Вселенная IV.I

Пум-пум-пум. Как вы понимаете, у меня есть привычка обрывать на саааамых интересных местах, но в этот раз решил сделать по-другому. Я завершу эту вселенную на окончательной ноте и, надеюсь, она вам понравится. Ну или нет, это не сильно принципиально. _________________________________________       Прошло три дня. Три гребных дня после ее холодного «ясно» в их чате в LaungBridge. Гви Нам писал ей: признания, оправдания, но все это натыкались на неприступную стену игнора и уведомления «прочитано» без какого-либо ответа. В школе он даже не пытался подходить к Ми Ран, понимал, что почувствует на себе все те мышцы, которые видел на фотографии.       Гви Нам ещё никогда не чувствовал такого опустошения внутри. Он осознал, что последний лучик света в его никчемной жизни скоро покинет его, если уже этого не сделал. Но раз Ми Ран его не заблокировала в приложении, то шанс есть. Так ведь?       Мен Хван все это время наседал ему на уши, давая пощечины и подзатыльники со словами: «Да приди в себя? Че с тобой? Че вялый такой?». Но что он должен был ответить? «Я влюбился в ту, над которой хотел погубиться?» или еще лучше: «Меня ненавидит единственная девушка, которая не сбежала от меня после пяти минут общения. Та, которая мне не безразлична».       После уроков банда решила вновь поиздеваться над сыном биолога. Они затащили его за школу. Там, где нет ни камер, ни свидетелей.       Су Хек стоял в стороне, как и Гви Нам, просто наблюдая, как их же «друзья» глумятся над Чжин Су, с насмешливой ухмылкой трогая его куда попало, лишь бы увидеть затравленный и испуганный взгляд ученика. — Хватит, — громко и четко произнес Гви Нам, одним движением убирая руку Чан Хуна. — Ты обкурился, что ли? — возмутился Мен Хван и со всей силы дал ему подзатыльник. — Хватит его трогать, — не отступил Гви Нам, чувствуя, как сердце начинает сильнее биться в груди от страха перед последствиями своей выходки, а пальцы подрагивать от предстоящего ужаса. Но все это перекрывалось словами Ми Ран, брошенными совершенно случайно в переписке, что касалось буллинга. То, как она говорила о ненависти к хулиганам, заставило Гви Нама в кои-то веки переосмыслить все, что он делал. Да, он и без ее слов понимал, что та еще мразь, но меняться тогда было бессмысленно, а сейчас у него была мотивация и даже цель. Цель: хотя бы попытаться доказать Ми Ран, что он чего-то стоит, и получать от нее хотя бы что-нибудь, кроме тотального игнорирования. — Ты охуел? — не сдержался Мен Хван. — Если ты за него, то ты против нас.       Гви Нам тяжело сглотнул, но не отступил. Даже наоборот, встал прямо между сыном биолога и хулиганами, которые отступать не планировали. — Ладно. Будь по-твоему, — тяжело выдохнул предводитель и одним резким движением подтолкнул неожидавшего Гви Нама к Су Хеку, который подбил под его коленями, от чего парень ударился затылком об холодный и грязный асфальт, чувствуя, как телефон в кармане трескается под натиском его веса.       Тени банды сомкнулись над ним. Первый удар ногой пришелся в бок, туда, где и без того горело огнем. Воздух вырвался из легких со стоном, переходящим в хрип. Гви Нам инстинктивно скрючился, пытаясь защитить живот и голову. Но ноги Мен Хвана, Чана, Пака, даже предателя Су Хека обрушивались на него с методичной жестокостью.       Боль была всепоглощающей. Особенно методично удары приходились по ребрам и животу, из-за чего все тело Гви Нама вздрагивало от боли, а после и неспособности даже нормально вздохнуть или выдохнуть. Спазмы сотрясали его, заставляя давиться собственной слюной и горьким привкусом крови, подступившей к горлу. Голова гудела от удара об асфальт.       Лежать в грязи, под ногами тех, кого он считал «братьями», быть избитым, как собака, на глазах у жертвы, которую он пытался защитить… Стыд жёг сильнее ударов. Каждый пинок, каждый плевок был клеймом его прошлого, возвращавшимся бумерангом. Он был никто. Ничтожество.       И вот, сквозь пелену боли, слез (он даже не заметил, когда они потекли) и спутанного сознания, его взгляд, блуждающий по серому небу над головами хулиганов, наткнулся на нее. Ми Ран стояла за углом школы, словно статуя. Хотя и расстояние было приличным, Гви Нам сразу же узнал ее, ее осанку, прическу и впивающийся в него пронзительный взгляд темных глаз. Она не вмешивалась. Не звала на помощь. Не убегала. Она просто смотрела. Ее внимание было приковано к сцене избиения.       И в этот момент странное спокойствие накрыло Гви Нама. Новая волна ударов (особенно сильный пинок Мен Хвана в уже невыносимо болящий бок) вызвала лишь глухой стон, но не прежний спазм отчаяния. Он перестал пытаться защищаться. Его тело обмякло на холодном асфальте. Она видела все. Все что нужно, и теперь он мог расслабиться и отдаться всей боли, что пронзала его тело с каждым пинком его «товарищей».

***

      Медленно проворачивая ключ в замочной скважине входной двери, Гви Нам дрожащей рукой и болезненным стоном смог все-таки открыть ее и войти в пустую квартиру. Как и обычно, тишина, пыль и холод настигли его сознание. Родителей, как всегда, не было, но Гви Нам уже привык к этому. Медленно ковыляя к своей комнате, он все-таки смог дойти и, закрыв ее на замок, прошел к кровати.       Упав на нее с глухим стоном, Гви Нам уставился в потолок. Он даже не переодел грязную рубашку и штаны. Ему было уже все равно. Хотелось уснуть и больше не проснуться. Ми Ран явно его больше никогда не простит, а боль в ребрах не давала нормально дышать, отчего хотелось сдохнуть.       Но вдруг Гви Нам решил написать ей. Судорожно он потянулся к карману брюк, пытаясь как можно меньше двигаться, чтобы достать чертов телефон. Наконец достав его (треснувший окончательно), Гви Нам открыл LaungBridge. Ее «ясно» вновь попало в поле его зрения, но теперь парень не собирался сдаваться. Теперь он напишет, возможно, в последний раз.       Боль в боку сжалась в тугой узел, но он заставил себя двигаться. Адреналин отчаяния, звериного страха остаться в полной, окончательной пустоте, гнал его пальцы. Он начал набирать.       Пальцы дрожали, скользили по треснутому стеклу, промахивались, стирали. Каждое движение корпуса, чтобы приподняться или найти менее болезненное положение, вырывало стон. Он стиснул зубы, чувствуя, как новые слезы подступают — от боли, от стыда, от беспомощности, смешиваясь с кровью из разбитой губы и наливаясь в рот. Ми Ран… Прости. Пожалуйста. Я знаю, не за что. Знаю. Но… прости. Я лгал тебе. Все это время. Каждое слово про книги, про музыку… все ложь. Я гнилой лжец. Я не читал ничего. Ни одной твоей любимой книги. Открывал краткое содержание в инете. Потому что я тупой. Потому что я боюсь. Боюсь, что ты увидишь, какой я на самом деле. Я боялся, что ты перестанешь со мной общаться, поняв, что я пустой и никчемный. Я не умею ничего. Только бить и получать. Как сегодня. Ты видела? Видела, как меня отделали мои же? Вот он я. Настоящий. Грязный. Сломанный. Мусор. Но когда я писал с тобой… Ми Ран, клянусь… не все было ложью. Чувства… То, что я чувствовал, когда ты рассказывала про отца, про Англию, про свои мечты… это было настоящее. Я завидовал. До боли. Хотел… хотел хоть каплю этого света. Хоть тень нормальной жизни. Я знаю, я не достоин. Знаю, что я говно. Заслужил все эти синяки. Заслужил твое молчание. Заслужил, чтобы ты меня ненавидела. Чтобы ты меня заблокировала. Но когда я встал сегодня… за этого парня… первая мысль была о тебе. О том, как ты говорила про буллинг с таким… презрением. Я подумал… а что, если я смогу сделать хоть что-то не ужасное? Хоть раз? Даже если меня убьют? И вот… убили не до конца. Но теперь я изгой. Мои же плюют в меня. Все остальные ненавидят. Я один. Как крыса в норе. Как и всегда. Я пишу это, а ребра горят, голова раскалывается, пальцы дрожат. Но я должен. Должен сказать правду. Всю. Потому что ты… ты заслуживаешь правды. Даже от такого дерьма, как я. Я не «Нам» из переписки. Я Юн Гви Нам. Тот самый ублюдок-хулиган из твоего класса. Тупой. Жестокий. Никому не нужный. И мне… чертовски жаль. Жаль, что я такой. Жаль, что обманул тебя. Жаль, что испортил все. Прости. Хотя бы прочитай. Просто… знай. Кто на самом деле писал тебе все эти месяцы. Гнида. Лжец. Тварь. Мразь. Прости.       Боль в теле была оглушительной, но душевная агония — хуже. Он ткнул пальцем в «Отправить». Сообщение ушло. Телефон выпал из ослабевших пальцев на одеяло. Он закрыл глаза, сдавленно зарычав от боли и отчаяния. Глухие, разбитые рыдания сотрясали его избитое тело в темноте пустой комнаты. Он вывернул себя наизнанку. Теперь оставалось только ждать вечного приговора — молчания. Или блока. Но в глубине души, Гви Нам надеялся, что Ми Ран все-таки ответит. Хотя бы в последний раз.       Парень повалился на бок, подтянув колени к груди в пародии на позу эмбриона. Тело сотрясали беззвучные рыдания — каждое всхлипывание отдавалось ножом в ребрах. Он лежал в темноте, сломанный, одинокий, чувствуя, как последние крупицы надежды утекают сквозь пальцы вместе со слезами. *       Девушка сидела на кровати, облокотившись об холодную стену и обхватив свои колени, притянула их к своему телу. Все это время она думала, размышляла и ненавидела свою жизнь. Второй раз. Второй раз ее предают люди, которым она доверяла. Возможно, Ми Ран и сама в переписке притворялась не той, кем является, но она не врала о себе, своих увлечениях и мечтах. Она всего лишь притворилась более открытой и разговорчивой. Ми Ран вновь доверила свою мечту не тому человеку. Второй дорогой ей человек предал ее, жестоко и неприятно.       От размышлений в темной комнате, освещенной только прикроватной лампой, отвлек звук уведомления. Девушка посмотрела на телефон, что лежал рядом, уже предполагая, кто мог ей написать. Она медленно подняла телефон. Имя «Nam» горело на экране. Раньше это имя вызывало тепло, легкое возбуждение. Сейчас — только ледяную тяжесть в груди и знакомую, до тошноты знакомую, горечь предательства.       Она открыла чат. Длинное сообщение. Очень длинное. Она начала читать. Медленно. Каждое слово. «Я лгал тебе. Все это время…» «…я тупой…» «…Гнида. Лжец. Тварь. Мразь.»       Ми Ран смотрела будто сквозь телефон. Ее стеклянные глаза ничего не выражали, но буря внутри нее говорила об обратном.       Предательство. Оно всегда приходило по-разному, но суть была одна. Энн… ее подруга в Англии. Та, которой она доверяла все свои секреты, свои страхи, свои мечты стать писателем. А Энн использовала это, чтобы высмеять ее перед всем их кругом, выставив наивной, скучной мечтательницей.       «Ты думаешь, из тебя что-то выйдет? Твои рассказы — детский лепет!» — ее слова жгли до сих пор. Доверие, разбитое вдребезги. И вот опять.       Она прокрутила сообщение в самый верх, к его вчерашним оправданиям. Перечитала их. Потом снова опустилась к сегодняшнему крику души. Картинка сама собой всплыла перед глазами: он, согнувшись, принимающий удары в грязи. Не герой. Жертва своей же жестокости.       «Я должен. Должен сказать правду. Всю. Потому что ты… ты заслуживаешь правды. Даже от такого дерьма, как я.»       Пустота в ее глазах дрогнула. В них отразилось недоверие, гнев, усталость от предательств… и крошечная, назойливая искра любопытства и какого-то понимания (?). Не к нему. К мотиву. К этой отчаянной, болезненной искренности, прорывающейся сквозь самоуничижение и самоунижения. Он не просил прощения, не искал оправданий. Он просто… вывалил свою гниль к ее ногам и сказал: «Вот я. Настоящий. Можешь плевать или втоптать меня в нее окончательно».       Она опустила телефон на одеяло. Не блокировала. Не удаляла чат. Не отвечала. Она просто сидела, уставившись в темноту комнаты, спиной к холодной стене. Пустота в глазах сменилась сложной, нечитаемой смесью: остатки льда от предательства, пепел горечи, острые осколки гнева… и та самая крошечная, нежеланная искорка вопроса. Вопроса, на который у нее не было ответа. Почему он сказал правду?

***

      Гви Нам смог прийти в школу на следующий день. Проходя по коридорам, он слегка прихрамывал и смотрел куда угодно, лишь бы не на учеников. Сегодня он надел толстовку с капюшоном сверху, чтобы прикрыть синяки и ссадины на лице.       Зайдя в класс, Гви Нам прошел к своей парте, чувствуя осуждающие и неприятные взгляды своих одноклассников. Слухи о том, что теперь Гви Нам не состоит в банде, давно уже разошлись по всей школе. Теперь он беззащитное и загнанное в угол животное.       Он уставился на поцарапанную парту и не поднимал взгляда вверх, натянув капюшон еще ниже, чтобы и его глаз не было видно. Он достал телефон. Чат с «RanMi» был мертв. Последнее сообщение — его отчаянное, сбивчивое объяснение, отправленное вчера поздно ночью. Прочитано. Без ответа. Конец.       Он судорожно глотнул, пытаясь подавить ком в горле. Достал тетрадь по математике, которую все равно не понимал. Рука дрожала. Внезапно, краем глаза, он уловил движение. На его парту приземлилась баночка. Гви Нам тут же поднимает глаза вверх, чтобы понять, кто это сделал. Прямо над ним возвышалась Ми Ран. Все такая же холодная и отстранённая, и совершенно другая, не такая, как в переписке.       Девушка оставляет баночку на его парте, а сама проходит к своей, чтобы подготовиться к уроку, чувствуя, как в настойчивый и внимательный взгляд Гви Нама прожигает лопатки.       Сердце Гви Нама колотилось как бешеное. Он медленно, будто боясь спугнуть, перевел взгляд на баночку. Простая, дешевая. Но она лежала на его парте. Она положила ее ему.       Осторожно, будто боясь, что она исчезнет, Гви Нам взял баночку. Пластик был прохладным. Он вертел ее в дрожащих длинных пальцах, разглядывая этикетку, не видя букв. Его взгляд снова потянулся к Ми Ран. И в этот момент она обернулась. Не до конца, чуть скосив глаза в сторону, будто специально смотря на него только боковым зрением.       В самом уголке ее губ — едва заметное движение. Не улыбка. Скорее… циничная, удивленная усмешка. Но не такая, чтобы задеть или обидеть, а скорее не фирменная улыбка, ту, которую увидел только он.       Гви Нам сжал баночку с мазью так сильно, что пальцы побелели. Боль от синяков вспыхнула с новой силой. Но внутри, сквозь боль и страх перед будущим, сквозь ненависть всего мира, пробился крошечный, хрупкий росток чего-то теплого. Что-то, что не было отчаянием. Что-то, что могло быть… надеждой?       Он опустил капюшон чуть ниже, пряча не только синяки, но и странную дрожь на своих губах. Баночка с мазью лежала перед ним на парте, свидетель того, что эта боль, возможно, была не концом, а лишь мучительным началом чего-то нового.