|| 7 часть ||. Санаторий имени Ленина

В продолжение нескольких дней я поняла для себя несколько вещей: во-первых то, что силы и нервы меня окончательно покинули, что странно, так как в институте я отучилась уже три года, а во-вторых то, что лето, к сожалению, совершенно не бесконечное. На улице целыми днями стояла такая жара, что казалось, будто ты сейчас расплавишься. Игорь на окне вообще чуть не засох от такого резкого перепада температур, но, благо, его спас Чацкий, переставив в теневую часть комнаты. От жары было ощущение того, что холодная вода в кране стала тёплой как чай, касаемо горячей – не знаю, так как её включать смысла особого не было. Окна я распахивала редко и с неохотой, хотя бы потому, что кроме надоедливой жары, летом есть не менее надоедливые комары. Но, даже если представить, что комаров не существует, открытые окна вряд-ли бы помогли, так как вместо прохладного ветерка, в комнату бы проникали горячие потоки воздуха вместе с пылью и тополиным пухом. Что же касаемо моей коммуналки, то в ней начал на постоянной основе обитать Узелков, ссылаясь на то, что в филармонии от жары расплавились медные духовые инструменты(гениальная отмазка, но мне всё равно), так как там не было кондиционера. Как будто бы у нас он есть, м-да. Но даже при этом устраивать репетиции Михаил Вениаминович дома особо не рвался, что не могло меня не радовать. Вроде как его оркестровые товарищи не приходили из-за жары, мол, синтезатор сломается или альт перегреется. Узелков, конечно, пытался бороться с духотой в коммуналке, даже какой-то зачуханный вентилятор притащил, но ничего не увенчалось успехом, так как данное чудо техники не работало совершенно, лишь издавало кряхтящие звуки при включении. Что до остальных: здесь всё по старому, за исключением Бегемота, который поселился у нас совсем недавно. Например, я узнала о нём очень интересный факт: в кошачем облачении, (в котором он чаще всего и прибывал, а в человека превращался только когда выходил на улицу), ему не нужен был сон, вообще. Для меня это было странным открытием, но с другой стороны не надо было хотя бы устраивать какие-то голодные игры ради ещё одного спального места (практически все раскладушки мне не пренадлежали). Но хоть и Бегемот в ночное время старался быть потише, правда, это не всегда получалось, так что иногда посреди ночи я просыпалась от досадного мяуканья и звона посуды. Хотя, в этом плане меня могли разбудить и другие звуки, а дело вот в чём: наша всеми любимая «Палата номер шесть» на время сна всё же распахивала окна. На это было несколько причин, начиная от того, что не надо будет каждый раз форточкой хлопать чтобы покурить, заканчивая банальной уверенностью в ночной прохладе. Правда, из-за этого теперь Пиковая Дама лезла в комнату исключительно через окно, подобно грабителю. И потому просыпаться каждую ночь от криков, мол, «там бабка в окно лезет», а потом слушать как Раскольников в соседней комнате пытается сломать дверь обухом топора, было не очень. Именно поэтому, после такой очередной весёлой ночи, только теперь в сопровождении бульканья и плеска из ванной, так как Александр Андреевич теперь очень любил набирать полную ванну лжехолодной воды и сидеть в ней в одежде (мол, так холоднее будет), я психанула. Психанула и, взяв ноутбук, полезла на какой-то сайт. Помню, несколько месяцев назад мы с Леной решили вместе съездить в санаторий, чисто по приколу для личного опыта. Так как Лена, за имением Панкратова, который в свою очередь имел супругу со связями в каком-то там санатории в очередном Мухасранске на отшибе, выбил нам бесплатные путёвки. Но Лене, разумеется, этого показалось мало, и она, провернув какую-то аферу века, по блату выбила около пятидесяти бесплатных путёвок, где-то напортачив с нулями. Вы меня наверное спросите, мол, как так? Но я, опустив несущественные детали, отвечу вам что в тот санаторий даже за бесплатно никто ехать не захочет: далеко, долго и страшно, если честно, слухи о нём ходили разные. Насколько мне известно, там содержался когда-то церковный хор, а сейчас дом старушек, которые вместо того, чтобы сидеть на лавочках, сидели у чёрта на рогах. Но разумеется, Лена потом передумала и не захотела никуда ехать, типо в книжном магазине лучше, и отдала все пятьдесят путёвок мне, надеясь, что я их в институте раздам. Хоть сейчас они мне пригодились. Подумав ещё миллион раз, я всё же решилась на авантюру. Посмотрев на время и увидев там пол девятого утра, я захлопнула ноутбук и пошла сообщать новости своей коммуналке. Идя по коридору, в открытом шкафу, как обычно, я обнаружила сидящего там Раскольникова. – Родион Романович, – сказала я. – там в шкафу какая-то особая аура что-ли? Студент покачал головой. – Здесь тихо, темно и прохладнее, чем в комнатах. Я понимающе хмыкнула, повернув голову в сторону кухни, откуда опять были слышны голоса. – Я новость сейчас объявлять буду, идёмте. – Какую новость? – спросил внезапно вышедший из ванны Чацкий, одной рукой вытирая голову полотенцем, а другой протирая очки. С его одежды на пол капала вода. Увидев мой укоризненный взгляд, он сказал. – Надежда, не переживайте, вода к соседям просочиться не успеет, она моментально высыхает из-за жары. – А одежду снять, когда моетесь, не судьба, да? – уже больше для приличия позанудствовала я. – С ней холоднее получается, что замечательно при такой жаре. – Александр Андреевич пожал плечами. – Ладно, сейчас расскажу новость, пойдёмте к остальным. – кинула на ходу я, распахивая дверь в кухню. Узелков что-то сосредоточенно готовил, поминутно уклоняясь то в одну сторону плиты, то в другую, постоянно что-то помешивая. От газовых конфорок валил жар, который я почувствовала, только зайдя в комнату. Ленский стоял с блокнотом у открытого окна, с измученным видом записывая стихи, и каждые несколько секунд слегка высовываясь на улицу, дабы поймать хоть каплю прохлады. В уголке кухни, около открытой форточки стоял Печорин и курил, апатично смотря на пустую улицу. Около раскрытой морозилки на полу сидели Бендер и Германн, не смотря на то, что сегодня отключили электричество, они просто пытались убедить себя, что так действительно холоднее. За фортепиано как обычно сидел Онегин, только сейчас он не играл, а просто прислонялся лбом к холодным клавишам. Остальные же, в лице Бегемота с Коровьевым, сидели за столом и пили горячий чай, видимо, прислужникам сатаны жара не помеха. Игорь тоже стоял на столе, так как лучи солнца до туда не доставали. – Вы ещё целиком туда залезте. – усмехнулась я, обращаясь к сидящим на полу. – Электричества нет. – Так мы знаем. – сказал Остап, не отрывая взгляда от морозильной камеры. Покрутив у виска, я громко покашляла, привлекая к себе внимание. – О, Надежда, доброе утро! – весело, но с нотками усталости в голосе отозвался Узелков, коротко глянув на меня. – Хотите чаю? – Нет, не стоит, но спасибо за предложение. – налив себе стакан воды, я села во главе стола, думая с чего начать. Печорин, потушив сигарету о пепельницу, стоящую на подоконнике, развернулся ко мне. – Как я понимаю – сейчас будет объявление? – спросил он, садясь за стол. – Если это поход в почту России, то знайте, что по такой жаре я туда не пойду. – протянул Остап, на секунду оторвавшись от морозилки. – Нет, это не поход в почту России. – заверила я, ещё раз оглядев всех. Ленский как-то недоверчиво дёрнулся, покосившись на меня. – Нет, и не в издательство. – Так куда же? – спросил Коровьев, отпивая из чашки. – На трамвае кататься. – хихикнул Бегемот, и двое прислужника сатаны рассмеялись. – Нет. Мы с вами едем в санаторий, я уже задолбалась от этого всего, – тут я обвела жестом комнату, но подорозумевала всю коммуналку. – так что едем на природу, ну, или куда-то там. – А это куда? – заинтересованно спросил Печорин, только услышав о путешествии. – Что-то вроде Пятигорска, но похоже будет больше на Тамань. – заключила я. – Ура, мы поедем от городской суеты в глушь! – оживился Онегин, отрывая голову от клавиатуры фортепиано. – А Игорь поедет с нами? – жалобно спросил Чацкий, мокрым рукавом указав на цветок. – Нет, Игорь останется на попечение Михаила Вениаминовича. – сказала я, но тут же припомнила кое что. – Кстати, Михаил Вениаминович, не хотите с нами поехать? Помните, Лена тогда кучу путёвок выбила? – Нет, спасибо, я не смогу. – как-то даже грустно отозвался Узелков. – Понимаете, к нам в филармонию должна будет прийти новая флейтистка, а мне, как концертмейстеру, поручили познакомить её с начальством. Так что никак. – он пожал плечами. – Ладно, тогда едем только мы. В общем, моя малая дружина, собираемся, едем сегодня же. – Ура! – радостно пропел Чацкий, воодушевлённо убегая из кухни чтобы собраться. – У нас новое приключение! – последнее уже донеслось из глубин комнат. – В общем, мы выходим через, приблизительно, час. – сказала я, глянув на часы и вставая из-за стола. Получив на это одобрительные кивки и обнадёживающие напутствия Узелкова, я пошла собираться, предварительно напомнив музыканту поливать Игоря. Михаил Вениаминович пообещал выполнять, так как знал, что за невыполнение я могу со спокойной душой задушить его, или, на крайний случай, внушить Раскольникову, что Узелков похож на старушку. Я не думала, что мы на долго, поэтому взяла совсем немного вещей. Моей же уверенностью послужили всплывшие в памяти рассказы о том санатории. Но в моих планах было продержаться там хотя бы один день и по возможности выжить. Полностью собравшись и закинув дорожную сумку на плечо, я вышла в коридор, где уже потихоньку одевались и обувались мои соседи. Ехать нам, к слову, предстояло на электричке. Какой именно я до конца не знала, ведь едет ли хоть один транспорт до той местности, сказать было сложно, так что я решила разобраться уже на месте. Благо, хоть вокзал был недалеко и можно было дойти пешком за каких-то там пятнадцать минут. Да, у меня ещё и в шаговой доступности проходила железная дорога. – Ну что, идём? – скорее больше объявила, чем спросила, я, зашнуровав кроссовки. – Удачной дороги. – мечтательно протянул Узелков, представляя как будет хоть какое-то время жить один, но тут же он встрепенулся. – Надежда, а если хозяйка придёт, а вас нет? – А вы один ей отчитаться не сможете? – вопросом на вопрос ответила я, глянув на него исподлобья. – И, вроде как, она уже была в этом месяце, так с чего же ей сейчас объявляться? – Мало ли. – пожал плечами музыкант. Кивнув, я положила ключи и телефон в карман. – Ладно, Михаил Вениаминович, до свидания! – говорила я, закрывая дверь. Нет, не волнуйтесь, желания закрыть Узелкова в квартире у меня не было, тем более у него был свой комплект ключей. – Мы на поезде поедем? – спросил на лестничной клетке Бегемот, уже превратившийся в человека. – На трамвае. – хихикнул Коровьев. – Что-то вроде поезда, но не поезд. – я задумалась, ведь сама до сих пор не знала точно на чём мы едем. – А я на поезде в ссылку ездил. – как-то неожиданно беззаботно выдал Родион Романович, легко перепрыгнув через ступеньку. – А я в товарном поезде ездил вместе с углём. – решил продолжить цепочку странных фактов из своей биографии Остап. – А я не ездил на поезде. – с явной грустью в голосе отозвался Чацкий. – Вот сегодня и закроете гештальт. – сказала я, толкая подъездную дверь. Выйдя на улицу, я пожалела, что не надела никакой головной убор, солнце шпарило беспощадно и слепило глаза так, что даже дорогу не было видно. Так что, не придумав ничего лучше, я быстренько стащила шляпу Раскольникова и напялила её на себя. Родион Романович на это лишь фыркнул, стараясь идти по теневой части дороги. Чацкий, одежда которого успела слегка подсохнуть, сорвал какую-то душистую зелёную веточку сирени, пышащую летними красками, и начал слегка махать ею из стороны в сторону, воодушевлённо говоря что-то про прекрасные деньки лета. До вокзала, который в моём случае походил больше на какую-то коробку с карандашами, мы дошли достаточно быстро, миновав все светофоры. Но, от проблем такая удача не спасла. В помещении было прохладно и заметно темнее, так как окна располагались прямо под потолком, а двери, ведущие на перрон, находились на другом конце. По полу уныло ползло перекати-поле из сгустков дорожной пыли и пуха, которое ясно давало понять, что место это не пользуется особой популярностью. Нормальные люди в моём городе на этот вокзал даже не ходили и пользовались в редких случаях, да и то только приезжие, коих было совсем немного. Где-то в уголке, изнывая от жары и потому накрывшись газетой, спал охранник. Я зависла где-то между доской с расписанием и другими справочными материалами, пытаясь разобраться с какого пути ехать и до какой станции. Даже Лене написала по этому поводу. В это достаточно продолжительное время моих страданий, соседи по коммуналке совсем не унывали, да и в принципе особо не вмешивались, за исключением некоторых. Чацкий, решив взять на себя ношу помощника, вертелся у другой доски объявлений и поминутно выкрикивал вообще всю информацию, которую он там только мог прочитать, а вдруг мне пригодится. Германн от скуки уже шёл предлагать охраннику играть в карты, пока Коровьев с Бегемотом продумывали план, как бы сжечь тут всё. Раскольников на пару с Остапом, от нечего делать, гонялись за какой-то жирной крысой с топором. Но меня таким не удивишь, так что я просто продолжала искать нужное расписание. Спустя какое-то количество времени Александр Андреевич выкрикнул что-то очень похожее на то, что могло бы пригодиться. Так что в момент подскочив к нему, погрузив всё своё внимание к доске, я глазами начала искать нужную строчку. – Вот оно. – Чацкий с важным видом тыкнул в строку по середине. – Да, действительно оно. – ответила я, на всякий случай фотографируя. Сзади меня раздался грохот и я обернулась. Бендер и Раскольников, видимо, одержав поражение в погоне за крысой, врезались в стену, Бегемот и клетчатый уже во всю пытались зачем-то открутить плафон на люстре, а Германн, видимо, не добудившись охранника, тыкал в него той самой веткой сирени, дабы убедиться в живости спящего. Онегин раздосадованно глянул на меня, с недопониманием смотря на всю эту картину. Я вздохнула. – Через десять минут выезжаем! – единственное что крикнула я, жестом маня всех за собой. На перроне было жарко, не смотря на ветер, который там всё таки присутствовал. Пока Коровьев с Бегемотом пытались потащить лавочку на которой вальяжно развалится великий комбинатор и в уголочке Ленский писал стихи, а неподалёку Печорин без эмоционально курил, облокатившись об столб, я смотрела на подъежающий в дали поезд. Александр Андреевич, только завидев очертания, заинтересованно бросился к краю платформы, очень уж интересно было посмотреть на современные поезда, чуть не свалившись на рельса. Дёрнув его за рукав на несколько шагов назад, я сказала, указав на полустёрвшуюся линию возле края платформы: – За линию не заходить. – А что будет? – спросил Чацкий, глянув на выцветающую разметку краски. – Закончите как Анна Каренина. Тем временем поезд уже подошёл, двери неторопливо распахнулись перед нами, давая разглядеть небольшой кусочек вагона. Насколько я поняла, он представлял собой симбиоз бедного плацкарта и электрички дальнего следования. Гремучая смесь, но в такие города, как наш, только такие и ходят. Махнув рукой, мол, за мной, вся наша литературная коммуналка потянулась в относительно пустующий вагон. Там были как сидячие лавочки, так и деревянные полки без матрасов и перил. Были так же настежь открытые окошки, которые едва занавешивала тонкая занавесочка на резинке вместо перегородки, так ещё и закреплённая булавками. Около окна сидела старушка с сумочкой на колёсиках, которую она старательно прижимала к себе, словно её кто-то пытался украсть. Раскольников начал медленно наклоняться назад, теряя сознание, но его подхватил Ленский и с прискорбным видом потащил в сторону сидячего места. Вздохнув, и оглядев вагон ещё раз изучающим взглядом, я примостилась на лавочке около окошка, рядом со мной сели Чацкий Ленский, который как только мы зашли, продолжил сочинительство поэзии. Напротив меня, где уже сидела женщина лет сорока, устроились Германн, Коровьев и Бегемот, которые тут же достав карты, начали предлагать сыграть в дурака. Незнакомка не отказалась, так как поездка обещала быть скучной, но про себя я отметила, что зря она согласилась. Онегин, в желании спать во время пути, залез на верхнюю полку, отварачиваясь к стене и накрываясь своим пиджаком. Остап с Печориным последовали его примеру, быстро запрыгнув на соседнюю полку и наблюдали за всем с удобного угла для обзора. Насколько я могла отметить, в соседнем вагоне ехали то ли дембеля, то ли цыгане, так как других догадок касаемо шума у меня не было. Слышались крики, смех и звон бьющихся об пол бутылок. Не знаю точно, существовала ли в этом транспорте проводница, но её я не заметила и не нашла во время всей поездки. А жаль, ведь у меня появилось желание почувствовать весь спектр эмоций и выпить того самого поездного чая с привкусом металла от стаканов и по цене крыла от самолёта. Но, моим мечтам не суждено было сбыться, так что я, взяв несколько карандашей и скетчбук, решила просто спокойно порисовать пейзажи за окном. Рисовать их у меня получилось не очень, но я не отчаивалась. Где-то в, приблизительно, тот момент, когда за соседнем столом пошла уже пятая партия, а тузы из рукавов так и сыпались, внимание Остапа привлекла моя творческая деятельность. Спрыгнув на пол, он заинтересованно подошёл ко мне и, для приличия похвалив мои рисунки, выцыганил у меня несколько листов и карандаш. Последнее, что я слышала от великого комбинатора, было то, что он уходит на заработки. Но, зная то, как Бендер рисовал, я ждала его максимум с фингалом под глазом. – Шах и мат! – довольно протянул Германн, выкладывая на стол наколдованного клетчатым туза и самодовольно улыбаясь. – Выигрыш составит триста рублей, правильно же? – уточнил Фагот, припоминая пассажирке расценки данной партии. – Четыреста было! – воодушевлённо поправил Чацкий, который с недавнего момента наблюдал за игрой. – Четыреста. – кивнул Бегемот. Женщина, озадаченная и озлобленная начала рыться в своём кошельке, очередной раз ища нужную сумму. – Вот. – сухо сказала она, выкладывая на стол несколько купюр. – Нет, давайте теперь не в дурака, а в покер. Коровьев наклонился к Германну. – Вы умеете в покер? – Естественно. – кивнул военный инженер, тасуя карты. – На этот раз ставка пятьсот рублей. Чацкий, будьте добры, запишите. Александр Андреевич кивнул, чиркнув что-то на листочке. Хмыкнув, я переместила свой взгляд дальше по вагону. Старушка успела уже выйти на предыдущей станции, так что очередной раз воскресший Раскольников, сейчас просто сидел и созерцал пейзажи за окном. Онегин всё так же спал, а Печорин что-то записывал в дневнике, видимо, новую главу дорожных приключений. Вдруг, в дверях показалась фигура Остапа Бендера, без листков, на удивление не побитая и с карандашом, торчащем из кармана. Великий комбинатор счастливо подошёл ко мне, вручая пачку купюр по сто рублей. – Это как? – удивилась я, персчитывая деньги. Оказалась тысяча. – Я сказал, что рисую карикатуры, а сейчас, насколько я понял, это модно. – он победно усмехнулся, садясь на свободное место и складывая руки на затылке. – Сколько нам ещё ехать осталось? – Около полутра часов. – ответила я, учтиво глянув на часы.

***

По прошествии некоторого количества времени, при котором наши картёжники успели обанкротить попутчицу, а Раскольников чуть не покусился на жизнь какой-то старушки, что зашла на одной из остановок в глухом лесу (откуда она там только), мы добрались до пункта назначения. На самом деле, об этом месте мне стало всё понятно сразу после высадки на местный перрон. Часть платформы, как только я на неё вступила, с треском откололась и я едва не упала, но, балансируя на месте, где должна была быть ограничительная линия, я всё же удержалась на ногах. По этому, глядя на меня, все остальные выпрыгивали из вагона на предположительно более крепкую часть. Тихо выругавшись, так как теперь мои светлые кроссовки были в извести и песке, я подняла взгляд на свою малую дружину, вытряхивающуюся из вагона. Я даже усмехнулась, наблюдая за тем, как Остап с кряхтением и руганью разминал затёкшие позвонки. – Плацкарт – мощь, никогда не забудется. – хмыкнул он, одну руку уводя к лопатке и прокручиваясь корпусом до хруста в позвоночнике. – И не говорите. – поддержал Коровьев, чей взгляд выражал ну просто вселеннскую усталость. – А мне понравилось. – пожал плечами Григорий Александрович, закуривая. – Как такое вообще может понравиться? – удивился Бендер, разворачиваясь к офицеру. Я обратила внимание на достаточно спокойную реакцию людей из девятнадцатого века. – Вы хотя бы знаете, какого это, ехать в экипаже несколько суток? – воскликнул Печорин. – Карету трясёт как стиралку на отжиме, нормально сесть невозможно, про горизонтальное положение я вообще молчу, и с непонятно какими попутчиками плечом к плечу едешь. Фу. – он брезгливо махнул рукой. – Знаете, почему у меня в глазах были слёзы, когда я кричал «карету мне, карету»? – встрял Чацкий. – Не потому, что я разочаровался в Фамусовском обществе, а потому, что понимал что мне предстоит ехать обратно в этой чёртовой карете. – А извозчики какие бывают! – поддержал Онегин. – Пьяные – самые невыносимые: то его тошнит, то он бранится, то вообще собаку жалеет! Здесь же я его вообще ни разу не видел. – М-да... тяжёлый случай... – протянула я. Вдруг, на мой телефон, несмотря на плохую связь, пришло уведомление. Лена всё таки соизволила скинуть мне карты с маршрутом до санатория. Правда, качество картинки было такое, будто она сфотаграфировала контурные. – Во всяком случае – хорошо, что мы доехали. Сейчас нужно найти дорогу, ведущую к санаторию. Я огляделась по сторонам, вокруг был только густой лес, а точнее – лесополоса. Около развалившихся ступенек я заметила что-то отдалённо напоминающее тропинку. Именно по ней мы и двигались. Вокруг были заброшенные давно, и потому поросшие травой, поля, которые разграничивали массивные лесополосы. По тропинке, вдоль которой мы шли, проходил ЛЭП по маршруту которого, насколько я понимала, находилось то самое загадочное место. Шли мы долго, по картам ориентироваться становилось всё труднее, так как интернет начал пропадать всё чаще. Но, насколько я могла точно определить, оставалось только завернуть вправо, и пройти несколько метров через деревья. И вот, я, балансируя с сумкой и телефоном в руках, отодвигала махнатую сосновую ветку, как нашему взору открылось то, куда мы и держали путь. Здание, на первый взгляд, практически ни чем не отличалось от заброшенного, разве что окна были целы. Стены и штукатурка, которыми были когда-то отделаны эти самые кирпичные стены, трескались практически на глазах, вселяя мнение о том, что здание может рухнуть в любой момент. Двери санатория были открыты, и даже через них можно было разглядеть в конце коридора регестратуру. Над достаточно массивными дверьми гордо, но всего на двух гвоздях, висела огромная табличка, на которой было написано не менее огромными буквами «Санаторий имени Ленина». Сам же Владимир Ильич, а точнее его памятник, поросший лишайником, встречал нас уже на тропинке перед входом. – И вправду Тамань какая-то. – хмыкнул Печорин, изучающим взглядом смотря то на здание, то на Ленина. – И вправду глушь. – сказал Онегин, возвращая взгляд к лесополосе. – Мой дядя самых честных правил... – далее последовало несколько строчек, которые мы и так знаем. – Да ладно, привыкнем. – ободряюще усмехнулся Остап, присаживаясь на постомент рядом с Лениным с каким-то задумчивым выражением лица. Я, конечно, подозревала, что всё так и будет, но даже какая-то минутная грусть охватила меня. Это заметил Раскольников, и тут же подошёл ко мне. – Надежда, не расстраивайтесь. Хотите, я вам крысу дам? – пока я не успела переварить сказанные им слова, студент достал из кармана мёртвую жирную крысу и доброжелательно протянул её мне. – Родион Романович! – крикнула я, рефлекторно делая шаг назад. – Это откуда у вас? – Я на вокзале поймал. – он пожал плечами. – Уберите это! Сейчас же! – Куда? – Куда хотите. Немного отойдя от шока, я, продышавшись, повернулась к своим соседям, но старалась не сводить глаз со студента. – Ладно, идём на регистрацию. Надеюсь, что это не займёт много времени. – подхватив сумку, я уверенно зашагала по тропинке, не забыв поклониться Ленину, как меня в детстве учила бабушка. Пока мы шли, я настолько сильно увлеклась мыслью о дохлой крысе, что даже не заметила дверцу стойки регистрации, которая держалась буквально только на синей изоленте. Я так бы и впечаталась в это окошко, если бы не уставший кашель женщины, которая, видимо сидела здесь ещё до создания этого санатория. Хотя на вид ей было около пятидесяти. Она недовольно цокнула языком, отрываясь от просмотра «Великолепного века» на своём разбитом телефоне. Невольно отвлёкшись и пользуясь временем, пока эта не начала ничего спрашивать, я оглядела помещение. Не сказать бы, что вестибюль прибывал в очень плохом состоянии, но я скажу, так как привыкла говорить правду. Около трестнувшего окна на табуретках сидели две старушки, играющие в шахматы. Единственная причина, по которой Раскольников сейчас не доставал топор, была его обморочным состоянием, его опять с мрачным видом поддерживал Ленский, уже привыкший к этой рутине. С потолка сыпалась штукатурка, везде были сгустки паутины, покачивающиеся на ветру. В стороне я увидела достаточно много дверей, с надписями на каждой. Но, меня больше всего пугала лестница, полуразвалившиеся ступеньки которой внушали ужас с первого взгляда. – На регистрацию? – неприятным, скрипучим голосом спросила тётка за стойкой, щёлкнув ручкой. – Да. – коротко ответила я и молча вручила ей маленькую стопочку путёвок. Пока она заполняла все бумажки, Остап с Онегиным успели найти концертный зал с роялем, Коровьев и Бегемот покачались на люстре под потолком, а Чацкий, затоскавав по дому, начал по привычке читать монолог какому-то фикусу в углу. Раскольников, который неожиданно отошёл от обморока, резко вошёл в наполеоновскую фазу и, уж не знаю как и где, нашёл в каких-то закромах портрет Бонапарта. Стараясь не обращать внимание на то, что происходит сзади, я с улыбкой взяла штампы и, развернувшись к своим, громко покашляла, привлекая внимание. Прислужники сатаны виновато слезли с люстры, Александр Андреевич отстал от фикуса. Поманив всех за собой, мы начали подниматься по лестнице, что оказалось очень сложным и невыполнимым квестом. Я всё время спотыкалась, так и наровя упасть, но держалась до последнего. Пока мы поднимались, Чацкий, который каким-то образом оказался на вершине за несколько секунд, успел от скуки поездить по перилам, но, в очередной раз проезжая мимо великого комбинатора и едва не сбивая его с ног, получил паука за шиворот и с визгом свалился на пол, судорожно снимая пиджак. Погрозив Бендеру кулаком и дав ему подзатыльник, я уже открывала дверь в номер, с трудом проворачивая ржавые ключи. – Не харомы, но норм. – сказала я, оглядывая комнату. У окна стояла достаточно удобная кровать, рядом шкаф, стул и стол, сбоку тумбочка и табуретка. Ванная была одна на весь этаж, как и полагается в санаториях и находилась в самом отдалённом углу мрачного коридора. – Здесь буду спать я? – с улыбкой вопросил Остап. – Размечтались. Здесь буду спать я. – язвительно отрезав это наглое предположение, я толкнула дверь в комнату, которая находилась слева от окна. Нашему взору открылось тёмное помещение с одним окошком и нарами. – А здесь будете спать вы. – Я обвела взглядом свою литературную коммуналку. – Знаете, я кое что вспомнил. – загадочно протянул Печорин, о чём-то задумавшись. Все посмотрели на него в ожидании истории. – Знаете, когда я служил в действующем полку на Кавказе, у нас в казарме что-то такое было. – на этом он лирически оборвал повествование. – Знаете, я тоже что-то вспомнил. – сказал Раскольников, зайдя внутрь комнаты и проведя ладонью по одной из нар. – Когда меня на каторгу сослали... – на этом он остановился, видимо, чтобы мы сами додумали. Остап хмыкнул. – Вы не поверите, но у меня тоже есть история. – с этими словами он запрыгну на жёсткую поверхность верхней полки и сел по-турецки. – В Иванопуло, в том тесном пенале вместо комнаты, где мы спали на полу... В общем – не сильно лучше. Хотя, тут хоть кровати есть... – тут он бросил взгляд на стену, на которой висела картина с изображением поля. – Ну нет, я не могу жить в одной комнате с пейзажем! – воскликнул Бендер и, соскочив с нар, подошёл к Раскольникову и взяв портрет Наполеона, повесил его вместо ненавистного пейзажа. – Всё, теперь можно жить. – Так, ладно, позитивные вы мои люди. – я кинула сумку на свою кровать, растегнула её и достала полотенце, с важным видом возвращаясь к своим товарищам. – Короче, я сейчас пойду на всякие процедуры, кто хочет, в принципе может присоединиться. А так – меня не доставать, делайте что хотите, но при условии что это не закончится чьей-либо смертью и тому подобное. – я обвела всех взглядом. – Хотя нет, сделаем чуть лучше. Коровьев, Германн и Бегемот – вы второём приглядывайте друг за другом. Онегин приглядывает за Ленским, который, в свою очередь, за Чацким и Раскольниковым. А вы, товарищ Бендер, приглядывайте за Печориным, вы же, Григорий Александрович, в свою очередь – за товарищем Бендером. Всё, на этом и решили. Я развернулась и пошагала в сторону той же самой треклятой лестницы. Пока я спускалась вниз, то поняла, что где-то здесь есть и другая лестница, ну или лифт. Во всяком случае я не могу объяснить то, что спустившись на первый этаж я первым делом обнаружила Онегина и великого комбинатора, которые уверенно шагали в сторону концертного зала, по пути обсуждая местный рояль. Подумав, что тяга к музыке – это святое, я пошла узнавать организацию санатория. Пока я читала информацию на доске объявлений, сзади меня послышалось знакомое: – Надюша, привет! Не думала, что встречу тебя здесь. Обернувшись на голос, я чуть не взвыла от досады. Я увидела Авдотью Семёновну с журналом по ботанике в руках. Старушка с интересом наблюдала за моей реакцией. – Авдотья Семёновна, а вы как здесь... Но не успела я договорить, как она быстро затараторила, схватив меня за руку. – Ой, Надюш, я тут отдохнуть приехала. Очень здорово, что мы пересеклись. Я тебе тут всё расскажу, тут все наши бабушки с района. Кстати, я тут вычитала новый способ прополки корнеплода. – и тут Авдотью Семёновну понесло, у меня даже не осталось надежд на то, что я смогу отвязаться от её компании. – Авдотья Семёновна, – сказала я, на секунду прерывая поток мыслей пенсионерки. – а вы не знаете до сколько тут столовая работает? – С четырёх до пяти. – С четырёх утра до пяти вечера? – Нет, просто утра. Именно в этот момент я поняла, что всё таки подписала себе смертный приговор, а не путёвку в санаторий. Но, с горем пополам отвязавшись от старушки, я выскочила в какую-то дверь, захлопывая её за собой. Обернувшись в комнату, освещённую белым светом, что отражался от кремового кафеля, я поняла, что это ванны с минеральной водой. Раздевшись до купальника, который всё это время был у меня под одеждой, так как я знала, что санаторий находится на водах (каких – я не знаю точно и знать не особо хочу), я хотела было зайти в воду, как сзади меня послышалось частое хлопанье дверью. В комнату вместе с некоторыми постояльцами, у которых ванны были по расписанию, зашли Чацкий, Ленский и Раскольников. Видимо, единственные, кому было интересно куда я пойду. – А остальные где? – спросила я Чацкого, стоящего ближе всего ко мне. – Евгений и товарищ Бендер сейчас в концертном зале, с роялем мучаются, а остальные... – он озадаченно пожал плечами. – не знаю где, гуляют наверное... – он вдруг оживился. – Зато я знаю где судьи... Мне пришлось поспешно переключить его внимание на какую-то случайную старушку, и попросить рассказать монолог ей. Александр Андреевич убежал вещать новому слушателю. Раскольников с видом Наполеона с той самой картины, задумчиво сел у воды, о чём-то задумавшись. И только Ленский, спокойно сняв верхнюю одежду, аккуратно зашёл в воду. Его примеру последовала и я. В огромной ванне, у которой были слишком скользкие бортики, нужно было держаться за деревянные коробки, чтобы не переворачиваться на постоянно бурлящей воде. И если у меня это получалось нормально, то старушки, такое ощущение, играли в Бедную Лизу. Вдруг Чацкий, пару секунд посозерцая окружающую его обстановку, прыгнул в воду, плавая примерно со скоростью моторной лодки от бортика до бортика, продолжая при этом читать какой-то монолог. – Александр Андреевич, ну и зачем? – спросила я, балансируя с деревянным ящиком. – Весело. – с предыханием ответил он, ныряя. В общем и целом поплавав ещё чуток и чуть не утонув минимум несколько раз, мне стало скучновато, и я решила пойти куда-нибудь ещё. Правда, мест куда бы можно пойти, в этом санатории было не особо много. Разве что в лес, но я бы не рисковала: поговаривали, что там какая-то секта Испанской инквизиции обитает. В принципе, для меня это звучит более чем убедительно, хоть и своих сектантов мне хватало и во дворе. Авдотья Семёновна даже когда-то в неё входила, уж не знаю зачем. Ну, а если вернуться к делу, я оделась, и, выйдя из комнаты начала просто ходить по первому этажу в поисках чего-нибудь интересного. Мифический лифт, кстати говоря, я всё таки нашла, и даже попыталась съездить на нём на технический этаж, почему бы и нет. Но, оказалось, что технического этажа здесь нет, да и лифт, по всем канонам жизни, не работал. Возможно, именно это меня и спасло. А то выбираться из подземелья в мои планы не входило. В итоге, невольно наслушавшись рассказов от старушек о том, как кого-то там током на электрофорезе убило, я, подумав полежать в номере с книгой, направилась к лестнице. Моя малая дружина к тому моменту окончательно разбрелась, но я не думала, что кого-то действительно может убить что-то в санатории. Скорее надо было переживать за других постояльцев и мебель, которая здесь присутствовала в малом количестве. Двигаясь к разломанной лестнице, я проходила мимо концертного зала. Дверь была чуть приоткрыта, так что я решила заглянуть, тем более от туда слышались звуки фортепиано. Глянув в щель я не увидела ничего интересного, ну или хотя бы необычного для меня: посреди зала за роялем сидел Онегин и играл какую-то мелодию, в то время как Бендер выполнял роль перевертмейстера и, соответственно, переворачивал ноты. Правда, делал он это не всегда вовремя, так что Евгений просто кивал, когда нужно было перевернуть страницу. В самом же зале сидел местный охранник, где-то на последних рядах, а в первом ряду сидела спящая пенсионерка и даже во сне продолжала вязать варежки. Подумав, что даже если филармония находится слишком далеко от тебя, то лучик культуры всё равно найдёт тебя. Узелков бы оценил. Но, отбросив эти мысли на второй план, я вступила на лестницу, понимая, что мне предстоит долгий путь. В итоге, спотыкаясь и наклоняясь, практически до полной параллельности, к полу, я доползла до номера, правда, это расстояние ощущалось как путь до вершины Олимпа. Распахнув дверь, первое на что я обратила внимание, было какое-то слишком большое количество народа, пребывающего в относительно небольшом пространстве. Это были, в основном, пенсионерки, которые, рассевшись за столом и вдоль подоконника, играли в карты с Германном, Коровьевым и Бегемотом. Главные организаторы всего этого, насколько я поняла, имели с игры прибыль, хоть и железными монетками разного "калибра". Второе же, на что заметила, были карты парящие в воздухе, которые старушки почему-то не замечали, даже на моментах, когда кто-то из игры брал эти карты буквально из воздуха, тем самым выигрывая. Я с назидательным видом оперлась на косяк двери, ожидая, когда на меня хоть кто-то обратит внимание. Правда, ждать долго не пришлось, практически сразу с моим появлением имеющаяся часть моей малой дружины обернулась на меня, собираясь оправдываться. В наш последующий диалог пенсионерки не вклинивались, как потом оказалось – из-за проблем со слухом. Окинув взглядом целую скопившуюся монетницу, я начала: – Сегодня день предпринимателя что ли? Иначе я не понимаю, почему там на первом этаже Бендер и Онегин концерты дают, а вы тут клуб с азартными играми открываете... – Идею с картами организовал как раз таки товарищ Бендер. – пояснил Коровьев с лёгкой усмешкой. – Это у нас межсанаторный карточный турнир. – А почему не межпланетный и не шахматный? – удивилась я. – Здесь даже шахматных доск нету. – пояснил Германн. – А несколько колод карт у меня есть всегда. – в доказательстве своих слов он действительно вынул из кармана несколько новых колод. Я медленно моргнула, в желании сказать что-то вроде «Уберите это отсюда» в значении пенсионерок, ну или хотя бы спросить почему эти самые пенсионерки не удивляются летающим картам. Хотя, ответ на этот вопрос мне уже давно известен: кто был хоть раз в санатории – не удивляется больше ничему. Именно по этому, я, только для порядка запустила в картёжников ложкой для обуви и, сказав что-то про желательное завершением этой всей деятельности в ближайшее время, хотя бы до вечера, я всё таки решила почитать в уединении. Не придумав ничего лучше, я залезла в шкаф вместе с книгой и фонариком, в ожидании вечера.

***

Вечер наступил незаметно для меня, так как я тупо уснула в шкафу, а проснулась только из-за того, что буквально вывалилась из него. За окном к тому времени успели наступить летние сумерки, но в комнате по прежнему было светло как днём из-за горящей люстры. Когда я проснулась, ни летающих карт, ни пенсионерок уже не было, что не могло не радовать. Послав Чацкого искать остальных по всему периметру санатория, и спустя миллиард лет очутившись в прежнем составе, я пошла штурмовать якобы неработающую столовую. Правда, пустили меня туда со своей малой дружиной только потому, что я пообещала навести на всех порчу. Честно, я после вечернего сна была вообще не в состоянии делать что-то логичное, так что наводить порчу мне казалось заманчивой идеей. Ну, или выловить в лесу ту самую Испанскую инквизицию и натравить на кого-нибудь. Насколько я поняла, в меню здесь была только какая-то чернобыльская каша. Хотя, спасибо что вообще было что-то кроме воды из-под крана. В конечном итоге я, сев где-то у стены, задумчиво ковыряла непонятную субстанцию ложкой, пялясь в стену. Моё настроение заметил сидящий рядом Раскольников, и, немного подумав, сказал: – Надежда, хочу вам напомнить, что моё предложение с крысой всё ещё в силе. – закончив фразу, он с улыбкой, достал из кармана за хвост ту же самую крысу, что и днём. Сначала, задержав уже абсолютно равнодушный взгляд на мёртвой крысе и, от части, позавидовав ей, я глянула в окно на памятник Ленина, подумав, что как бы было хорошо быть куском гранита. Но окончательно меня добил разговор поварихи с посудомойщецей о том, что она выронила свою вставную челюсть в кашу и теперь не может её найти. – Кто найдёт вставную челюсть, тот будет хоронить крысу. – буднично заявила я, опустив взгляд в тарелку, на всякий случай ещё раз перемешав комочки. Остап, сидящий напротив меня, хмыкнул, и с интересом пошерудив ложкой по дну тарелки, уже через секунду держал в руках искомую вставную челюсть. Надо отметить, что была она сделана под бандита из девяностых, иначе объяснить наличие в ней стольких золотых зубов, я не могу. Уныло вздохнув, Бендер сказал голосом приговорённого к смерти: – Родион Романович, отдайте крысу, пожалуйста. Сейчас я пойду к охраннику, напьюсь, возьму лопату, и буду трупы закапывать. Взяв крысу за длинный хвост и едва не потянув её за собой по полу, великий комбинатор направился к двери, бормоча что-то про чтение отрывка о разговоре Гамлета с магильщикамм. Вдруг из-за стола встал Печорин. – Подождите, вместе пойдём. У меня и опыт есть в похоронном деле. – тут он глянул сначала на меня, а потом и на остальных. – Прошу прощения, но от трупа избавляться надо. И они ушли вместе с великим комбинатором, даже не сказав, когда вернутся. Что-ж, хоронить, так хоронить. Надеюсь, они это сделают не у памятника Ленина. Я снова опустила взгляд в тарелку, игнорируя удивлённые взгляды своей коммуналки. – Надежда, – робко и неуверенно подал голос Ленский. – Может не стоило их вдвоём отпускать? – на это заявление я махнула рукой, мол, с ними, в отличие от санатория, точно ничего не случится. Ленский ещё немного посмотрел на дверь, а после снова глянул на меня. – я могу эпитафию написать, если надо. – А я могу речь произнести! – воскликнул Чацкий. – У меня это хорошо получается. – Да, давайте крысу вообще рядом с царями закопаем! – саркастически усмехнулась я, переводя взгляд на Раскольникова. – Родион Романович, зачем вы эту несчастную крысу весь день с собой таскаете? – А вдруг пригодится. – ответил студент, пожав плечами. – Резонно. – кивнула я, подумав, что всё таки стоило бы вернуть челюсть поварихе. Но этим самым занятием на нагрузила слишком много болтающего Чацкого. – М-да... пожечь бы это место... как Москву в восемьсот двенадцатом... – мечтательно протянул Бегемот, смотря на обшарпанные стены и от скуки, пока я типо не вижу, замазывая щели кашей. – Надо было кремировать эту крысу. – едва заметно кивнул Коровьев, отодвигая тарелку и устало клядя голову на сложенные руки. Вернувшийся Чацкий уже что-то мастерил из ложек, Раскольников, только услышав что-то связанное с Наполеоновской войной начал неразборчиво что-то борматать, пока Ленский всё таки принялася за написание эпитафии для крысы на салфетке, решив её торжественно зачитать по прошествию сорока дней.

***

Остаток вечера прошёл уже более спокойно. Старушки успели разбрестись по номерам, так что они больше не могли попасться нам на глаза, с чем я и поздравила Раскольникова. Только у меня было ощущение, будто Авдотья Семёновна наблюдает за мной, высовываясь из-за угла. Хотя такое ощущение было присуще мне и в обычное время, практически всегда. Чего-чего, а странностей моей соседке хватало, и именно поэтому я сегодня не удивилась, когда вечером выглянув в окно, увидела её нарезающую круги вокруг памятника Ленина. Как раз таки в это время где-то вдоль ЛЭПа из леса потянулась странная компания в чёрных одеждах, освещающая себе тёмный путь светом факелов. Компания что-то напевала на языке, которого я не знала, может быть и хорошо. Коровьев, внимательно посмотрев на своего рода сектантов, о коих ходили местные легенды, сказал что это Испанская инквизиция, насколько бы странно это не звучало. Бегемот, в свою очередь, подтвердил догадки товарища. А Германн же просто понадеялся, что Испанской инквизиции по пути встретится Пиковая Дама и они наконец сожгут эту ведьму на костре. Но, уже полюбившаяся мне инквизиция ушла, оставив лишь, вытоптаную и выжженую по краям, дорожку ведущую всё дальше к ЛЭПу. Было уже порядка одиннадцати часов, и я выглянула в окно, услышав какие-то странные звуки с улицы. Звуки становились всё громче, и раздавались уже на пожарной площадке под окнами, где при желании мог совершить посадку вертолёт. Для себя эту конструкцию я объяснила тем, что при пожаре администрация будет спасать рояль через верхний этаж. Я всё ещё пыталась вглядеться в темноту, но ничего не было видно. Германн, сказав, что это, вероятно, Пиковая Дама объеденилась с Испанской инквизицией, спрятался в шкаф вместе с Раскольниковым, который тоже недолюбливал старую графиню. Но, когда я под заговор Коровьева распахнула окно, я наконец увидела то, чего не ожидала никак. Я увидела лошадиные копыта, а после, подняв, насколько это возможно, голову и остальную лошадь, хоть и не полностью. На этом моменте даже прислужники сатаны застыли в ступоре, остальные же просто молча наблюдали из угла комнаты. Ленский даже от удивления начал читать эпитафию для крысы. – Надежда, захоронение прошло успешно. – послышался голос Печорина, который, тут же наклонился к нам, стараясь держаться за седло чтобы не упасть. – Да, погребённого отпела Испанская инквизиция. – из темноты показался Остап, тоже свешивающийся с седла, руками для опоры держащийся за оконную раму. – Вы что, коня уцыганили? – громко вопросила я, даже не зная что сказать. От удивления я даже отпрянула от окна и перевела взгляд на офицера. – Опять? – Надежда, ну смотрите какой хороший конь! – восхищённо-жалобно протянул Печорин. – Может себе оставим? Узелков будет на нём в филармонию ездить, а вы в институт... – Я тоже на нём в филармонию ездить буду! – поддержал Бендер, сложив руки в умоляющем жесте, но тут же чуть не упав. Выдохнув, и под истерический смех прислужников сатаны, я угрожающе подошла к окну вплотную. – Значит так. – злобно начала я. – Сейчас вы едите туда, где взяли этого коня и оставляете там, после, вы возвращаетесь сюда. Когда вернётесь – убью обоих! – последнее я сказала, с силой захлопывая окно и плотно задёргивая шторы. Я озадаченно присела на табуретку, действительно задумавшись над тем, как Узелков с оркестром ехал бы по городу на лошади. – Пожечь бы это здание... а то чертовщина одна происходит. – попытался перевести тему Бегемот. Коровьев хмыкнул, перепрятав примус под кровать. – Надежда, – сказал он. – не переживайте, они же никого не убили, наверное... – Ладно, напомните мне утром, чтобы я их придушила. – с этими словами я встала и пошла готовиться ко сну. На всякий случай я тогда прочитала статью про традиции Испанской инквизиции. Что-то мне подсказывает, что скоро я буду с ними сотрудничать.