Глава 13. Двое на миссии, не считая Паккуна

Время для Сакуры пролетело незаметно. Ей казалось, что до общего задания осталось ещë пару дней, но стоило моргнуть, и она уже стояла у ворот деревни с рюкзаком, а бывший сенсей рассказывал ей план предстоящего задания. Не зная, как себя теперь с ним вести, она по большей части молчала и кивала, иногда сжимая ладони на лямках рюкзака. Её волновало, что думал сам Какаши насчёт произошедшего и как собирается теперь вести себя. Но лицо мужчины оставалось спокойным, а голос — располагающим. Никакой корки льда, отстранения, словно бы они вернулись к той точки до всего этого договора. И в тоже время Сакура ощущала, что всё совершенно другое. Она изменилась, и её взгляды на сенсея тоже поменялись. — Ты ещё не передумала? Думаю, это займëт много времени, — он сказал это определенно серьёзно, ловя всё тот же зеркальный взгляд. Почему-то он злился, когда её выражение становилось таким отстранëнным, точно всё происходящее вокруг совершенно её не касалось. И всё же ему надо было быть уверенным, что Сакура согласна. Особенно учитывая их недавнюю сцену. — Нет, — спокойно, но твердо ответила она. А после, добавила уже раздражённее, — мне всё ещё нужны деньги. — Хорошо, — Какаши улыбнулся под маской, отводя взгляд и выпрямляясь, показывая, что разговор окончен. И девушка стиснула зубы, чувствуя неясное раздражение к этому шиноби. Но чем оно вызвано и почему она злилась — Сакура не знала. И это незнание её пугало. — У нас будет несколько остановок, наш первый отправной пункт здесь, — мужчина показал пальцем место на карте, небольшая дорога, проходящая в десятке километров от их деревни. — Там зачастили разбойники, из-за них сорвалось парочку доставок, в том числе и в деревню. Это самое ближнее из мест, что нас ожидают. — Как скажете, — она поджала губы, следя, как руки в перчатках убирают карту, а следом они двинулись по намеченному пути. По большому счёту, такая ерунда как обычные разбойники больше походила на задание для генинов, и зачем главе деревни ехать туда с героиней войны лично было непонятно. Будь у них прежние отношения, Сакура обязательно бы расспросила его или подшутила, что мужчина настолько хотел сбежать от своих обязанностей, что взялся за такую ерунду. Но, глянув на серый затылок, она прикусила щеку и отвернулась, не позволяя ни звуку слететь с проклятого языка. Они двигались слаженно и быстро, сказывались годы совместных тренировок и заданий. Девушка прекрасно знала этот тракт, куда они направлялись, и не терялась, молча следуя за сенсеем. При хорошем темпе они добрались бы туда к вечеру. Но какой смысл, если все повозки ездят только днём? А без повозок не будут и грабителей. Да и откуда Какаши было знать, что по этой дороге вообще кто-то поедет в ближайшее время, учитывая слухи про разбойников? У неё было так много вопросов к нему, в основном таких, которые подвергали сомнению его план. Но Сакура опять молчала, двигаясь подобно идеальному шиноби. Кем она и мечтала стать когда-то. Первое время в голове ещё висела мысль, что повисшее молчание кажется дискомфортным для их обычного общения. Привычка будто требовала её придумать тему для разговора, и Сакура даже мысленно набросала пару вариантов, но так и не произнесла вслух ни одного — не хотелось. Ничего не хотелось. Они бежали весь день и только к ночи Какаши по каким-то своим меркам определил, что пора делать привал. Не говоря друг другу ни слова, они быстро разложили спальные мешки, девушка едва устроилась сверху, принимаясь грызть сух-паек, когда Какаши оглядел их небольшой привал коротким нечитаемым взглядом и исчез в темноте. И в его отсутствие она смогла расслабиться, устраиваясь удобнее, смотря хмуро перед собой с чувством, что всë-таки сильно прогадала, соглашаясь на всё это. Оставаться с ним наедине после всего было ужасно неловко, если не сказать большего. За последние три дня в ней скопился такой коктейль из злости, горечи и слез, что впору отравиться. Но Сакуре как-то удавалось пить эту дрянь по несколько раз на дню и оставаться живой. Может, она и сама была той ещё гадюкой, раз такие вещи её не трогают? Девушка провалялась на спальном мешке, ожидая, когда Какаши вернётся и обговорит с не детали ночного караула, но он так и не пришёл. Прислушавшись, она почувствовала отголоски его чакры где-то недалеко и расслабилась. Видимо, он решил дежурить первым, не сказав ей.

***

На следующий день Какаши молча убрал следы костра, когда Сакура, умытая холодной речной водой, подошла к нему сзади, прожигая расслабленную спину недовольным взглядом. — Ты должен был разбудить меня, — её голос охрип после сна и долгого молчания. Она прокашлялась в кулак, продолжая следить взглядом за бывшим сенсеем. На короткий момент его голова дëрнулась, но он так и не обернулся. — Мы недалеко от деревни, не думаю, что кто-то стал бы на нас нападать, — Сакура могла бы напрячься и привести десяток примеров, когда на неё ещё генином нападали рядом с деревней. Но стоять и что-то доказывать ему было неприятно. Хотя с каждым часом поведение Какаши казалось ей всё более и более странным. То он приходит к ней, то отталкивает, то прячется, то врывается с цветами. И теперь его странность перешла и на рабочие вопросы. Девушка вздохнула, отходя в сторону, думая о чëм-то своём, махая рукой на личную жизнь. Кажется, ей только окончательно надоело чего-то ждать и что-то делать. Если нужно, если он всё-таки посчитает необходимым оповестить её о чем-то новом между ними, она обязательно его выслушает. Оставив утро немногословным, они двинулись дальше, пока до дороге не оставалось десяток метров и можно было затаится. Разделившись, Сакура со скрытым облегчением осталась одна, позволяя работе захлестнуть себя. Среди бандитов не должно быть шиноби, так что дело по большей части было простым. Единственное, что вызывало беспокойство у путников, это массивность и кровожадность разбойников. Сакура поморщилась, вспоминая отстранëнное перечисление увечий, которые они наносили своим жертвам после грабежа: вскрытые животы, отрезанные конечности, насилие сексуального характера над всем и вся. Больше похоже на кружок для сумасшедших, чем на обычных грабителей. Даже учитывая задание и работу, девушка сама хотела бы расправиться с ними побыстрее. И много часов спустя, когда Какаши наконец-то подал знак, Сакура сняла все свои ограничения и двинулась вперёд с какой-то необычайной кровожадностью. В следующие минуты она позволила себе выместить всё то, что копилось и причиняло боль долгие недели.

***

Какаши вытирал окровавленный сюрикен о сорванный листок со своим обычным нейтральным выражением лица, словно всë вокруг его совершенно не касалось. Но Сакура всё равно чувствовала некое напряжение, угадывающееся в развороте чужих плеч. Полянка, на которой развернулась драка, была испещрена трещинами и окрашена брызгами крови. Тела, искореженные, лежали ничком на земле, Сакура как раз заканчивала сваливать их в одну кучу, собираясь применить технику, чтобы они все ушли под землю. Прошло от силы полчаса с момента, когда Какаши подал знак, до мига, когда всё было кончено. — Куда дальше? — Сакура набросила сумку, осматривая поляну в последний раз и отвернулась, не чувствуя удовлетворения. Первые вспышки удовольствия закончились так же быстро, как и появились, оставляя серое неудовлетворение. — В Танзаку, — дал мужчина глухой ответ. — Остановимся в гостинице на ночь. Куноичи ждала, что он добавит что-то ещё, но Какаши просто двинулся вперёд, и девушка последовала следом. Сакура часто напоминала себе, что это просто работа и не больше. Просто работа, от которой она уже порядком устала. К моменту, когда они добрались до города и до гостиницы, девушка смогла найти какое-то среднее состояние спокойствия. По большей части она просто не думала о своих проблемам столько, сколько тело ей вообще позволяло. И только оказавшись в своем номере, она встала под потоки душа, чувствуя, как тело потихоньку остывает и расслабляется. Голова вновь заполнилась множеством мыслей, и ирьëнин непроизвольно всхлипнула, хватаясь за мокрую розовую голову. Пальцы скользнули в слипшиеся локоны, оттягивая те до боли, пока глаза удивленно смотрели на голые ноги, по которым стекала вода. Сакура еще раз всхлипнула и затряслась, теряя контроль — опасное состояние для шиноби. Особенно для ирьëнина. И всё из-за чëртового Какаши с его непонятным молчанием. Он выводил её из себя непостоянством, то становясь самым комфортным человеком в Конохе, то отталкивая без всякой причины. Ей бы хотелось влезть к нему в голову и посмотреть, что происходит в глубине черепной коробки. Может, не только у неё твёрдый лоб? Она не хотела плакать из-за него. Поэтому она плакала о себе и о своих чувствах, о жалости, которую сама к себе вызывала и о тех моментах близости, которые могли бы быть. Но оборвались, так и не начавшись. Ей казалось, что эти распирающие чувства длятся вечность, она потонула в них с головой. Пока живот не начало сводить от голода, резко и остро напоминая, что она ещё жива. А живым нужно есть, даже если на душе плохо и бывший сенсей ведёт себя как настоящий мудак. — Тебе лишь бы поесть, — она шмыгнула, ругаясь на живот, и тот отвечал ей урчанием, вырывая короткий смешок. Ну хоть у кого-то в её теле никогда нет проблем. От долгого душа кожа на руках была не то что сморщенной: она выглядела вторым белесым слоем, почти перчатками. Сакура их почти не чувствовала, но это не помешало ей одеться и спуститься вниз в общий зал, где на ужин собралось уже достаточно людей. Углядев у стойки только освободившийся столик, она опередила какую-то парочку, присев первая, сразу вникая в меню. До неё долетели невнятные недовольства. И Харуно коротко позлорадствовала. Ничего страшного. Она одна и ей плохо, а они вдвоём и счастливы. Ей причитается небольшая компенсация. Приметив официантку, Сакура почти радостно ей улыбнулась, подзывая в себе. Вечер потихоньку начинал налаживаться.

***

Сакуре думалось, что она ошиблась. Но это чувство чужого взгляда, оно преследовало её уже пару минут, и девушка уже вся изъëрзалась, пытаясь незаметно оглядеться вокруг. На кого бы не падал её взгляд, все были заняты либо сами собой, либо другими. Казалось, до неё опять никому не было дела, и это бы ничего не значило, если бы не зуд, ощутимый на коже почти физически. “Да что же это?!” Сакура собиралась выискать источник зуда уже откровенно, когда её ненадолго отвлекла молодая артистка, вышедшая на сцену. Она совершенно миниатюрна, и со своими большими голубыми глазами смотрелась крайне привлекательно, даже по меркам другой женщины. Харуно горько хмыкнула, замечая, как на сцену резко стали обращать внимание сидящие вокруг мужчины и отвернулась, утыкаясь в свой обед. Она могла почти поклясться, что ей потребуется как минимум продать душу, чтобы кто-то вообще посмотрел на неё хоть с толикой того же интереса. И как им это удаётся? Блондинки. С определенного времени Сакура начала замечать в себе какие-то ненавистные мысли в адрес всех привлекательных барышень со светлыми волосами, и просто ничего не могла с этим поделать. Сознательно ей было тошно от себя, но она не могла перестать злиться и завидовать. Ужин встал поперек горла, когда кто-то из её соседей вдруг встал, пересаживаясь ближе к сцене, до того как эта птичка вообще начала петь. Сакура провела затылок незнакомца долгим взглядом, не зная, хочет ли запустить в него чем-то или уйти вовсе. Еда так и стыла на тарелке, оставленная без внимания. Сакура тоже стыла на стуле, оставленная даже своим настойчивым зудом. “Ну хоть что-то приятное,” — подумалось ей со злой иронией, — “видимо, на блондинку ему смотреть намного интереснее” Первые слова песни показались ей дурацкими, не лучше, чем эта чёртова остывшая свинина с налипшими на неё кусками подтаевшего жира. У неё был неплохой голос, даже на вкус куноичи, но ей совершенно не откликались слова про дальнюю дорогу и друзей, которые разошлись по воле случая. С некоторыми из своих знакомых она вообще не желала бы видеться, а без других привыкла обходится настолько долго, что уже и забывала, зачем они толком начинали общаться. Всё внутри неё было таким раздражëнным, как открытая рана, в которой поковырялись грязной палкой. Сковырнув немного пюре, она поглотила его, почти не жуя, пока зуд вновь не объявился, срывая все ограничители окончательно. Сакура обернулась резко, кладя ложку на стол с редкой удачей, что этот звон никого не отвлёк. Видно, певица обладала какими-то чарами, иначе как объяснить все эти завороженные взгляды, которыми зрители смотрели на сцену. Даже женщины: они глядели на неё долго, местами оценивающе, и всё же это было особенное внимание. Сакура дëрнула плечами, не зная, хотела бы она когда-то оказаться на месте этой артистки или нет. Её внимание медленно прошло по залу и замерло, замечая лицо в маске. Какаши, кто же ещё. Она... не ожидала, что он тоже спуститься на ужин. Они плохо общались с того вечера, и Сакура вообще плохо понимала, что с ним делать. У неё не было опыта общения с мужчинами. И с начальниками\бывшими сенсеями тем более. Головой она понимала, что они перегнули со своим соглашением и теперь всё наконец-то вставало на круги своя. Но... как жить дальше? Чего бы она хотела дальше, оставить всё таким же напряжëнным, как есть сейчас? Ей было дискомфортно, особенно, когда она вспоминала свой бесконечный комфорт с ним раньше. Сакура искренне тосковала по тем временам, когда могла просто подойти и обнять его, не беспокоясь о лишнем и глупом. Может, она поступила глупо, когда решила отстраниться от него после того случая в кабинете. Хотя всё внутри неё кричало, что с ней делают что-то не так. И это безразличие в лице Какаши только путало её ещё больше, склоняя мысли в среду обречённости. Его словно всё устраивало таким. Да, она оставила его за дверью, на что имела полное право. Он принял это, не упоминал за время заданий, не делал повторных попыток подойти. А Сакура уже не знала, хочет ли, чтобы он попытался вновь или нет. Сакура начала резать мясо под куплет песни, где друзья никогда не прощались, но мысли её были слишком далеко. Она дала себе несколько секунд тишины, прежде чем бросить очередной взгляд на сенсея. Наверное, ей было не так принципиально, что это было. Пришёл бы он к ней, обратился бы, подошёл бы с объятиями. Или ещё что. Она хотела просто видеть, что это так же важно для него, как и для неё. Что всё безразличие и спокойствие, которое она наблюдала последние дни, просто маска, созданная для социума. Ей было искренне обидно, что вся эта разлука и недомолвка задевает её больше, чем его. Мясо разошлось на волокна, она уже пилила фарфоровое дно тарелки. “Дура”, — она поднесла вилку ко рту, вкус был пресным, водянистым, — “ну и оставь его. Тебе Саске не хватило, хочешь опять думать о безразличном мужчине? Когда ты уже научишься любить себя, а не других.” Девушка бросила приборы, складывая руки на груди так, что они легли локтями на стол. Может, кто-то мог отчитать её за манеры, но сейчас всем было глубоко без разницы, что делает розововолосая девушка за пятым столиком. Их внимание ещё сосредотачивалось на артистке, и Сакура непроизвольно вслушивалась в её слова, смотря на миниатюрную фигуру скорее от скуки, нежели с какой-то конкретной целью. В её словах друзья никогда не прощались. Возможно, это была кульминация, иначе зачем так долго и монотонно повторять “друзья никогда не говорят прощай”. Горькая ухмылка засела в уголках женских губ, когда она посмотрела на человека, которого когда-то смела могла назвать другом. Могла рискнуть жизнью. А сейчас он даже не может сесть с ней за один столик, потому что… тело девушки натянулось, точно тетива. Во рту скопилась слюна, и она вдруг поняла, что уже несколько секунд не сглатывала её, поражëнная выражением взгляда, что замерло в тёмных глазах сенсея. Его лицо, спрятанное под маской, всё ещё было нечитаемым. Он сидел один за столиком, уперевшись спиной в спинку стула и стенку, притаившуюся за ним. Его руки расслабленно лежали на животе, сцепленные в замок, положение ног она не видела, но могла поклясться, что мужчина устроился со всем удобством. Да, он явно спустился вниз отдохнуть и расслабиться. И, может, ей показалось. Оторвавшись от разглядывания его столика, она неуверенно подняла взгляд выше, чувствуя, как сердце против воли ускоряет свой ход. Какаши, он смотрел на неё. Точнее, его взгляд был направлен в её сторону, но будто потерянный в пространстве. И всё же она ощущала, как всё в ней волновалось, пока он будто разглядывал её через призму чего-то. Сакура почувствовала сухость во рту, но не рискнула двинуться, чтобы добраться до стакана. Она чуть сжала бедра, смотря на мужчину немного более пристально и открыто, чтобы это осталось незамеченным. Но Хатаке был слишком погружён в себя. Его глаза медленно прошлись вверх по её ногам, которыми она непроизвольно дëрнула, резко вспоминая, что они оголены от колен и ниже. И на ней рабочие сандали, пыльные и грязные. Сердце заходилось галопом, пока он рассматривал верхнюю часть её тела. С такого расстояния было сложно сказать, на что именно так долго смотрит Какаши, но щеки Сакуры всё равно заалели. Приоткрыв рот, она задышала тяжелее, не двигаясь, чувствуя странное томление под этим непривычным взглядом. Что-то новое, ни с чем не сравнимое. Что-то такое, отчего она загоралась приятным жаром, вспыхивающим внутри мелкими искорками с каждой новой лаской этого расплывчатого взгляда. Друзья никогда не говорят: “прощай”. Вокалистка затянула это так отчетливо, переходя на высокие ноты, её слова врезались в память куноичи, словно припечатывая всё происходящее к памятной доске какой-то кнопкой. Девушка знала, что его взгляд вот-вот должен подняться выше, переходя на лицо, она бы хотела остаться незамеченной, отвернувшись к тому моменту. Но когда его тёмные глаза наконец-то встретились с её зелёными, она вдруг взглянула в них смело, почти с вызовом. В лице Какаши ничего не поменялось. Сакура же... учитывая, насколько горело еë тело, она явно была красная даже там, где природой не предусмотрено. И всё же они смотрели друг на друга под мелодию и голос, принадлежащий никому из них. Друзья никогда не говорят: “прощай” Хотела бы она, чтобы это было правдой. Как легенда или сказка, где влюбляются с первого раза и взаимно, живут счастливо и долго без лишних подробностей. Может, для кого-то это и было реальностью. Может, у Сакуры такой характер, что все её поступки отстраняют её от собственной сказки настолько далеко, насколько это возможно. Друзья никогда не говорят: “прощай” В моменте показалось, что его губы под маской дëрнулись. Или она так долго всматривалась в его лицо, в ожидании какого-то движения, что сама же его и напридумывала. Но не прошло и минуты, как песня закончилась. Какаши моргнул, теряя во взгляде то туманное выражение, что взволновало её, и отвернулся полностью, теряя к ней всякий интерес. В груди девушки что-то громко ухнуло, оставляя голову болеть и сжиматься. Всю следующую песню она не торопилась уходить, сидя перед съеденным ужином и всё поглядывая на столик сенсея, точно ожидая, что он посмотрит на неё снова. Но он более не поднял голову от своей книги, и ей стало искренне обидно. Тошно за его безразличие, и за надежду, так глупо вспыхнувшую внутри и вынудившую её сидеть в общем зале, как дуру. Десяток минут назад она думала, что должна любить себя больше и не позволять мужчинам обращаться с ней, как с вещью. Но стоило Какаши бросить на неё ничего не значащий взгляд, как она уже забывала о всех своих убеждениях и ждала его внимания, как преданная собака. Сакура поднялась со стула в перерыве между песнями, уходя к себе в номер, с какой-то горькой надеждой ожидая, что зуд чужого взгляда появится, но до самой лестницы ничего не было. А после она уже перестала надеяться.

***

Стояла неприглядная ночь. Без луны, без звёзд, когда серое небо суток плавно перешло в небесную темноту. Какаши вертел на пальце сюрикен, пока тьма ложилась на его расслабленные плечи. Слова песни все никак не хотели выходить у него из головы, но больше всего он видел её взгляд. Слишком многообещающий, и в тоже время короткий. Такой больше походил на иллюзию, и Какаши бы принял его за обман зрения, если бы не сердце, содрогающееся в коротких судорогах надежды. С той ночи под её дверью он думал, что всё кончено. Он никогда не умел вести себя с людьми, и трогательная привязанность Сакуры была для него как механизм без инструкции, в котором тот вообще не разбирался. К своим годам Какаши чётко понимал — он проблема, с которой проще не иметь никаких дел. По большей части все, кто когда либо хотели сблизиться с ним, быстро разочаровывались. И он не имел право их винить. Какаши хотел оберегать других, даже если это значило оберегать их от себя. Но что-то эгоистичное внутри, слишком слабое для благородной цели, болело и изнывалось. Оно не хотели быть одним, оно боялось этой тишины и холода, и обустроило вокруг себя бездну, пытаясь затянуть в нее хоть кого-то. Какаши разделялся на две стороны. Он был рад, когда люди сближались с ним. И он был рад, когда они уходили. Эта двойственность разрушала его. И когда Сакура наконец-то поняла его суть, он просто не мог заставить её быть рядом. Будь возможность, Какаши бы исчез из её жизни настолько, сколько ей бы потребовалось, чтобы прийти в себя полностью и найти настоящего хорошего друга. Хатаке и так слишком долго занимал вакантное место рядом с ней, тратил её время, пользовался её слабостью. Но это задание, это опрометчивое предложение, которое тот теперь не имел право забрать обратно, оно казалось издевательством над ней. Над ними обоими. Какаши сделал его, чувствуя особую непривычную близость. И теперь им приходилось мириться с его очередной ошибкой, очередной глупостью. Все эти дни он пытался сделать её работу максимально комфортной. Чувствуя, насколько его компания претит, он не трогал её. Не приближался. Не касался. Он часто повторял, что Сакуре очень нужны деньги, что вновь было частично его виной, и эта миссия — одна из тех возможностей сделать для неë хоть что-то хорошее, что у него вообще осталось. Даже если это значит, что ближайший месяц-полтора куноичи придётся взаимодействовать с ним. Какаши был готов смириться, признаться, он уже смирился. Но это песня сегодня... этот взгляд, едва уловимый в дальнем углу зала. В груди всколыхнулось так много, слишком для человека его возраста, который уже отчаялся найти ту тоненькую ниточку с социумом, что позволила бы ему прекратить своё отшельничество. Губы под маской дëрнулись, он хотел проговорить слова песни вслух, но передумал, боясь, что вместе со звуком пропадёт и магия, таящаяся в них. Как волшебное желание, которое загадывают дети на дне рождении и бояться рассказать, зная, что оно более не сбудется. В образе Какаши мало что осталось от ребёнка. Он вообще не помнил себя маленькими, не помнил, что желал, кроме возможности выжить своим друзьям. Сейчас желание помолиться было настолько сильно, что он едва ли не осел на колени, смотря на небо взглядом, оставшимся тайной для темноты. Какаши не хотел, чтобы кто-то ещё страдал из-за него. Но он так устал быть один. Разве есть шанс, при котором никому не придется страдать? Маленький шанс, в котором он наконец-то вспомнит что такое счастье? И попросил помощи разобраться. У неба, у звёзд и луны, спрятанной где-то в глубинах чёрного небосвода. “Пожалуйста, кто бы там ни был, помоги мне. Решиться, разобраться. Хоть что-нибудь.” Это ночью он лёг поздно, плохо спал, постоянно просыпаясь и оставаясь на грани дремоты, словно бы сны не отпускали его полностью. Или ему было в них так сладко, что он не соглашался возвращаться в реальность. На утро голова шиноби болела, а во рту стоял мерзкий привкус слюны, неубиваемый даже чисткой зубов. На завтрак мужчина спускался с легкой надеждой, что теплилась в нём ровно до момента, пока глаза не осмотрели каждый столик в зале. Нет, Сакура не спустилась вниз. И нет, звезды не посчитали нужным прислушаться к его вопрошанию. Хотя кто вообще решил, что что-то из этого должно было случиться? Он ел без аппетита, спал без удовольствия, читал без привычного упоения. Они отбыли в обед, всё такие же хмурые и не разговаривающие. А через пару дней его впервые после войны серьёзно ранили.