Глава 12. И снова сопли, и снова слюни

Сакура пнула друга по ноге, что улеглась поперек ее спального места. Наруто всхрапнул, рассеянно завертел глазами и пододвинулся. И пока куноичи укладывалась обратно, он что-то невнятно пробурчал, а после тихие похрапывания продолжились. “Устал бедняга”, — зло подумала она, кутаясь в одеяло, — “весь день Хинату развлекал”. В последнее время ночи стали холоднее. Сакура чихнула, подгибая под себя ноги, провела большим пальцем по своду стопы и нервно хихикнула. Сюда бы отопления. Сон никак не хотел приходить, она уже ворочалась, как могла, чувствуя себя достаточно уставшей, но голова всë не хотела отключаться. В конечном итоге она осталась просто лежать в своих мыслях, прикрыв глаза, когда почувствовала что-то холодное и мокрое на своём лице. “Если это Наруто во сне полез целоваться — я убью его”. Сакура открыла глаза, натыкаясь на большую собачью морду мопса. Его зловонное дыхание опаляло её лицо, а острые зубки были так близко к носу, что вот-вот могли откусить. Длинная капля слюны тянулась прямиком от нижней черной губы и почти достигала её постели. А нет... достигала. Сакура шмыгнула носом, смотря на расползающееся тёмное пятно на спальном мешке. — Паккун, — она старалась сохранять голос тихим, не желая будить остальных шиноби. Особенно того, на чьём лице устроилась собака. Хотя мужчина и так уже несколько секунд не подавал признаков жизни. — Ты что здесь делаешь? Мопс облизнулся, пуская новую опасную ниточку слюны. — Двигайся, — он завозился, цокая коготками по полу, пока пытался слезть с шиноби. — Мне тут проплатили, чтобы я тебя погрел. Я конечно не грелка, но за банку корма можно и потерпеть. Паккун обошёл девушку по кругу и остановился напротив груди, недовольно посматривая на ирьенина. Кажется, ему откровенно надоедало вести разговор с человеком. И, кажется, кто-то только что подумал, что она тупая и заторможенная, но вежливо решил промолчать. Или банка корма ещё не до конца переварилась? — Если тебя послал Какаши, — а кто ещё? Сакура, у тебя так много вариантов? — то можешь идти. Я не принимаю его... мм... извинения? — Как знаешь, — Паккун задрал заднюю лапу и почесал за ухом, демонстрируя собачьи гениталии. Сакура скривилась, думая, что именно этого зрелища ей не хватало перед сном. Запах пасти всё ещё ощущался в носу, видимо, осев на мелких волосках. — Я бы согласился. Ночь сегодня холодная. — Просто иди, — она устало прикрыла глаза. Выждала несколько секунд, за которые звук собачьего дыхания не прекратился, а после вновь посмотрела на мопса. Правда, тот уже успел подойти поближе и устроиться на ту часть спальника, где не было Сакуры. — И что ты делаешь? — Выполняю свою часть уговора. За что заплачено, за то заплачено, — он положил голову на лапки, его большая сморщенная голова окончательно погрязла в собственных складка, так что и глазные щели нельзя определить. Их общение окончилось тишиной. Долгие минуты Сакура пролежала в темноте, прикусывая губу и думая так сильно, что сон просто испугался и сбежал от неё, оставляя одну усталость и головную боль. Наконец она устала напрягаться, вздохнув громче, чем хотелось, девушка достала руку из спальника и лениво погладила Паккуна по голове, ощущая короткую жёсткую шерсть. — Как он? — секундная слабость. Привычка волноваться о людях, что были важны. Даже если... они прогоняли её. Паккун дёрнул головой, прерывая поглаживания. Сакура замерла, пряча руку подальше от холода и не засыпая, словно ответ и правда был для неё так важен. — Воняет, — и кто бы знал, что это значит на собачьем лексиконе.

***

Какаши спланировал на землю так, что ни одна ветка не шелохнулась. Тренирующиеся рядом чунины с восхищением глядели на главу деревни, позабыв об упражнениях, пока учитель их не окликнул. Всё выглядело достаточно мирно. Вечер подступал незаметно, небо пока светлело, но вот-вот день мог смениться сумерками, а там и до ночи было недалеко. Как в дешевых рекламах, дети бегали по площадке, кричали. Счастье, как по картинке из книжки. Конечно, если не считать летящих повсюду сюрикенов. Идиллия. — Йо, — Гай во всю тренировался, отжимаясь на руках, пока коляска опасно качалась у него над головой, привязанная к ногам. Какаши с сомнением посмотрел на эту конструкцию, мысленно готовясь подстраховать друга в случае чего. Но Майто встретил его громким приветствием, перевернувшись в воздухе с такой ловкостью, которой могли позавидовать люди с работающими ногами. От столкновения колес с землей коляска протяжно заскрипела, вокруг поднялась пыль, оседающая на одеждах шиноби. И когда Какаши наконец-то увидел глаза друга, горящие небывалым энтузиазмом, он вдруг пожалел, что вообще решился прийти к нему. Но по насмешке всех существующих Богов, Гай был единственным другом, у которого была жена. А значит удачный опыт в общении с женщинами. А этого Какаши сейчас позарез не хватало. — Как хорошо, что ты обратился именно ко мне! Мой вечный соперник и друг! — Гай как-то умудрился дотянуться до шеи мужчины, хватая того в сгиб локтя и приближая к себе, как закадычного товарища. От этого голос шиноби только сильнее бил по перепонкам, но Какаши сегодня был удивительно терпелив. — Женщины и огонь юности всегда шли вместе! И я поделюсь с тобой азами, которых ты был лишён! Мы почти что откроем в тебе новые врата! — Ура, — протянул Хатаке без инициативы, выворачиваясь из хватки, ступая рядом с резвой коляской. Гаю почему-то понадобилось наворачивать круги по полигону, выкрикивая так, что дети снова начали отвлекаться. Какаши вновь задумался, а точно ли он делает верное решение? Но когда стыда становилось слишком много, он припоминал отстраненное лицо Сакуры, не желавшей разговаривать с ним ни на йоту после того случая в кабинете, и внутри все замирало. А тело послушно следовало за коляской. Что же, если он смог выдержать три дня игнорирования от бывшей ученицы, то пару часов позора ему определенно по плечу. — Смотри, друг мой! Когда говоришь с девушкой, ты не должен заглушать пламя своего сердца! — голос Гая звучал, казалось, через весь полигон. На лице Какаши застыло беспомощное выражение, но просить друга быть тише просто бесполезно. — Ты должен кричать о своих чувствах так, чтобы твои слова достигали её из любой части Конохи! — А если без криков? — Гай искренне нахмурился, раздумывая, пока Какаши рвал травинку рядом с собой. Погода стояла приятная, ленная, а небольшой перерыв в работе как раз позволял душе и телу отдохнуть. До миссии с Сакурой остались считанные дни, а их общением... кхм... тут проще было нарисовать картинку с черепом, чем что-то объяснять. Но самое ужасное, что с её переездом в квартиру, возможности пересечься с ней не осталось вовсе. Они либо чудовищным образом не пересекались, либо девушка поняла его слова слишком буквально и до сих пор уходит, не оглядываясь. Конечно, он мог вызвать её к себе в кабинет, пользуясь последними возможностями должности, но их диалоги в кабинете, почему-то, в последнее время были совершенно неудачными. Казалось, ещё один такой разговор, и деревню придётся восстанавливать заново. — Если твоя душа не кричит, значит ты недостаточно искренен! — Какаши мог бы с этим поспорить, но он сам обратился к другу за советом. Так что... кричать? Почему-то в голове сразу возник образ, как он подходит к Сакуре со спины и начинает кричать, а она с испугу применяет на нём один из своих ударов. А после, когда он уже лежит на земле и хрипит, она добавляет ещё один, уже осознанно и целенаправленно. Под рёбрами фантомно заболело. Эх, даже от одной фантазии уже нелегко. — Звучит больно, — искренне проговорил он, вздрагивая. — Именно! Сдерживать в себе больно! Выпусти это из себя! Выпусти! — Гай хлопнул друга по спине, куда доставал, и завопил во всё горло. — Момо, я люблю тебя! Ты пламя моей жизни! А ты! — Я?— взгляд Хокаге упал на тренирующихся детей и в особенности на учителя, с которым их вниманием пересеклось. Стало неловко. У него возникла стойкая уверенность что завтра все только и будут обсуждать, как глава деревни орал на полигоне про любовь. Но Гай кивал, вновь почему-то ударяя его по спине, будто бы избиения могли хоть кого-то ободрить. И Какаши решился. — Момо! Ты пламя моей жизни! — Нет-нет, не Момо! Сакура! Момо моя сила юности! — Но твоя Момо вполне неплоха, — Какаши в задумчивости почесал подбородок, насмешливо смотря на волнение друга. Лицо Гая покрылось небольшими красными пятнами, а после тот рассмеялся, запрокинув назад голову. — Эй, вечный соперник, ты опоздал! Это состязание тебе уже не победить! Наши клятвы скреплены Богами! Ты должен кричать, что любишь её! Любишь Сакуру! — Что? — Какаши побледнел, смотря на друга не моргая. Кажется, ему стало дурно. — Любовь? Нет, ты не понял. Мы не в отношениях, я просто хотел извиниться перед ней. Это все просто слухи, я же говорил... — Ха-ха, я вижу, твоё пламя юности в смятении! Я тоже был таким! — Гай замахнулся для хлопка, Какаши ловко сделал пару шагов в сторону, складывая руки в карманы. — Правда, я никогда не заводил отношения с бывшими учениками, упаси Боже! Но когда Момо проявила ко мне внимание, я был так же смущëн, как и ты! Я был новичком, неумехой! Но ради неё я был готов учится быть смелым! А теперь кричи, друг мой! “Какая ерунда, надо было идти к Эбису.” Какаши набрал в легкие воздух, смотря строго перед собой на пустое поле, оставляя ненужных зрителей где-то на периферии. И крикнул, негромко, так, словно бы окликая кого-то: “Сакура!” — Больше огня! Ты зажимаешь свое пламя в груди! — Гай ударил себя в грудь несколько раз, говоря с большой экспрессией. — Момо! — Сакура! — Момо! Отлично, а теперь кричи, чтобы ты хотел ей сказать, — мужчина пригнулся немного вперед, смотря в ту же неизведанную точку, куда и Хатаке. — Скажи, что она твоё пламя! Какаши задумался, пока набирал воздух. Он вспомнил её выражение лица, такое раздражëнное, когда он шутит. Или раскрасневшееся, если шутка оказалась удачная. — Сакура, у тебя большой лоб! — он помялся, слыша, как глупо это прозвучало, и торопливо добавил. — И глаза зеленые! — Отлично, мой друг! Ты на верном пути! А ещё? Перед глазами мужчины встала их встреча в кабинете сразу после пожара, как она искала его тепла. А он отослал её. Трепетание её чакры, стук её шагов, дыхание, которое звучало иначе. — Ты громко ходишь! У тебя сильные руки! — Да, хорошо! Сильные руки — это хорошо! — Гай оживился, проезжая вперёд на коляске, вставая прямо перед Хатаке. — Сильные руки — это признак хорошего бойца! Боец. Столько раз Сакура была близка к тому, чтобы избить его. И столько раз останавливалась под неведомым ему причинам. Какаши видел, сколько тумаков получал Наруто до сих пор и недоумевал, разве его статус бывшего сенсея так хорошо спасает его от побоев? Не то что бы ему хотелось, чтобы его били. Но ирьенин смотрелась такой решительной, когда шла на него, и такой ранимой, когда опускала руки и отворачивалась. Какаши набрал воздух, собираясь крикнуть, какая она хороший работник, но слова осели на языке, так и не вылетив. В груди все сжалось в странном ощущение. Ему надо найти её. Найти сейчас, пока он ещё чувствует это, нечто странное, почти интуитивное. — Мне нужно найти её, — бросил он на прощание, исчезая, оставляя Гая, что довольно кричал про силу дружбы и юности. Он почувствовал сразу. Ощутив чакру Сакуры столько раз на себе, было несложно отличить её от остальных. Какаши спланировал на землю в небольшой промежуток между домами, высматривая знакомую фигуру, и совсем скоро у него получилось. Это было так странно. Он уже видел её с того момента в кабинете, и всё же время как будто замерло для него. Какаши видел, как её силуэт шëл по улице, постепенно удалялась. Эти розовые волосы, прямая худая спина, ноги, загорелые, обтянутые короткими лосинами. Невооруженным взглядом было ясно видно — она идёт по делам, на её локте висит продуктовая сумка, а одежда подобрана с акцентом на удобство. И всё же она выделялась. Для него. Непроизвольно, тело мужчины сделало шаг, второй, он рассеянно посмотрел на свои ноги, но тело не хотело, да и не умело врать. Какаши шагнул вновь и вдруг сорвался на бег, чувствуя, как с каждым преодолимым метром в нём расцветает что-то новое, облегчëнное. Что-то иное той пустоте, страданиям и вине, что обычно плелись и клубились в душе. А ещё ему стало страшно тем особым, оцепеняющим страхом, который до иступления хочется ощутить. — Сакура! — крик сорвался с губ раньше, чем мозг вообще понял происходящее. Часть прохожих обернулись на него, а Сакура... Её розовый хвостик качнулся, поза стала более недовольной, казалось, даже плечи дëрнулись, но она остановилась, оборачиваясь. — Какаши-сен... — девушка запнулась, чуть растерянно, резко обрывая себя, а после ее голос продолжил более хриплым, — ... Какаши. Сердце забилось. Чёрт возьми, разве всегда было так просто? Эмоции переполняли его, выливаясь за края, и хотелось кричать. Впервые в жизни, мужчина понял своего боевого друга — говорить тихо с таким пламенем было попросту невозможно. — Ч.что делаешь? — он запнулся, быстро осматривая её, скользя глазами с особой живостью, понимая, что рад встречи, как собака. Только хвостиком вилять не начал. И вокруг были зрители, толпы зевак, наблюдающие за ними с любопытством. Это было неловко, собственная пылкая радость казалась чем-то непривычным, даже пугающим, но когда он смотрел в её зеленые глаза, это всё почему-то отступало. Видимо, мозг окончательно и бесповоротно расплавился. — Хожу за продуктами, — произнесла она таким голосом, словно хотела закончить всё общением разом. Но тело еë стояло здесь, не уходя, продолжая смотреть на него с холодом. Она злилась, она скучала. Она стояла здесь и смотрела на бывшего сенсея, чья оживленность вызывала недоумение и интерес. — А, понятно, — он сглотнул, чувствуя сердцебиение где-то в висках. Руки, большие и неловкие, казались нелепыми, едва ли послушными телу. Какаши вдруг спохватился, протягивая их к её пакету. — Давай, помогу. Не надо тебе такое таскать. — Что? Они оба замерли. Сакура в удивление. Какаши — в осознание произнесëнного. Ну да, конечно, помоги донести продукты одной из самых сильных куноичи деревни. Ты разве забыл, как она при тебе с лёгкостью таскала шкаф? И всё же он взял пакет, не ощущая в нём никакого большого веса, и неловкость внутри подскочила до критического уровня. Он сглотнул, опуская взгляд вниз, в разворот пакета, и покраснел, замечая яркую надпись “прокладки”. Чёрт, чёрт, чёрт. — Какаши, с вами всё хорошо? — Д-да, Сакура. А у тебя? — Знаете, я наверное пойду, — она решительно забрала пакет, хватаясь за него столь сильно, что могла бы порвать. И у Какаши хватило мозгов, чтобы разжать хватку, позволяя бывшей ученице ускользнуть, бросая напоследок на него короткие нечитаемые взгляды. Мужчина сглотнул, отчетливо чувствуя, как густая слюна прокатывается по горлу и стекает вниз, оставляя после удушающее чувство. Его в груди сейчас было так много, словно запертый в нём ящик Пандоры открыли резвою рукой, не смотря на таблички с предупреждениями. Отойдя в сторону от любопытных глаз, он написал короткое послание тому единственному человеку, который шёл у него вторым в списке знаний женщине — Эбису, с коротким текстом: “Женщина злится, что делать?” Ждать здесь не было никакого терпения, и он переместился, думая, что завтра у жителей деревни будет очень много поводов для сплетен с его именем.

***

Какаши провозился до позднего вечера. Признаться, стоя перед чужой квартирой, тот немного трусил. Разумная часть подсказывала, что он и так сегодня наворотил дел и, по-хорошему, с девушкой вполне можно было бы поговорить уже на задании. Но до него было ещё три дня, и терпеть столько ему совершенно не хотелось. Прочитав ещё раз листок от Эбису, где четко стояли пункты с “Извиниться, цветы, конфеты, секс”, он скривился и убрал ее в нагрудный карман, решительно стуча в дверь. Надо же. Впервый в раз жизни пришёл к девушке по такому поводу, и впервые пришел к Сакуре через дверь. Удивительный сегодня день. Девушка открыла не сразу. Он успел немного заскучать, раздумывая, стоит ли доставать любимую книжку, пока замок наконец-то не щëлкнул, ослепляя светом из коридора. — Какаши? — девушка облокотилась плечом на стену, упираясь сгибом стопы в коленку, наподобие цапли. В руках куноичи было недоеденное яблоко, а белая, местами испачканая в жирных пятнах футболка торчала на острых сосках с тёмными просвечивающими ореолами. На макушке виднелись короткие волоски из пучка, которые та заколола крабиком. В общем весь образ Сакуры показывал, что ждать она никого не собиралась. Ни соседей, ни любовника, ни главу деревни. У Какаши прошла кривая улыбка, затаëнная за тёмной материей маски, пока глаза нервно бегали по приглушëнному коридору. Зеленые глаза напротив казались слишком безликими, уставшими настолько, что становилось жарко от стыда. Господи, что же он делает на старости лет? — Йо, — шиноби приветливо махнул рукой, сощуриваясь, — а я тут мимо проходил. Лицо Сакуры не изменилось ни на йоту, оставаясь на границе «иди куда шёл» и «если не знаешь куда идти, я могу тебя послать». Какаши сглотнул, хватаясь за тяжёлую артиллерию. Выставив вперед руку, он потряс рядом с лицом картонной коробкой со сладким названием «заварная» и длинным стеблем розы, протянутым вдоль всей упаковки. — Пирожных? — Сакура откусила от яблока большой кусок, нарушая повисшую тишину громким хрустом, пачкая рот прозрачными каплями. — Нефапуть про фтеты, — послышалось из слепой зоны за дверью, вынуждая девушку отстраниться от стены и выглянуть в общую зону, замечая Паккуна с букетом хризантем в зубах. Пес, заметив девушку, недовольно выплунул цветы на пол, оставляя на упаковочной бумаге дырки и темные пятна слюны, после исчезая с тихим хлопком. — Так, — мужчина неловко почесал шею, — я пройду? Поставишь чай? Ну и вазу какую-нибудь было бы неплохо. — Нет, — она вновь нырнула в тепло квартиры, расправляя плечи, отчего футболка еще больше натянулась на груди, но еë это словно не беспокоило. В отличие от Хатаке. — Я устала и не хочу принимать гостей. И вы не можете завалиться ко мне с пирожными как ни в чём не бывало. Мужчина подобрался, ловя зелёные глаза смело и прямолинейно, впервые за встречу. И вопреки льду, покрывающему органы тонкой коркой, лицо Хатаке не выражало ровным счетом ничего. Этакий эталон нерушимости с показной расслабленностью в линиях плеч. На миг девушка закатила глаза, перебирая продрогшими ногами, и что-то лёгкое, похожее на надежду проскользнуло в его душе. — А... если мне плохо? — Какаши не верил, что говорит это ртом. Прямо здесь и сейчас, пока не увидел, как сильнее открываются зелёные глаза, точно в удивлении. Но в голове проносилась та ночь в его кабинете, когда она стояла напротив него и обнимала. Скулы за маской потеплели, и язык свернул куда-то в сторону, молвя совершенно не то. — У нас же уговор. Все резко изменилось. Он понял это мгновенно, даже если Сакура продолжала молчать, не шелохнувшись. Но что-то в ней будто напряглось, отстраняясь. Она ещё раз посмотрела на пирожные, затем на обслюнявленный букет, и едва заметная складка залегла между её бровями. — Что вы от меня хотите? — глухие слова, произнесенные знакомым голосом. Какаши не мог бы сказать наверняка, что именно из сказанного задело его. Но что-то явно было сказано не так, не то. Ему опять надо извиниться? Что ему делать? — Если вы пришли из-за договора, то я не в том состоянии, чтобы помочь вам сейчас. Обратитесь к кому-то из друзей. “Друзей” Он уже представил, как Гай душит его в объятьях, пока слезы приятеля заливают ему маску и жилетку. Да и не нужно ему это. Его сейчас больше волновало напряжение, повисшее между ними. Какаши хотел сказать, что оговорился. Что это не так, что он здесь не для этого, а потому что Сакура... Сакура что? Друг, которого он не хотел потерять? Человек, с которым он начал ощущать что-то особенное, даже если не понимал что и почему? Это звучит жалко даже в голове, девушка вряд ли захотела бы это услышать. И всё, что Какаши смог по итогу выдать, было короткое: ”Вот как”. И по тому, как хлопнула перед ним дверь, он понял, что вновь провалился. Как друг, как сенсей, как член договора по объятьям. Кажется, ему просто запрещено подходить к любому человеку ближе метра, иначе есть огромные шансы что однажды дорогой человек его просто возненавидит. «Сакура-чан, ты была права. У тебя ужасно получается выбирать человека.» И что вы прикажете ему делать? Раздражение сливалось с бездной, раздаваясь смешками в тесной продрогшей груди. Сделав несколько шагов рядом с дверью, словно собираясь уйти, он вдруг услышал непонятный звук за дверью и замер, как собака, с надеждой уставившись на неë. Но даже слух решил над ним поиздеваться. В тёмных глазах налилась глубокая, настоявшаяся темнота. Всё нутро сжалось от чувства собственной отвратительности. Мужчина вдруг остро ощутил, как выглядит со стороны: провинившийся идиот, стоявший под дверью девушки с букетом и помятыми пирожными, которые никому не сдались. Жалкий, с глупым выражением на лице, которое даже маска не в состоянии полностью скрыть. Идиот. Слабоумный баран, что к своим годам даже разговаривать толком не научился. Он полностью облажался, зачем он вообще полез во всё это? Его жизнь была вполне отличной и с этой дырой, какого чёрта он вдруг согласился на уговор и почему втянулся? И Сакура... Ксо, как вообще с ней разговаривать? Если он помнит её ещё маленькой дурëхой в лосинах, а большая часть деревни уверена, что они трахаются. Какаши не знал, что с ним происходит. Ему хотелось, чтобы она оставалась рядом, как прежде, но так, чтобы всё в нём не пыталось её сожрать. Он хотел ещё немного того спокойствия и умиротворённости, что дарили её руки. Что это было? Дело в теле? Его влечет к ней телесно? Боги свидетели, он часто шутил с ней на пошлые темы, но никогда не воспринимал это серьёзно. Она видела его голым столько раз, он видел её полуобнажëнной, и никогда... никогда не думал об этом. Так значит всё это влечение к объятиям, к поглаживаниям и касаниям— результат воздержания? В голове всплыл образ сосков, выпирающих через футболку, и по спине прокатилась острая волна отвращения. Тошнота показалась такой головокружительной, что он оступился, сглатывая слюну, имевшую горький привкус желчи. Захотелось закурить, перебивая вкус. Сегодня Какаши понял, что он намного хуже, чем сам думал. Хуже того дерьма, что он ощущал к себе последние годы. И это дерьмо должно как-то управлять Конохой. Должно вставать по утрам и функционировать, потому что природа дала ему способности сражаться и быть воином для защиты деревни. А может... природа просто хотела, чтобы он поскорее сдох? Хатаке не понял, когда сжал кулаки. До осознания, после, во время? Но в моменте кусочек пластика впился в руку, будто и упаковка хотела посильнее его укусить. Рассеянно, мужчина разжал ладонь, поворачивая ее к себе и смотря на красные отметины на коже. В голове проявилось четкое: “Да, она права, что избегает меня. Совершенно права.” Ему стоило радоваться, что бездна не зашла слишком далеко. Или лучше сказать, что “он” не зашёл слишком далеко. Где кончается Какаши и начинается его тело? Почему оно отнимает у него последнее, что он хотел бы сохранить в себе, будучи человеком? Не животным, не мусоркой, не бездной, а… человеком. Личностью, что ещё имела в зачатках какую-то потребность в чём-то светлом и чистом. Его кулак разжался окончательно. Он занёс руку и тихонько постучал, не зная, что хочет: чтобы она открыла или же оставила всё как есть. — Сакура, я оставлю всё здесь, — коробка упала под дверь, может не слишком аккуратно, как того требовали пирожные. Цветы легки поверх картона, навевая стойкие ассоциации с мемориалом, к которому тот ходил пару часов назад. — Я брал их тебе и не буду забирать. Можешь съесть или выкинуть или ещё Бог знает что. — Какаши, —донеслось слишком быстро, словно... словно она была всё это время здесь. Не уходила. Ждала. Какаши не знал, что делать с этой мыслью. И просто стоял, делая то единственное, что получалось у него без ошибок: молчал, — уйдите, пожалуйста. Сакура сидела, облокотившись спиной о входную дверь и ощущая, как знакомая чакра постепенно пропадает, оставляя её в полном и долгожданном одиночестве. Упираясь щекой о плечо, она сложила руки на коленях и всматривалась невидящим взглядом в темноту, чувствуя, как слезливый комок окончательно и бесповоротно застревает в горле. А в груди было знакомое, тянущее до костей чувство, мешающее ей полноценно дышать. Всё, о чем она могла думать: её хотели использовать. Он только что сказал, что пришёл из-за их договора. Потому что ему плохо, а Сакура достаточно тёплая и приятная, чтобы её можно было тискать. У Харуно уже не было сил разбираться, накручивает она себя или нет. Ей хотелось плакать так сильно, что она едва понимала, зачем ей вообще сдерживаться? Сегодня кончились почти единственные отношения, в которых ей было комфортно. Потому что она... она вновь была просто телом? Или тряпкой? У Какаши была уникальная возможность посылать её, когда ей было плохо, и приходить самому, если вдруг окажется, что всё-таки её поддержка хоть чего-то стоит. Сакура ощущала себя отвратительно, но больше всего её раздражало, что она почти пустила его внутрь. Еще пару минут, хотя бы одно ласковое слово, и её израненная натура растеклась бы, сдаваясь перед возможностью хоть ненадолго погрузиться в их общение и передохнуть. Как бы она не хорохорилась — одиночество убивало её. Медленно, мучительно, как личинка, выедающая организм обреченного насекомого изнутри. Ей переставала помогать еда, ей не приносил удовольствие сон. Всё, что когда-либо помогало ей бороться с этим чувством внутри — это Какаши. Но из-за последних дней она теперь ощущала сильный диссонанс между своей гордостью и потребностью избавиться от пустоты. Какая-то часть личности, ещё имевшая связь с достоинством, говорила, что ценность её собственной жизни оказалась на таком низком уровне, что даже усталость и дни чужой холодности не стояли на одной линии с брошенным им “мне плохо”. Она слишком хорошо понимала, какого это. Когда больно. Ей было больно так часто и долго, что, к своему ужасу, она начала почти привыкать к этому. Но страшно было не свыкнуться с болью, а забыть, что когда-то её просто не было. Забыть, что это не нормально. Сакура обхватила себя за лицо, медленно и ритмично покачиваясь вперëд-назад, насколько позволяла дверь за спиной. Этот зуд в груди, это ощущение, эта тяжесть и пульсация — как её снять? С ней не справлялась целебная чакра, не справлялись еда или сон, не помогали покупки и уборка. Что тогда? Что ей ещё нужно сделать, чтобы она чувствовала себя наконец-то хорошо?! “Какаши,” — липкий пот пробежался по спине. Она сжалась, боясь, что сказала это вслух. Надеясь, что позвала его и он откроет дверь. Ей хотелось, чтобы стало наконец-то легче. Но если она попросит Какаши о помощи сейчас, это убьет её самооценку окончательно. Сначала Саске, а теперь Какаши. Может, она и правда просто тряпка? Липкое чувство, преследующее её уже долгое время, всколыхнулось вновь, застревая в шестерëнках сознания. Цунаде бы избила девушку за такие мысли. Но может... может, Сакура и хочет, чтобы её избили. Ударили до крови, до мушек перед глазами и судорожного покалывания в пальцах, когда мышцы спазмированы настолько, что тело начинает выгибать. Боль заглушает боль. Боль заглушает. — Всё хорошо, это просто вечер, — она медленно выдохнула, складывая губы трубочкой, когда темнота в голове стала совсем непроглядной. — Просто мысли, Сакура, просто мысли. Ты устала, тебе надо поспать. И не проснуться. Она нашла в себе силы встать. Медленно, точно одалëнная недугом, она переваливающейся походкой двинулась в сторону спальни, даже не пытаясь вытереть влажные потеки с лица. В голове ещё мелькали мысли, но уже тише, гораздо тише. Но разве она не первая начала его использовать? Это предложение, этот условный договор, нужный вроде как им обоим был просто эгоистичной попыткой Сакуры решить свои проблемы. И как не иронично, использовали по итогу именно её. — Потому тобой и пользуются, Сакура, — она легла на кровать, кутаясь куском одеяла, пока он не накрыл хотя бы плечи, — потому что ты жалкая, бесхребетная. Тобой просто грех не пользоваться. Какая же ты дура. Её подбородок дëрнулся, словно мимические мышцы резко словили судорогу. Горло сдавило в воображаемых тисках и не отпускало до конца, пока рот не открылся в беззвучном крике, выпуская в подушку нечто запертое. Сегодня в Конохе было открыто два сундука Пандоры. И в одном из них клубилась настоящая, высасывающая тьма.

***

Утреннее солнце ласково любовало улицы Конохи. Маленький уютный домик подсвечивался его лучами так, будто кто-то встроил в игрушечное здание фонарик. Гай сидел в гостиной, протирая гири, пока с кухни доносились звуки готовки и слабое пение. Его жена была в разы тише его, хотя мужчину в целом было очень сложно перекричать. Пару раз он порывался помочь с завтраком, но пускать Майто на кухню было опаснее, чем оставлять ребёнка наедине с сюрикенами. Он как раз собирался напроситься с помощью в очередной раз, когда в проёме открытого окна мелькнула тень. Хатаке присел на подоконник, не торопясь ступать в тепло чужого дома. Руки его по обыкновению были сложены в карманы, при всём внешнем неудобстве, и что-то невыразительно в лице читалось, что он не спал всю ночь. Майто едва успел поприветствовать друга, когда Какаши вдруг перебил его, даже не слезая с подоконника. — Гай, — морщинки в уголках глаз показывали, что Какаши улыбается. Но по спине Гая почему-то пробежал холодок. — Я больше никогда не буду следовать твоим советам. Пока. — Вот это мой соперник! — выкрикнул мужчина, восторженно провожая пустое место, где ранее был шиноби. Одинокий листик медленно опускался на пол, вырисовывая непонятные листиковые пируэты. — Какая энергия! Какая сила юности! Момо, ты это видела? — Да-да, — донесся женский голос с кухни. Звон венчика о миску не прекращался ни на секунду, — ты не сходишь за сахаром? Мне почему-то не хватает. — Конечно, дорогая! Испытание магазином, я готов как никогда! — коляска проехалась по квартире, оставляя едва заметные следы на резких поворотах. Затормозив, мужчина опасливо посмотрел в сторону кухни и быстренько протëр их, пока Момо не видела. — Я прямо чувствую, как юность струится во мне! — Звучит отлично, дорогой! — женщина коротко выглянула в коридор, отчего её золотистая коса перекочевала на грудь. Мягкие голубые глаза смотрели на мужа с лёгким беспокойством, пока тот преодолевал порог с такой скоростью, что сумка для продуктов почти слетала с его колен. — Возьми килограмм, больше не нужно! И постарайся не гнать со всей скоростью, хорошо? Послышался щелчок двери, и Момо вздохнула, гадая, услышал муж последнее предложение или нет. Но на всякий случай решила достать из кладовой старые банки, куда можно насыпать излишки сахара. И как подсказывал ей опыт, к широким жестам мужа нужно готовиться заранее.