2. Роль для злодея

      А вы когда-нибудь впрыгивали в роль злодея? Ну такого, знаете, злого зла, которое хочет зла и делает в зле ангела. Лежит такой и похрюкивает: «Я зло! А-ха-ха-ха!»       М-да. Прикольный сюжет. Жизненный, главное. Но, кажется, был такой режиссёр, который говорил, что он не верит. Как там его звали?       Последнее, что она помнила, — это груда камней. Груда камней хоронит её — теперь уже, слава тому, который её бы, наверное, отправил жечь на костре, — навсегда. А потом она открыла глаза.       Ванда, на самом деле, с детства привыкла, что она, вроде как, не очень хорошая. Что хорошего может быть в сироте, сначала лишившейся родителей, потом родины, потом ставшей марионеткой в руках каких-то очередных людей, которые чего-то для себя хотели? Наверное, власти. Потом… Что там потом? Ах да, потом она решила примкнуть к героям. Героиня фигова. И, конечно, ничем хорошим для неё это не кончилось. Её тема — любить. И ещё — чтобы у неё забирали то и тех, кого она любила больше жизни.       Нет, нет, нет. Сколько можно ржавым гвоздём себе расковыривать одну и ту же рану! Даже реальностей себе насоздавала, чтобы потом их разрушить. Удалить всё к чёртовой матери. И снова потерять. Теперь ещё и детей. Круто. Молодец. Нечего сказать.       Каждое утро Ванды начиналось с того, что она лежала, глядя в потолок своей одинокой студии, судорожно сжимая виски. Ей казалось, что в её голове умещалась вселенная. И это, в свою очередь, попахивало безумием. Нет, не сводило с ума. Уже свело. Ведь иначе бы она не оказалась там, где оказалась.       Когда погиб Пьетро, казалось, последнее, что связывало её с этим миром, ушло. Он был всем. Брат. Он был тем, за что она держалась, чтобы не сползти в сумасшествие. Или кто-то там думает, что иллюзии, которые она умела создавать для других, чтобы побольнее ударить, кто-то думает, они её саму не сводили с ума? Да они ковыряли страшной рукой скрюченной карги, скреблись в дверь дома с покосившейся крышей, где она лежала, скукожившись и закрыв уши ладонями, чтобы не слышать. Ломились тесаком безумного смотрителя отеля. Но она держалась. Потому что ей было кого защищать. А теперь — не было.       А любить? Встретить кого-то, кому она сможет открыться? Разве мог существовать такой человек, который никогда не сделал бы ей больно? Разве только в её больной голове. Ну, Вижн таким и был.       «Ты моё воспоминание. Ты моя боль. Ты моя любовь».       Он таким и был. Просто потому, что он никогда не был человеком. Кто знает, может, он таким был, потому что его оживил тот самый камень, что дал ей силы? Кто знает, может, его вообще никогда не было?       Сколько можно.       Да лучше быть злым злом на зле. Чем жалкой. В пожалелку играть. Фу, мерзость. Как эта другая дура из параллельного мира, которая её «пожалеть» решила. Конечно, ей, дуре, откуда знать, что чувствовала Ванда. Эта дура хоть и «типа тоже она», но на самом деле… На самом деле, она понятия не имела, как Ванда жила и выживала всё это время.       У каждого из нас случаются моменты раздражения. Кто-то раздражается на соседского кота, кто-то — на людей в интернете. Ванда вот тоже раздражалась… А так как разговаривать было особо не с кем, кроме как с собственным отражением, то она и раздражалась — на отражение. А заодно вспоминала ту, другую, у которой и дом, и сад, и сыновья, и хрен её знает, что и кто ещё было. А у неё, настоящей Ванды, — ничего нет и не было. Ни-че-го. И это, сука, несправедливо.       Это раздражение тоже уже стало привычным ритуалом. Ванда чистила зубы перед зеркалом в ванной и представляла, как это делает та, другая. И ей хотелось разбить это зеркало. Ну или хотя бы плюнуть. Но это чёт совсем как-то по-детски.       Поэтому, вдоволь наговорившись с бесящим её отражением, Ванда готовила себе сэндвич с красной рыбой и салатом, заваривала чай с травами и просто сидела, глядя в пустоту.       Она не понимала поначалу, как и зачем очутилась здесь. В весьма уютных апартаментах.       Студия, где обитала Ванда, действительно была довольно большой. Особенно по парижским меркам. На аж 40 метрах просторной комнаты, разделённой книжным шкафом, умещалась и столовая, где Ванда обедала в одно своё красивое лицо, и её кабинет со столом, ноутбуком и кучей всяких склянок с сухоцветами, которыми она обставила этот стол.       За тем самым поделившим её пространство надвое шкафом ютилась кровать. Довольно просторная, которая вполне могла бы вместить двоих. Однако парой ей была только длинная объёмная подушка.       Сама студия была выполнена в весьма приглушённых, хотя и вовсе не мрачных тонах. А на стенах висела парочка картин с гербариями, которые Ванда тоже сама высушила.        В книжном шкафу ничего зловредного, как в её предыдущем доме, она не хранила. Так, романы и парочка сборников про лекарственные растения. А ещё разнообразные графические альбомы. Надо же было как-то коротать вечера. Стояли на этих полках и пустые альбомы. Однако наша ведьма не хочет об этом сейчас, я уже чувствую.       Для кого я вообще описываю её комнату? Для неё, конечно, для моей милой ведьмы. Чтобы ей было уютно в этом тексте. Ой, то есть, месте. А то ещё подумает, что она в какой-то голимой постановке.       На этом месте Ванда, кажется, улыбнулась бы, сморщила нос и покачала бы головой.       Так вот, студия, где Ванда снова нашла себя, не была огромной, однако довольно просторной, чтобы даже принять каких-то гостей. Впрочем, она никого к себе не звала. Сидела одна за довольно длинным обеденным столом, что располагался в гостиной, прямо перед окном в пол. И наблюдала. Наблюдала за своим соседом напротив. Так вышло, что им оказался один вредный бог.       Ванда не сразу даже это поняла. Однако удостоверившись, что это за персонаж, решила, что, наверное, они каким-то образом погибли и попали если не в ад, то в чистилище для злодеев-неудачников.       Чем занимался Локи, Ванда понятия не имела.       Что до неё самой, то каждое утро будних дней Ванда, раскачавшись и вдоволь наговорившись с бесящим отражением, собирала себя в кучу и топала на довольно однообразную, но не такую уж и плохую, если подумать, работу.       Французские кофейни — это что-то уютное, не забываем, и Ванде тоже было уютно там. Совсем как в ситкоме, который она однажды придумала и распространила на целый город. Ванда даже иногда задавалась вопросом, а не повторяется ли она в своём колдовстве. Однако, учитывая, что никаких бонусов в этой истории для себя Ванда не находила (кофе с разнообразными сиропами — не в счёт), она пришла к выводу, что этот мирок для неудачников — всё же вполне реальный. И начала в нём обживаться.       Посетители были разные. Одни бежали. Другие любили посидеть, неспешно растягивая чашку кофе и нежнейшую тарталетку с лимонным курдом и чуть подпаленной меренгой. Ванда тоже такие любила. Третьи хотели поболтать. Даже те, кто не только поболтать хотел, случались. Однако она отмахивалась от них. В её мире существовал только один мужчина. То есть андроид. То есть… Не существовал больше.       Однако всё же один кавалер сумел привлечь внимание Ванды. Встречи с ним казались ей лучшим, о чём может мечтать такая, как она, которая… Нет, она и мечтать-то даже не имела права. А может, и просто не умела.       В одно дождливое утро одному мальчику лет 7 очень нужно было выпить тёплого какао. Обязательно с маршмеллоу. Обязательно. Все мальчики, наверное, это любят. Но мальчики, которые прошли 19 курсов химиотерапии к своим 7 годам, ещё и ценят. И пьют они это какао так, будто это и не какао вовсе. А какой-то волшебный напиток. Вот выпьют — и сразу будут здоровыми. Так Филипп маме говорил. А она в это время давилась своим кофе, тоже вкусным, но уже давно, как и всё в этой жизни, потерявшим оттенки.       Ванда наблюдала за ними из-за барной стойки, сжимая салфетку и сердце заодно, в очередной раз проклиная себя за то, что все её чёртовы способности — про иллюзии. А какая иллюзия может быть у здоровья? Снятие симптомов?       Однако что-то она могла сделать.       — А вы пробовали вот это пирожное? Самое вкусное в нашей кофейне, гарантирую! — она уже стояла около столика с той самой лимонной тарталеткой на подносе, лукаво морща нос.       Мать попыталась отказаться, но Ванда настояла, что это «просто подарок». Филипп просиял, а на лице Жёди появилось что-то слабо напоминающее улыбку, и она даже не шёпотом, а только губами почти произнесла:       — Спасибо.       Ванда молчаливо моргнула ей в ответ.       Филипп, напротив, оказался разговорчивее, и, разделавшись с пирожным, спустя минут 5 сам подбежал к стойке Ванды, не успев дать матери даже себя задержать.       В руках у него был альбом с наклейками его любимых героев из комиксов, и он уверял Ванду, что та похожа, ну та-а-а-ак похожа на Алую ведьму, что…       Да-да, в этой реальности, где Ванда теперь проживала, Алая ведьма, впрочем, как и её сосед Локи, были не кем иным, как просто героями фильмов. Для всех окружающих. Никто и представить себе не мог (ну, если ни у кого нет воображения — ничего не поделаешь), что они могут быть вполне себе… Было и смешно, и грустно про это узнать.       — А у тебя такой диадемы точно нет? Точно?       — Простите его, дети в этом возрасте очень много болтают, — Жёди спохватилась и догнала сына.       — Я знаю, — улыбаясь, ответила Ванда, — мои тоже болтали много в этом возрасте.       — О, у вас кто, мальчики, девочки? — оживилась Жёди.       — У меня… — лицо Ванды вдруг изменилось, как будто она что-то вспомнила.       Тут же изменилось и лицо Жёди, как-то инстинктивно прижавшей в этот момент Филиппа поближе.       — Простите…       — Нет, нет, ничего, это вы меня простите, — опомнилась Ванда, словив на себе сочувствующий взгляд матери мальчика, больного, кажется, настолько, что ей бы, Ванде, помолчать «о своём»…       Однако Филипп снова заговорил про свои наклейки и героев, а в то утро посетителей почти не было, поэтому они втроём ещё долго сидели за столиком и рассматривали его альбом, то и дело переглядываясь.       Прощаясь, Ванда ненароком взяла руку Жёди в свои и почти умоляюще предложила:       — Вы заходите, у нас самое вкусное какао для любителя историй о супергероях. А ещё, если ты захочешь, — она обратилась уже к Филиппу, — мы можем порисовать вместе.       Жёди ответила, что непременно зайдут, у них же наконец ремиссия. Последние слова Ванду очень обнадёжили. И с тех пор она ждала своего важного клиента. Очень ждала.       Мальчишка с мамой и правда стали завсегдатаями кафе. Он по традиции брал какао с маршмеллоу. Мама — тот самый кофе без вкуса. Ванда — что-то новое с витрины, например, макаронс с карамелью, или что там ещё не пробовал её маленький посетитель?       Он с удовольствием уплетал угощение. А потом рассказывал сюжет очередного комикса про свою любимую героиню. Да-да, ту, которая так похожа на Ванду. Это заставляло её улыбаться. И делать для него наброски. Иногда — даже на обычных салфетках, которых в кафе было в избытке. Филипп всё бережно сохранял и уносил домой.       Через пару недель подобных встреч все трое, кажется, привыкли, что так оно и должно быть. Всем нравились эти утренние посиделки, когда кафе ещё не успевали наводнить шумные посетители. Особенно хорошо было на веранде, когда шёл дождь. Мама Филиппа смеялась, что этот невозможный ребёнок даже в такую погоду вытаскивает её из квартиры.       Они сидели на веранде и смотрели, как дождь смывает с мостовой пыль, стекает с карнизов, умывая цветы в горшках, стоявшие по периметру кафе. И им было хорошо.       Но, как всегда бывает, история получает продолжение. И продолжение явилось в виде одной девочки-подростка. Случилась она, эта девочка, когда Ванда осталась с Филиппом наедине. А вышло это вот как.       Его маме срочно позвонили из больницы, она поспешила скрыть настороженное выражение лица за улыбкой и засобиралась, торопя сына.       — Не хочу. Хочу ещё здесь побыть!       — Дорогой, нужно… — в её голосе была усталость и что-то совершенно вымученное.       Ванда сразу услышала.       — Эй, вам же тут недалеко? Давайте, он останется тут. Посетителей сегодня немного. Всё хорошо, я присмотрю, — Ванда сама не была уверена, что имеет право что-то такое предлагать, однако не смогла удержаться.       Жёди посмотрела на неё всё тем же вымученным взглядом. За этот месяц они успели если не подружиться, то наговориться точно, чтобы понимать, что Ванда вряд ли будет воровать её ребёнка.       «Да и кто будет воровать…» — за эти мысли Жёди сама себя ненавидела, хотя и привыкла быть честной с самой собой.       Ей нужно было отлучиться на какой-то час. Может, меньше. Что за это время может произойти?       Поцеловав Филиппа в лоб и поблагодарив Ванду, Жёди вышла из кафе. Таким образом, внутри остались лишь Филипп и Ванда. Кто ещё пойдёт на улицу в такой ливень!

***

      — Так, ну давай не затягивать повествование, — усмехнулся кудрявый бог.       Локи никогда не отличался терпением. И заунывная история про бедного мальчика, бедную официантку и, судя по всему, бедную девочку, начинала его раздражать.       Ванда поджала губы. Её в принципе редко кто слушал. Ну, был однажды человек, который… Только теперь его нет. Да и не человек это был. Сморщив снова ведьмовской нос, она съехидничала в ответ:       — Что ж, я тоже заставлю тебя ускорить повествование, когда начнёшь рассказывать о своей истории тяжёлого детства и непростых отношениях с братцем.       Вопреки ожиданиям Ванды, Локи хрюкнул, хотя внутри что-то и кольнуло. Задела, стерва, молодец. Впрочем, у него ведь и правда было тяжёлое детство! А то как же! Но это тоже усложняет сюжет.       — Итак, чтобы суммировать, что ты там рассказывала. Ты познакомилась с мальчиком, и они с матерью какое-то время за твой счёт завтракали в этом кафе для неудачников. И вот однажды ты, значит, вызвалась с пацаном посидеть. А потом к вашей странной, ой, то есть, тёплой компании, присоединилась не менее нездоровая, чем мальчик, девочка. И каким образом это образовало временную петлю? И какого чёрта, и как я в эту петлю вписываюсь?       — Ты же бог, должен сам всё знать, — скорчила гримасу Ванда.

***

      Филипп деловито отправился в сторону уборной. Ванда, кивнув, продолжила потягивать свой кофе. В кафе для неудачников, напомним, в то утро никого не было: за окнами хлестал дождь — все сидели по домам. Однако не все.       Колокольчик на двери в заведение забавно звякнул, и на пороге показалась невысокая фигурка девочки лет 13. Коротко стриженные рыжие волосы промокли насквозь, как и зелёный плащ цвета плюща. Она походила на вымокшую стрекозу и так же подрагивала, словно её сейчас сдует ветром.       Ванда подняла глаза и встретилась взглядом со своей незнакомкой. На мгновение замерла. А потом, будто вспомнив что-то, улыбнулась, как старой приятельнице, приглашая взглядом внутрь.       Очень скоро посетительница сидела за столиком и пила какао с маршмеллоу, рассказывая Ванде, почему она тут: родители высадили по пути на работу после процедур. Проблемы с сердцем. Даже операцию пришлось делать, но всё в прошлом. Теперь только терапия и проверки. Ну вот, они высадили прямо около дома. Думали, она домой пойдёт, а она решила погулять. Под дождём. Отличное решение, надо сказать.       — Тебе бы лучше простуду не хватать в таком состоянии, — нахмурившись, заметила Ванда.       Её собеседница насупилась в ответ:       — Угу, мама тоже всегда так ворчит.       — Она заботится, наверное, знаешь… — Ванда хотела сказать что-то про то, что взрослые иногда не умеют иначе выражать свою заботу, но тут к ней вернулся Филипп. К ним то есть.       — С кем это ты болтаешь? — мальчик вопросительно смотрел на конкурентку по поеданию маршмеллоу.       Во взгляде было что-то озорное и даже насмешливое.       Ванда как будто на секунду смешалась вопросу. Однако её новая знакомая поспешила на помощь.       — С призраком прошлого, конечно! А ты как думал? В такую погоду под дождём только призраки и шастают! Бу! — она состроила страшную рожицу.       Филиппу такой ответ понравился. Впрочем, он добился и имени незнакомки. Она попросила называть себя Элиз.       И, в общем-то, ничего такого тут бы и не было, подумаешь, Ванда провела утро с двумя детьми в кафе. Но с тех пор утро для Ванды стало повторяться. Причём именно утро.       Дни шли своим чередом. Посетители приходили и заказывали разнообразные, полные лишних калорий сладости. Вечера бывали скучными, но всё же разными. По крайней мере, Ванда находила, что способна читать разные книги из, впрочем, не такого и большого выбора книг на её полках. Да что там! Ванда даже в разные магазины ходила вечерами.       Но каждое утро, абсолютно каждое утро начиналось с того, что в её окна хлестал уже порядком надоевший дождь. Она собирала себя в кучу и тащила в кафе, повторяя, что, может, на этот раз они не придут. Но они приходили. Жёди и Филипп. Жёди неизменно надо было отойти по делам. Филипп неизменно оставался с Вандой. Причём Ванда не могла объяснить, почему продолжает предлагать это Жёди. А через некоторое время на пороге кафе неизменно показывалась та самая болезненного вида девочка.       И чем дальше, тем более Ванда начинала убеждаться в том, что это всё «неправильно». Особенно, учитывая, что помнила, каким взволнованным было лицо Жёди, когда она сообщала, что надо отойти…       Ванда строила себе теорию за теорией и никак не могла понять, почему попала в такую странную выборочную петлю. И главное, почему в другое время детей она не видела.       Продолжалось это до тех пор, как в один прекрасный вечер (а вечера, напомню, у Ванды были разные), она не заметила, как тот самый сосед по несчастью, неудавшийся злодей, мелковатый бог не заглянул в её кафе.       Ванда с усмешкой наблюдала за тем, как один посетитель ругался с девушкой, а Локи так сверлил его взглядом, будто это он эту ссору учинил. Ей в этот момент вспомнились и собственные мелкие проделки. То скатерть на гостя одним взглядом стащит, то подножку другому поставит мысленно. «А нечего…». «Нечего» в мировоззрении Ванды бывало разным. Особенно она не любила родителей, которые обижали собственных детей. Однажды один мерзкий тип, отчитывавший свою дочь при всех, чуть не получил вилкой в глаз. Ну, это уже светит на то, чтобы быть замеченной. Достаточно было подсыпать что-то в суп этого типа. Ничего, авось похудеет. Это, конечно, не изменит ничего, но…       Но проделки Локи, конечно, были легче и смешнее. Ванда ухмыльнулась, понимая, что сделал то, что сделал, он «для потехи». И не придала этому никакого значения. Только на следующий день инцидент повторился. А потом снова. И снова.       Решив, что нужно задать вопрос новой реальности, в которой она оказалась (прежде чем задавать вопрос собственной голове), Ванда в один из прекрасных повторявшихся вечеров вооружилась чашкой кофе и отправилась атаковать штаны Локи. В этом месте автор думает, что читатель тоже что-то там себе подумал, хотя это ещё даже и не намёк ни на что.

***

      — Что ж, — протянул Локи, — занятно. То есть началось всё с мини-петли. Потом она стала разрастаться. И постепенно затянула в чёрную дыру ещё и меня. Интересно, почему? Каков обоснуй?       На слове «обоснуй» Ванда хрюкнула, пожала плечами и предположила:       — Ну, может… Может, потому что мы из одной вселенной. А в эту попали… Да, ты помнишь, как ты попал в эту? И ещё: ты в курсе, что в этой — про нашу есть фильмы, в которых показана вся наша жизнь?       Локи поморщился. В его биографии было как минимум несколько происшествий, для которых он бы не желал зрителей. И это он не про геноцид в Нью-Йорке. Впрочем, то, что в этой реальности про его проделки люди смотрят кино, он давно тоже понял. Заметил, точнее. Не мог не заметить всяких идиотов со значками на рюкзаках и прочего. Только его, настоящего бога, никто не замечал. Странное дело — ни его, ни Ванду (хотя в отражении они оба видели всё те же лица, что были и в тех самых фильмах) — ни его, ни Ванду тут никто не узнавал. Ну, разве что…       — Эй, а ты говорила, что пацанёнок заметил твоё сходство с Алой ведьмой?       Она улыбнулась. Дети видят то, чего так не хотят замечать взрослые. Ну да. Общее место и распространённый приём в повествовании. Они ещё и мудрее многих взрослых должны оказаться. Дать им какой-то жизненный совет. Так ведь? Но хорошо ли это? Когда ребёнок вынужден становиться на позицию взрослого и давать ему жизненный совет?       Ладно, слишком ранний вопрос. Надо пока с другим разобраться.       — Да, он… Ну он не говорит никогда, что я это она. Филипп просто отмечал, что мы похожи, что я «могла сыграть её роль».       — Как здорово быть собой и получать за это деньги! — Локи не удержался, поднимая уголок губ.       — Да ты в ударе сегодня!       Он снова скорчил гримасу.       — Слушай, ну это всё круто. Но что нам делать со всей этой информацией? Магия? Но моя магия немножко не так работает. А твоя? Эй, может, это ты сама тут петель накрутила, а я и все эти больные и здоровые — просто попали случайно. Ну, как в том сериальчике?       Улыбка мгновенно пропала с лица Ванды. Она вспомнила ту, другую жизнь. Где у неё был муж. И сыновья. Дом, куда хотелось возвращаться. Руки, которые держали её. А теперь…       Но она знала, что тот, кто сидит перед ней, не особо силён в магии сочувствия, поэтому спокойно ответила:        — Нет. Я знаю, что делаю. Это — не я.       Локи пожал плечами, слегка улыбнувшись.        — Ну, тогда… Давай в библиотеку сходим. Изучим источники, как говорит моя дама-режиссёр.       — О! Ты ведь решил впрыгнуть в роль! Как же я забыла? И что ещё говорит дама-режиссёр? Локи из тебя вышел бы? Или играешь третьего стражника справа?       — Я играю… Не важно, — теперь Локи о чём-то задумался, — важно то, что когда мы играем роль, то должны изучить хорошо материал. Ну, так Жюли говорит. Может, нам надо изучить получше то, что пишут про нас в этом мире. Какую роль мы играем для этого мира?       — А тебе не кажется, что для таких целей есть такая волшебная вещь… Интернет!       — Не я один сегодня в ударе. Только обычно в библиотеках есть всякие потайные двери, ну, ты, думаю, в курсе.       — В курсе, в курсе. Ладно, завтра сходим в библиотеку. Я одну тут присмотрела. Выглядит достаточно загадочно. Там даже работает противная тётка. Может, моя коллега.       Локи, снова ухмыльнулся, допивая травяной чай. Вскоре они распрощались, и он довольно неспешно зашагал в сторону своей халупы.       Взобравшись на третий этаж по винтовой лестнице, ощущая, что порядком устал, Локи отправился в душ, чтобы смыть с себя пыль дня. Выбравшись на сушу, он привычным движением стёр пар с запотевшего зеркала и всмотрелся в отражение.       Как там Жюли говорила? Изучить того, кого играешь. Понять его. Чтобы, оставаясь собой, играть роль. «Впрыгнуть в персонажа». А что, если персонаж — это и есть ты?       — Ну что ж, давай, рассказывай! — Локи обратился к тому, что смотрел на него из зеркала.       Уставший, с мокрыми волосами и потухшими глазами мужик. Слегка небритый ещё. Но в целом симпатичный. Локи ухмыльнулся.       — Я Локи Лафейсон. Бог обмана. Это — моя суть. Я изворотлив. Мне нельзя верить. Я… Я сирота, которую ради эксперимента взял в свой дом Один бог (игра слов, ага), привыкший делать всё только для себя. У меня была приёмная мать, которая любила меня. И брат, который тоже меня любил. Но для первой я стал причиной смерти. А второго предал. Много раз. Наверное, он даже говорить бы со мной не захотел, если бы я пришёл. Он слишком честолюбив, слишком правильный он, чтобы… Я устроил резню на Земле. Я стольких убил. Просто потому, что хотел доказать папочке, что я тоже что-то могу. Я пытался. Хотел спасти наш народ. Но в итоге — сам стал причиной разрушения моей цивилизации. И всё — из жадности. Какой чёрт дёрнул меня взять Тессеракт с собой? — Локи впился руками в волосы, зажмурив глаза. — На этом можно было и сдохнуть. Так я и сдох. Но вселенная бесконечна. И вариантов меня немало. Один из них — попал к хранителям времени. Так я встретил ещё одну версию себя. То есть Сильвию. И полюбил. Сильвию. То есть — себя. Просто она была другой. Она была… Но и она меня обманула. А чего я ждал? От «Локи»? Идиот. И вот я здесь. Болтаюсь, как… Опять влез в какую-то чушь. Впрочем, это забавная чушь. Я только смысла её понять не могу. Но кто знает, может, её фишка в бессмысленности? — На эти словах Локи решил, что устал от самобичевания, а ещё, что потенциальный зритель должен был устать от этого монолога, и отправился спать.       Боги, говорят, вездесущи. Но даже им надо отдыхать.       Когда Локи вглядывался уже в третий сон, Ванда всё ещё сидела на кухне своей кофейни. Она тоже болтала с интересным персонажем, смотревшим на неё из зеркала. С грустными глазами, медными локонами и едва заметной печальной улыбкой.       — Похожа на неё, говорит. Слышала? Я на тебя похожа. А на что похожа ты? Или я? Да уж, видел бы меня кто-то сейчас — точно бы решил, что я чокнулась в край. Давай, как там этот божок говорил? Вживёмся в роль. Вспомним, кто мы есть, — Ванда набрала воздуха в лёгкие, готовясь к монологу, — я Ванда Максимофф, алая ведьма. Ведьма. Я была ребёнком, у которого, не спрашивая, отнимали его семью по крупицам. Мы с братом сначала оказались без родителей. Потом… Стали экспериментами в руках тех, кто хотел слишком много власти. Мы не знали, где добро, где зло. Мы просто выживали, как выживают те, кто привык, что их травят, словно крыс, мешающих вечно жить другим. А потом в нашу жизнь пришли герои. И мы почему-то решили, что тоже можем ими стать. Так я потеряла Пьетро. Зато он спас ещё одного маленького мальчика. Наподобие того, что ходит теперь ко мне пить какао. А потом я познакомилась с Вижном. Человеком, нет… Искусственным интеллектом, который был человечнее многих. Но его тоже отняли у меня. Чёртов камень. Те, кто убеждён, что их путь — единственный, забывают, что на нём стираются понятия о добре и зле. Но не только понятия. Люди тоже стираются. Но ведь какое дело до тех, кто не является для тебя «героем первой линии», тех, кто «на периферии твоего зрения», так ведь, Танос? Забавно. Я презирала тебя. Но сама сделала ничуть не лучше. Ну, ты вселенные стирал. А я всего лишь стёрла память жителям одного незначительного города. Устроила себе микрокосмос. Уютную маленькую жизнь, где я могла быть счастлива. Но я стёрла и это. А потом наконец превратилась в то, чем всегда и была. Ведьму хаоса. Пошла дальше разрушать чужие дома. Чуть не отняла детей у женщины, похожей на меня. И в конце концов — решила, что путь саморазрушения — мой. Но остаётся один вопрос. Зачем я здесь? Какого чёрта я тут делаю? — Ванда улыбнулась. Хмыкнула отражению. Стрелка часов давно перевалила за полночь. И она побрела по пустынным улочкам с немного наклоняющимся тротуаром — в сторону своей студии. Заходя в дом, Ванда невольно бросила взгляд на окна комнаты, где жил Локи, а потом скрылась в своём убежище, чтобы хотя бы ночью избавиться от мыслей. Иногда не думать бывает целительно.