III

Последний раз Катя так уставала, когда меняла половицы в доме. Ужин из принесенного скудного набора продуктов был готов, дом убран, постельные принадлежности немцам выданы. Ноги гудели, и всё тело, каждая его мышца готова была визжать. Усталость ощутилась сильнее, когда Катя впервые за несколько часов смогла присесть. Разница в ощущениях раздалась по её телу текучими волнами. Немцы с ней не разговаривали, и не сказать, что девушке это нравилось. Сам воздух в доме стал нервознее в сухом молчании. Спустя пять дней с момента нарушения её одиночества солдатами Катя успела чуть адаптироваться к их присутствию, но жизнь с фашистами под боком перманентно заставляла ощущать напряжение. У них не было распорядка: то на целый день исчезали, то сидели дома сутками, как призраки шепчась, и вовсе затихая в ее присутствии. Готовить теперь приходилось на всех, но это вошло в привычку так же быстро, как страх. За их стол она больше не садилась. В тот единственный раз гнетущая тишина за обедом обдала её ледяным потом. С тех пор Катя ела либо раньше, либо позже. Катя была тихой, осторожной, старалась не появляться в горнице, когда солдаты были дома. Она сделалась вовсе незаметной. Удивительно, как человек быстро меняет свои привычки, когда того требует его собственная безопасность. Катя медленно шагала по широкой улице, глядя на чужую размеренность: соседский паренёк тащил ведра с водой, расплескивая на только-только позеленевшую травку, рядом во дворе кололи дрова. Собаки вяло облаивали скот. А вдалеке слышался смех и гортанные окрики на том самом, противном языке. Устав от ежедневного молчания, Катю тянуло к живому слову. Она переступила порог Дашиного дома и вдруг дышать стало легче. Без немцев воздух не давил. Даша встретила ее с чуть печальной улыбкой на загорелом лице. Девушки знали друг друга если не с детства, то с юношества. Они прошли через первые поцелуи, слёзы, страхи, вместе преодолели все этапы взросления, и это переплело их судьбы невидимыми нитями. Катя села на прохладный пол между Дашиных ног, та устроилась на кровати и начала вплетать в косу её рыжие пряди. Тёмные кудри подруги падали на лицо, щекоча кожу. Катя терпела, терпела, а затем наконец слегка дёрнула. Даша одним движением закинула волосы за спину и молча продолжила плести. – Я больше не могу так, – сказала Катя. – Я чужая в собственном доме. Они всё переставляют, двигают, роются… Как будто отобрали последнее, что у меня осталось. – Ты там жила как затворница, – медленно произнесла Даша, больше сосредотачиваясь на причёске, чем на разговорах. – Ни слова за день. Пусть хоть кто-то живой будет. Может, и к лучшему. Она нечаянно дёрнула прядь. Катя вздрогнула и отползла, развернувшись к подруге. – Ну чего уставилась? Они же тебя не трогают. – Какая разница? Эта стирка нескончаема, я стала тратить на готовку по два, а то и три часа… И чистюли же! – Катя вздохнула и отвела взгляд в сторону. – Мне было хорошо в моем бардаке. Почему я не могу распоряжаться собственным домом? С чего они так уверенно себя у нас чувствуют? Даша на мгновение замолчала и опустила взгляд, лицо её будто в мгновенье потускнело. Кровать под ней чуть скрипнула. – Что случилось? – спросила Катя. Подруга не ответила. Катя нахмурилась, понимая, что Даша, видимо, совсем не в настроении слушать её жалобы. Она присела на кровать, и их плечи соприкоснулись. – Позавчера я видела, как они насиловали девчонку за школой, – Катя на мгновенье отпрянула, а затем опустила взгляд и взяла Дашу за плечи. – Я смотрела на это и не знала, что мне делать. – Это её вчера хоронили? Катя говорила спокойно, но по спине побежали мурашки. Она вспомнила, как гроб несли мимо её дома. Мать девочки шла рядом без слёз, без крика, с пустыми, распахнутыми глазами, уставившимися в землю. Муж погиб на фронте, как и сын. А теперь и дочь забрали. Слёз больше не было. Верно, она уже выплакала свою долю. – Её, – руки на Дашиных плечах сильнее сжались. – Пятнадцать лет. Вспомни нас в эти годы. – Даша качнула головой. Я просто прошла мимо. Видела бы ты, как она посмотрела мне в глаза. У Кати внутри всё сжалось, но она пыталась никак это не показывать, лишь крепче удерживая подругу в неловком объятии, будто пытаясь укрыть её от увиденного, пока Даша поникла ещё сильнее и пыталась сдержать слезы. – Я до сих пор не пойму, что она хотела от меня: молила о помощи или проклинала, что не я на её месте. Этих зверей было четверо. Четверо! Представь. А я просто ушла. Прошла мимо. И не чувствую вины, только страх. Такой страх, что всю ночь не спала. Дима уговаривал меня лечь, но я не могу даже прикрыть глаз. Сразу вижу её взгляд. Даша чуть умолкла, смахнула слезинку со щеки и повернулась к Кате: – Ты должна Бога благодарить, что ни один из них не тронул тебя! О какой, блядь, стирке ты говоришь, когда они могут сделать с нами всё, что вздумают? Благодари Бога, что мы сидим тут! Твой дом – это не главное. Главное, что ты в безопасности... Катя отстранилась, поджала губы и поймала слезинки с щек подруги. Повисла минутная тишина, и обе опустили глаза в пол. Стыд. Какой-то дикий стыд охватил её, когда ей напомнили, какие именно люди живут с ней под одной крышей. Стыд за то, что она никак не могла на это повлиять, не могла изменить абсолютно ничего! А Даша… что она чувствовала, уходя оттуда? – Значит, она была недостаточно осторожна, – сказала Катя, будто убеждая саму себя. На самом деле, Катя вовсе так не считала, но старалась найти хоть какое-то объяснение этой жестокости. Она виновато опустила взгляд. Да, той девчушке стоило быть аккуратнее, но не она виновата, что им приходится задумываться об этом. Не она дала им согласие, и не её вид тому причина. Причина в самой сути оккупантов. Волки не спрашивают разрешения, прежде чем перегрызть горло овце. Здесь для них не существует законов. Не все из них, возымев эту власть, стали ублюдками, но те, что познали сущность своего превосходства и силы, уже не могли остановиться. Может, Кате и в правду повезло? Что, если бы её тело лежало в том гробу? Она всегда боялась смерти до одури и никогда не хотела сама для себя этого признавать, поэтому её мозг пытался свести причину этой жестокости к смехотворной простоте, не желая смотреть правде в глаза. Катя взяла Дашу за руки и погладила ладонь. Катя никогда не согласится с подругой. Никакого Бога благодарить не надо — она сама каждое утро мажет лицо, чтобы выглядеть больной, сама надевает мешковатые тряпки, едва переступая порог спальни. То, что её ещё никто не тронул – только её достижение. Достижение и жертва во имя собственной безопасности. Катя насмотрелась на насилие в Могилёве. Она видела картины и похуже описанной, но впервые увидев подобное своими глазами, это навсегда остается в тебе, где-то глубоко в сознании. Единственное, чего Катя не могла понять – что же было с теми, кто не просто увидел, а испытал на себе? – Девчонка та, – Даша шмыгнула носом, – Она сама наутро повесилась, они её не убивали. Просто оставили там. Ты вспомни прошлых немцев, что тут были: давали еду, особенно детям, дров нарубят, воду принесут… А теперь… Она замолчала, потом резко выпрямилась: – Кать, я долго думала. Давай пообещаем друг другу: если со мной или с тобой что-то такое случится, то мы защитим друг друга любой ценой! Мы не пойдём на петлю. Ты бежишь за помощью ко мне, я – к тебе. Я боюсь, что не выдержу такого и сама руки наложу. А умирать не хочу. Совсем. – Обещаю. Ты же знаешь, мой дом для тебя всегда открыт. Даша неторопливо поднялась на ноги и подошла к массивной тумбе, укрытой белой тканью. Вытерла слезы, начиная вытаскивать рыжие волоски из своей расчески. Она давно заметила, как те отросли, но заговорила только сейчас, скорее, чтобы сменить тему, а не чтобы сообщить. Ей требовалось начать говорить о чем угодно другом. – Пора красить, – сказала она, не глядя на подругу. – Хна есть? Катя насторожилась. Такая резкая смена темы звучала не просто как уход, скорее как побег. Даша никогда не делилась болью. И чем громче становилась обыденность в её голосе, тем тревожнее звучала эта тишина под ней. – Твой Димка обещал принести сегодня, – ответила Катя коротко, не отводя взгляда. – Дождусь и пойду. В комнате витало напряжение, воздух будто стал вакуумным, а глаза у Даши пытались найти, за что зацепиться, главное не смотреть на Катю именно сейчас, чтобы снова не разрыдаться. Даша пару раз кивнула. Весь запал бесед пропал. Девушки не знали, что будет приемлемым сказать, и нужно ли после таких новостей что-то говорить. Но Даша прервала тишину: – Никому об этом не говори. Не будем вспоминать, – она метнулась по комнате, будто искала спасение в движении, – Зато твой дом не обыскивают как наш, у тебя теперь привилегия. Целых две. У нас каждую неделю погром. А всё потому, что немчура вся думает, что Димка партизанит. Устала убирать за ними, - её голос набирал обороты, как будто бытовые детали могли заглушить боль, – Меня, кстати, взяли в их столовую. Деньги лишними не будут. Некоторые немцы теперь едят дома, как твои, а те, что в пустых избах – те ходят. Да и в праздники какие буду выходить. Так что я у них теперь на хорошем счету… Хотя Диме это не по душе, – Даша остановилась и уставилась на Катю, – Если они тебя не убили и спокойно уживаются с тобой, то польза от них точно имеется. Или что, совсем ничего? Кате стало неловко, как подруга решила перевести беседу к старой теме, будто они сразу забудут о её рассказе и том, что случилось. Она глубоко вздохнула, поднялась и поправила юбку, замотав голову платком. Достала из кармана сигарету и ответила: – Ничего. Одни хлопоты. При прошлой немчуре мне жилось как-то, – она на секунду задумалась, – Более одиноко, но по-хорошему. Понимаешь? Спокойнее. – Всем было спокойнее, – ответила Даша и протянула руку. – Дай сигарету.