреть на проделанную мной работу. Передо мной предстал мокрый Печорин. – И вам доброго утра, Надежда. – сказал он, рукавом пытаясь убрать воду с лица. Поймав с ним зрительный контакт, я не сдержалась и начала смеяться. – Простите, – сквозь смех говорила я. – Григорий Александрович, поверьте, моей целью были не вы. – Я уже понял. Если бы вашей целью был я, то вы бы меня не водой окатили, а кипящим маслом. – усмехнулся офицер, одёргивая мокрый рукав и встряхивая рукой, чтобы убрать капли. – И кто же был тем самым счастливчиком, раз не я? Но не успела я ответить на его вопрос, как в комнате появились Булгаков в сопровождении Коровьева. Последний сиял от счастья, словно выиграл в лотерею, писатель же в это время хмуро следовал за своим персонажем. – Доброе утро, Надежда. – поздоровался клетчатый, едва заметно поклонившись. – Как вы и просили, мы с Германном разобрались с Михаилом Афанасьевичем. Он теперь будет жить с нами. – сделав упор на последнюю фразу, Фагот весело, подобно Чацкому, подпрыгнул, издав какой-то радостный звук. – Разве не прекрасно? Он прошёлся по комнате вокруг меня, несколько раз чуть не налетев на шкаф. Булгаков, наблюдающий за этим всем со стороны, не говоря ни слова, вдруг растворился в воздухе, пройдя сквозь стену. Я резко обернулась на Коровьева, абсолютно не понимая что сейчас произошло. Но клетчатый не предал этому особого значения, лишь лениво махнул рукой. – Не пугайтесь, все призраки умеют так делать. Когда Михаил Афанасьевич будет в настроении, то обязательно придёт, вот увидите. Я чуть подуспокоилась, подумав, что действительно нет ничего страшного. После, меня посетила мысль, что по поводу призраков стоит в ближайшем будущем поговорить с Леной, уж она точно может рассказать что-нибудь интересное. Дав типичное для Коровьева задание по куханной готовке и поливу Игоря, я решила пойти умыться, дома сегодня было что-то жарко. Лето как-никак, хоть и утро. Но, не успела я отойти от кухни, как ко мне тут же подошёл воодушевлённый Раскольников с топором в руках. – Надежда, доброе утро. Смотрите, что я придумал! – бодро начал студент, и, взяв меня за руку, потянул к шкафу, на котором стояли чайные сервизы. Открыв дверцы, он компактно расположился внутри, демонстрируя «огромную площадь для жилища». – Знаете, в принципе я могу здесь жить. А мою кровать можно отдать Булгакову. Если, конечно, призраки спят... – он задумался. – Родион Романович, этот шкаф, конечно, лучше чем ваша коморка. Хотя, всё что угодно будет лучше, чем ваша коморка.. В общем, в этом нет необходимости. Но, если вам хочется... – я ещё раз оценила такое расположение. – Только пожалуйста, не ночуйте здесь. Иначе, если я такое ночью увижу, то усну и больше не проснусь. – я что-то тоже на секунду призадумалась. – И вроде как призраки не спят. Но, я уточню. Завершив этим наш диалог, я всё таки пошла совершать водные процедуры. В ванной, покрутив несколько раз оба краника, я поняла что горячую воду отключили. Облокатившись о бортик ванной, в моей голове всплыло объявление в подъезде, которое гласило, что воду дадут только завтра. Сегодня у них какие-то там работы. Злобно умывшись холодной, я решила позвонить Лене. Всё равно она не спит в такое время. Да и вообще ни в какое, мне вообще иногда кажется, что её организм преспособился жить без сна. Трубку она взяла не сразу, но диалог у нас состоялся интересный. За эти несколько минут я узнала о призраках больше, чем за все лекции Коровьева и диалоги с Германном. Оказалось, что трюк со святой водой в любом случае не получился бы. А вообще, насколько я смогла вынести морали из нашего разговора, с привидениями жить не так уж и трудно. Тут всё просто: главное, это не пугаться случайных появлений. Повесив трубку, я, уже прибывая в приподнятом настроении, пошла завтракать. За столом собрались не все, даже Чацкий сегодня решил подремать чуть дольше обычного. Булгаков пока что больше не появлялся, к завтраку успели присоединиться Германн и Ленский. С последним у нас вновь завязался разговор касаемо публикации стихов и похода в издательство. – Владимир, думаю, сходим-ка мы сегодня. – сказала я наконец, допивая чай. – Соберите ваши лучшие стихи. – Спасибо вам большое! – радостно воскликнул Ленский. – Скажите только, сколько произведений брать? – Берите как можно больше. Пусть все в издательстве удивятся как следует. Кстати говоря, – я повернулась ко всем. – давайте по такому случаю устроим литературный вечер. Сегодня как раз Узелков обещал прийти. Культурную программу ему организуем так сказать. – Давайте, думаю, что это хорошая идея. – поддержал Коровьев. Остальные тоже согласились. Поблагодарив ещё очень много раз, Владимир помчался перебирать все бумажки на столе. Записи разлетались по комнате, сыпались на пол, но поэт тут же их собирал, и, пройдясь оценивающим взглядом по строкам, собирал в стопку. Столько макулатуры я не видела давно. Разве что когда Узелков, узнав о том, что за сдачу макулатуры в специальном для этого месте дают деньги. Сколько он нот притащил тогда из филармонии... это надо было видеть. Мне даже казалось, что Михаил Вениаминович сейчас разбогатеет и уедет куда-нибудь на Мальдивы. Но, правда, за весь объём той бумаги что он сдал, ему дали около тысячи рублей. М-да... было обидно даже мне. Но, вернёмся к делу. Проводив воодушевлённого Владимира взглядом, я принялась старательно печатать сообщение Лене. Звонить я не хотела, так как мы говорили буквально минут двадцать назад. Она мне рассказала многое: и где находится издательство, и как туда попасть, и как зайти к её знакомому. Несколько раз перечитав все её предупреждения касаемо очередей, посетителей, вахтёров и прочей нечисти, я задумалась, как бы нам схитрить. Стоять в очередях и мучаться с издателями не было ни какого желания. – Разбудите кто-нибудь товарища Бендера, без него тут не обойдётся. – крикнула я куда-то в сторону комнат. – А что меня будить? Я готов! – из-за двери показался уже полностью собранный великий комбинатор. – Отлично. – кивнула я. – Владимир, вы идёте? – Минутку! В дверном проёме показался растрёпанный Ленский, сжимающий в руках колоссальное количество различных листов и исписанных тетрадок. Попутно складывая всё это в пакет, он старался обуться и ничего не выронить. Пока мы не ушли, я давала задания нашим соседям. – Так-с. Я подумала касаемо литературного вечера. В общем, что от вас требуется: убраться в доме, и, если придёт Узелков, то попросить его что-нибудь сыграть. Он может, я знаю. Будем мы, как я понимаю, не скоро. – А можно я зачитаю монолог после стихов? – взмолился Чацкий. – Можно. – решительно сказала я, складывая в сумку ключи и документы. – Это же тоже культурная программа. Александр Андреевич, услышав это, рассыпался в благодарностях и уже умчался за тряпкой для пыли. – А если Михаил Вениаминович не придёт? – задумчиво спросил Онегин. – Во всяком случае он обещал. Но, даже если так, то Евгений, вы же наверняка умеете играть на фортепиано. Хоть чуть-чуть. Вот, так что уж сыграете что-нибудь. – после моих слов Онегин немного задумался, а потом мечтательно посмотрел в сторону старого пианино в коридоре. – Да, кстати. Чуть не забыла. – спохватилась я, вспомнив про оборону квартиры от различного рода музыкальных захватчиков. – Григорий Александрович, если вдруг снова придут музыканты отдельно от Узелкова, то постарайтесь их задержать и не пускать. Можете даже пустить в ход оружие, разрешаю. Чую, от таких избавиться сложнее, чем от тараканов. Германн, вы на них тогда порчу наведите. Коровьев вам поможет. Ещё раз попрощавшись, я закрыла дверь, выходя в подъезд вместе с моими спутниками. – Ну чтож. Вперёд!

***

Издательство, как и полагается, находилось в каком-то самом отдалённом месте, до куда добраться было тем ещё квестом. Я даже не знала на какой автобус стоит садиться, чтобы подъехать хоть немного ближе. Кажется, что такой маршрут просто пока не придумали даже составители карт для троллейбусов, которые обычно могут доехать хоть до Марса. Так что решено было идти пешком. Благо, хоть погода была более-менее терпимой, разве что духота, пришедшая на смену дождям и солнце, светившее в глаза, могли выбить меня из колеи. Но, достав из сумки солнцезащитные очки, я снова была готова жить. Не знаю почему, но солнце меня раздражало. Такое ощущение, что свет от него отражался от всех поверхностей. Тёмные стёкла, конечно, блокировали яркие вспышки, но в то же время всё ещё были видны. А от духоты избавиться вообще не было возможности, так ещё и, как на зло, не было ветра. Но, насколько я могла судить, моих спутников в погодных условиях всё устраивало. Ленский, хоть порой и пытался развернуться под таким углом, чтобы солнце не било в глаза, но всё таки он больше был занят волнением по поводу публикации, это было заметно. Смотря на него я невольно вспомнила Лену, которая, когда в первый раз шла в издательство, от волнения чуть сознание не потеряла прям на входе. Остап же напротив был спокоен, белая фуражка отлично закрывала глаза от солнечных лучей. Сам же великий комбинатор был погружён в мысли, и иногда задумчиво что-то уточнял по поводу знакомого издателя Лены. На каком-то повороте мне показалось, что мы идём не туда. Пришлось спрашивать дорогу у какой-то бабушки, которая сама знала только где находится круглосуточный. Знаете, я хоть и живу в этом городе с самого своего рождения, но сегодня все мои знания по географии родной местности покинули меня. Шли мы долго, настолько, что когда на горизонте показалось очертание треклятого издательства, солнце уже стояло в зените. На всякий случай ещё несколько раз прочитав вывеску на здании, я уверенно дёрнула на себя потрёпанную временем дверь, ручка которой чуть не отвалилась. В коридоре было темно, даже слишком для такого солнечного дня. Взад-вперёд носились чьи-то силуэты, пролетая мимо нас с неясными шуршаниями. – Фу-ух.. – выдохнул Бендер, облакачиваясь о стену и тут же обмахиваясь фуражкой. – Я уж думал, что скорее помрём, чем доберёмся. – И не говорите. – устало вздохнул Ленский, обречённо зевая. Проморгавшись от тёмных пятен перед глазами, какие бывают после яркого света, я наконец таки смогла в темноте разглядеть доску объявлений, что висела под наклоном, державшись на одном лишь шурупчике и честном слове. Написано всё было, как и ожидалось, криво-косо. Я ещё секунд тридцать пыталась прочитать хотя-бы одну строчку. Из информации на доске я смогла выяснить только то, что мы сейчас находимся на этаже, где располагается всё: от ремонта обуви с ключами, до магазина с молочкой. Издательство было на этаж выше. Оглядевшись, в конце коридора я увидела очертания бетонной лестницы. Пока мы поднимались, я всё время боялась упасть, так как на ступеньках были проломы, а перила отсутствовали напрочь. Но, спустя безмолвного повтора всех ругательств у себя в голове, мы поднялись. Коридор, ведущий в издательство, оказался за дверью с кривой, но яркой надписью «Ателье». Открыв нужную дверь я поняла, что зря я потратила весь свой матерный словарный запас на лестнице. Свет здесь хоть и присутствовал, но именно за счёт него можно было с лёгкостью разглядеть всю ущербность этого места. На полу шуршал песок под дуновения жужжащего вентилятора, поворачивающегося в разные стороны. На секунду мне даже пришла ассоциация с пустыней Сахарой. Длинная очередь, неравномерно распологающаяся на стареньких лавочках, о чём-то беседовала и шелестела бумагами. Вздохнув, Владимир встал у каких-то дверей и начал перечитывать первые строки из своих стихов, решив показать лучшие в самом начале. Так сказать для хорошего первого впечатления. – Ну и очередина... – хмыкнул Остап, как-то грустно присвистнув. Поймав мой уставший взгляд, он добавил: – Но ничего. Сейчас разберёмся. Самой последней в очереди сидела женщина лет сорока в бордовом платье и странной соломенной шляпке. В руках она сжимала небольшую сумочку, больше походящую на пакет, с цветастыми бабочками. С неё и решил начать великий комбинатор. – Миледи, доброго дня. – вежливо поздоровался он, садясь рядом. Незнакомка, не ожидая к себе внимания, улыбнулась. – Миледи, скажите пожалуйста, раз вы сидите здесь, то вы, вероятно, писатель? – Верно. – отозвалась она, состроив кокетливою улыбку. – О, тогда я точно могу сказать, что вы невероятно умна и начитана? Конечно же да. Вы, скажем так, наверное ещё и хорошо разбираетесь в литературе, и любите говорить о высоком: читали Ремарка, цитируете Байрона, а в обществе блистаете своим остроумием. – он поцеловал её ручку. Дама едва смутилась, но от всех этих комплиментов очень быстро потеряла голову, внимая каждому слову Бендера. – Миледи, вы знаете кто это человек? – он указал на Ленского, который в момент выпрямился и принял вид глубоко уважаемого человека. – Он – возможно, новый Пушкин! Вы, как и я, не представляете всего того, на что он способен. Он – гигант мысли и словестности!.. Всё, и тут Остапа понесло. Как он только не восхвалял труды других, здесь присутствующих, но тут же возвышал значимость Владимира. Он блистал во внимании других, уже через десять минут его слушал весь коридор, жадно проглатывая каждое слово. Все хотели взять у Ленского автограф, словно он был уже самым известным писателем в мире. Нас с радостью пропускали, поддерживали и поминутно обещали покупать все сборники стихов Владимира, хоть ни один ещё не вышел. По этому, меньше чем через двадцать минут, мы, закрыв дверь за новоиспечёнными фанатами, стояли в кабинете. За столом сидел, вороша бумагами, Олег Юрьевич Панкратов – тот самый нужный нам знакомый издатель. Хороший дядька, с волчьей проседью в висках и прямоугольных очках. На самом деле, когда-то благодаря ему, Лена не только стала писателем, так ещё и получила кучу различных книг из домашней библиотеки Панкратова. Насколько я помню, он приходился ей дядей по папиной линии, точнее не помню. – Олег Юрьевич, здравствуйте! Помните меня? – с порога поздоровалась я, добродушно заулыбавшись. Издатель на секунду сощурил глаза, словно пытался вспомнить меня. – Ну помните? Это ж я – Надя, подружка Лены. – А, точно. – он ударил ладонью себя по лбу. – Вспомнил. Прости, что сразу не узнал, просто в последний раз я вас запомнил, когда вы в чёрный красились. – улыбнувшись, жестом он указал на скамейку рядом с его столом. Мы сели. – А это ваши знакомые? Мне Ленка уже рассказывала. – Да, – беззаботно кивнула я. – нам бы только, Олег Юрьевич, помочь с публикацией стихов, понимаете? – Фигня вопрос. – заверил Панкратов. – выкладывайте. Вскоре последовал диалог про тонкости публикации и время печати. Стихи Ленского действительно произвели впечатление на издателя, он потом ещё долго их нахваливал, а после и жаловался, что сейчас приходится пускать в печать всякую гадость, и нормальной литературы сейчас не пишут. В итоге из издательства Владимир уходил уже в статусе писателя.

***

Домой мы возвращались в приподнятом настроении. Ленский прямо таки светится от счастья, на ходу беззаботно зачитывая отрывки из стихов собственного сочинения, приговаривая что-то на подобии: « – Ну, каков поэт-то? » На улице уже успело стемнеть, что меня даже немного радовало. Радовало, потому что назойливое солнце больше не било в глаза и можно было просто насладиться пейзажем летнего города в вечернее время. Так же спала и дневная жара, по улочкам гуляла лёгкая прохлада. Когда мы подходили к дому, на нашей улице успели зажечься фонари. Во дворе никого не было: все уже разошлись по домам. На лестничной клетке, к нашему несчастию, встретилась Авдотья Семёновна, что жаждила рассказать мне что-то очень важное, а именно – про кражу её ведра. Кажется, я была в подозреваемых, иначе я не могла объяснить то, почему она так яростно напрашивалась в гости. Но тут Остап ляпнул, что, мол, видел как кто-то пытался украсть у Авдотьи Семёновны бельевую верёвку, так ещё и вместе с прищепками и стираными пакетами. Старушка, оставив нас, резво убежала проверять сохранность своих вещей. Я выдохнула. Сегодня мне только Авдотьи Семёновны не хватало с её рассказами о вёдрах и новых лебедях из шин на клумбе у подъезда. Провернув ключ в дверном замке на ори раза, я шагнула в квартиру. Свет в коридоре был включен, из кухни доносились странные звуки, в которых я могла распознать несколько музыкальных инструментов и чьи-то голоса. Я, не желая спугивать момент, тихо поставила сумку на обувницу, и так же тихо разулась. Когда вешала пальто, то у вешалки неожиданно появился призрак Булгакова. От неожиданности я чуть не вскрикнула, но вовремя остановилась. Писатель обречённо посмотрел на меня. – Михаил Афанасьевич, а что, собственно, там происходит? – я кивнула в сторону кухни. – Вы лучше сами посмотрите, словами будет весьма затруднительно передать. – Булгаков пожал плечами, снова растворяясь в стене. Разувшись, я засеменила в сторону, откуда слышалась музыка, точнее, её подобие. Звучание различных музыкальных инструментов никак не связывались во что-то единое. Идя по коридору, я в наполовину открытом шкафу увидела Раскольникова, который грустно сидел там с топором. Увидев меня, он приветственно кивнул. – Родион Романович... Что же там... Не успела я договорить, как студент, словно прочитав мои мысли, сказал, указав на кухонную дверь: – Узелков с его оркестром пришли. Я быстро кивнула и продолжила путь, уже представляя как придушу Узелкова, да и всех остальных на всякий случай. Решительно открыв дверь, я увидела странную картину. Разместившись на табуретках около серванта, располагался всё тот же оркестр Узелкова в том же составе. Каждый репетировал что-то своё, из-за чего звуки больше походили на бессвязную кокофонию, даже синтезатор звучал ужасно, слышались помехи. За столом с рюмкой, бутылкой водки и горбушкой хлеба сидел Михаил Вениаминович, задумчиво смотря на своих оркестровых товарищей, иногда лениво делая взмахи рукой, как это делают дирижёры. Рядом с ним сидели Германн и Коровьев, играющие в карты, тоже выпивали. Онегина, как я поняла, насильно всё таки посадили за фортепиано, который сейчас с обиженным видом бренчал один и тот же аккорд без нот. Как только я зашла, то он посмотрел на меня таким злобно-обречённым взглядом, что во мне даже жалость проснулась. Чацкий же прыгал из стороны в сторону, переворачивая всем музыкантам ноты. Игорь на окне, такое ощущение, почти совсем завял от такого. Завершал всю эту картину Печорин, сидящий на самой старенькой табуреточке под дверью, и просто созерцал всё это офигевшими глазами. До него было ближе всего, так что до кого докопаться – выбор был очевиден. – Как они попали сюда? Как же оборона квартиры? Как же Узелков, который сам не хотел их пускать? – говоря всё больше, во мне интенсивнее просыпалась злость. Взглядом я начала искать то, чем можно в кого-нибудь кинуть. Офицер поднял на меня уставшие глаза. – Понимаете ли, Надежда, – начал он. – оборону мы держали до последнего. Мы с Михаилом Вениаминовичем даже дверь тумбочкой подпёрли, в то время как Коровьев наводил на них сглаз. Но, видимо, что-то пошло не так, и сглаз навёлся на входную дверь. Таким образом они зашли сюда. А Михаил Вениаминович с горя напился. – Замечательно. – протянула я, размышляя над тем, чтобы сейчас сделать такого, чтоб в тюрьму потом садиться не пришлось. Я знала этот оркестр, я знала, что просто так они не уйдут. В прошлые разы, во всяком случае, не уходили. – Ну что, у нас в соседях теперь есть писатель! С этого дня – официально! – крикнул Остап, заходя на кухню, но тут же оторопело замер в дверях. Бендер медленно окинул комнату и задержав взгляд на коммуналочном ансамбле, на всякий случай протёр глаза, скосившись на меня, мол, что они тут забыли?. Музыканты, увидев его и припомнив себе побирательство после прошлого визита, тоже напряглись. Повисла тишина, которая стала, как мне кажется, слегка зловещей. Великий комбинатор полностью развернулся ко мне, и у нас молча образовалось что-то вроде обмена мгновенного мыслями, иначе я объяснить не могу. Но, поняв меня без слов, он выпалил по обращению к товарищам Узелкова: – Слушайте, а не хотите поучаствовать в не просто репетиции, а в качестве музыкального сопровождения на литературном вечере? В качестве платы можем предложить... – он метнул взгляд в сторону стеклянного буфета, что стоял в углу кухни. – конфеты и обещание, что не зависимо от вашей игры, мы вас не спустим с лестницы. От такого даже я чуть со стула не упала, но для важности строго, как свойственно хозяйкам квартиры и обладателям соседских связей с Авдотьей Семёновной, сверкнула глазами, да так, что музыканты в момент согласились на такие условия. Онегин, не дожидаясь тому словестного подтверждения, выскочил из-за фортепиано, явно утомлённый проигрыванием "Мурки" по фиг знает какому кругу. Тут даже узелковский анекдот про Чапаева был произнесён чуть более трагично, чем обычно. Сказать, что положение было спасено – ничего не сказать. Могу лишь упомянуть, что в завершении всего этого, монолог свой Чацкий всё таки прочитал.