IV

Дима все-таки сумел достать Кате хну. Самую распространённую, иранскую, из тех импортных запасов, что ещё оставались. А волосы и в правду сильно отрасли. Под платком этого видно не было, да и был ли смысл в такие времена заботиться о красоте? Но Кате нужно было хоть иногда видеть в зеркале не серую тень, а себя, ту, что ещё не сломалась, иначе её вид угнетал. От долгого созерцания себя в уродливом образе, человек незаметно постепенно срастается с ним. А Катя лишь притворялась усталой, незаметной, невзрачной. Раньше она никогда не позволяла себе быть таковой, и год в этой роли давил сильнее оккупантов. Она разводила хну в маленькой железной чашке. Все свои ритуалы теперь проводила в бан, чтобы точно не попасться на глаза солдатам. Маленькое зеркальце на стене предбанника покрылось разводами. Катя выругалась, когда зеленая капелька шлёпнулась прямо на потрёпанный диванчик. Пока Катя отсутствовала, Генрих и Йенс остались в горнице одни и были этому рады. Она сказала, что уйдёт надолго, и у солдат наконец появилось время обсудить личные дела. Три недели назад у Генриха родился племянник, но в силу понятных обстоятельств узнал он об этом только вчера. Конечно, такой повод стыдно было не отметить. Он ещё по приезду в Горяны нашел, у кого из местных можно было взять алкоголь. Русский самогон на вкус отвратителен, но явил Генри интересное свойство – отсутствие похмелья и быстрое опьянение. И то, и другое его более чем радовало. Йенс, в честь события, вытащил не местное пойло, а настоящий немецкий шнапс. Наверняка выменял у офицеров. Катя перед уходом нарезала им закуски, а сами немцы передвинули стол на середину горницы, будто торжество планировалось масштабное, но их так же было двое. Солдаты неплохо ладили, но близкими друзьями не были. Их же самые преданные товарищи погибли, и двум потерянным людям ничего не оставалось, как после долгого горя найти хоть какую-то замену в лице друг друга. – Когда Восточная компания закончится, возьму себе в жёны польскую немку. За эти годы у них уже выработается рефлекс: «да, господин», «нет, господин», «спасибо, что дышу, господин». Ни капризов, ни споров – рай для уставшего солдата. – Ты опять за своё, – Йенс покачал головой, аккуратно разливая по стопкам. – Чистые немки тебе не нравятся? – Ага. Будет сидеть, как графиня, и трещать свысока: «Мой дед воевал при кайзере, а ты кто такой?» Спасибо, обойдусь, – Генрих провёл рукой по голове, нащупал коротко стриженные волосы и поморщился, – Чёрт… Я уже забыл, как выгляжу без этой шевелюры. – Может, хватит мечтать о жёнах-послушницах? – Йенс поставил бутылку, чуть нахмурившись. – Ты ведь не урод. И нормальная девушка с тобой бы заговорила. Зачем тебе… помеси? – Блять, Йенс, – Генрих откинулся и усмехнулся, – У нас и так почти всё отобрали. Так пусть хоть жена будет тихой. Не лезь в мои мечты, тебе в них нет места. – Как знаешь… – А вообще, после войны инженеры будут нарасхват. Столько отстраивать! – Да, – Йенс кивнул, – работы хватит. Но я никуда из Берлина не поеду. Хватит мне уже странствовать. – А я – на край света. Куда угодно, главное – подальше от этого дерьма. Да и в отпуск пора. Хочу увидеть эту кроху. Три девятьсот родился. Они подняли стопки. Одну, другую. Веки будто налились свинцом, но в голове – приятная пустота. Наступившая меж товарищами тишина, казалось, замедлила время. – Мне скучно, – Йенс залпом осушил последнюю стопку и начал покачиваться на стуле, будто пытался убаюкать самого себя. – Бедняга, – хмыкнул Генрих, не отрывая взгляда от дна своей стопки. – Ну так, вернись в Польшу. Тишина вновь повисла, как старый занавес. Йенс вертел в пальцах пустую стопку, будто надеялся, что на её дне найдется идея. – Может, спать? – пробормотал он, уже направляясь к двери. – Не хочется. Давай русскую приведём, – сказал Генрих, не глядя на него. – Пусть расскажет анекдот про Сталина. Уверен, у неё их целый арсенал. Йенс обернулся, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. – Слушай… – Йенс медленно моргнул, будто веки налились свинцом. – Мы уже часа два сидим? – И? – Генрих покрутил пустую стопку, не глядя на него. – Вдруг стал следить за временем? – Не поздновато ли для бани? – Йенс склонил голову, с лёгкой улыбкой. – А вдруг она там не моется, а шифрует донесения для иванов? Надо бы проверить. Генрих фыркнул. – Йенс, нам не по четырнадцать, чтобы лазить под окна. Ты в Польше так развлекался? – Ты серьёзно? – Йенс чуть откинулся, удивлённый, но без злобы. – Мы же братья по окопу… Я даже знаю, сколько раз ты в день ссышь. – Такие подробности даже мне неизвестны, – сухо отрезал Генрих, но уголки губ дрогнули. – Отказываешься? – Йенс нахмурился почти по-детски. – Что с тобой? Генрих вдруг резко встал. Стул заскрежетал по полу. – С другой стороны…, у нас приказ. Ловить партизан! И если она – главный штаб Красной армии в юбке, я был бы не прочь заглянуть. – Идиот, – рассмеялся Йенс, но в глазах мелькнуло облегчение. – Я уж думал, ты всерьёз стал святым. Деревню окутывали сумерки, и их глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к темноте. В маленьком доверенном окошке бани белая ткань, когда-то плотно закрывавшая хрупкое стекло, теперь провисла на старой нитке, оставив щель, едва заметную, которую друзья и успели приметить. Подход к окошку был заставлен всякой утварью. Разных размеров деревянные бруски, жестяные тазы, в придачу садовый инвентарь: грабли и лопаты. Всё нависало друг на друге и, казалось, вот-вот должно рухнуть. Йенс осторожно переступил через завал, поставил ногу на брусок и в тот же миг тот качнулся. Он ухватился за черенок лопаты, удерживаясь, но грабли с глухим стуком полетели на землю. – Тс! – шепнул Генрих, вцепившись ему в рукав. Глухой смех разрезал тишину. – Теперь я правда чувствую, что нам по четырнадцать, – прошипел Йенс. Мужчина аккуратно заглянул в окно, быстро метая взгляд. – Ну? Что там? – Генрих не отпускал его, готовый удержать при новом падении. – Её нет, – Йенс нахмурился, всерьез задумываясь о версии подполья в деревне. – Не может быть, она не выходила. Йенс не без помощи слез, поправил белую сорочку, затем оттряхнул мелкие опилки от штанов. – Может, она в тамбуре? – Предбанник, – поправил Генрих. – Так у них называется. – Да без разницы. Там тоже есть окно, только оно высоко. После недолгого спора о том, кто кого будет удерживать, Генри, устав от перепалки, присел на одно колено и сложил на нём ладони. – Готов? – Давай. Йенс поставил один сапог на ладони товарищу и, удерживаясь за плечи Генриха, поднялся к неприкрытому окну. Он ухватился руками за брус и сразу почувствовал, как занозы врезаются ему в кожу. Он увидел русскую, стоящую к нему спиной. Внутри было темновато, но разглядеть её всё же получалось. Девушка была одета в длинную сорочку. От мокроты она прилипла к телу, и Йенс разглядывал изгибы фигуры. Дома, в одежде, она казалась какой-то несуразной: широкие плечи, скрюченная спина. Тут же Йенс смог разглядеть всё почти целиком. Он смотрел всего несколько секунд – потом понял, чем она занята. – Ну? – прошипел снизу Генрих. – Тихо! – отрезал Йенс. Генрих помотал головой и тихо выругался, железные набойки впивались в ладони, но он молчал. Катя стояла, любуясь своим отражением в маленьком зеркале. Её волосы, освещённые тёплым светом керосиновой лампы, блестели. Йенс нахмурился и внимательно присмотрелся к ней. – Моя очередь. – Подожди. Это была не их девчушка, что-то было совсем не так. Йенса уже не волновала женская фигура, он застыл в замешательстве. Катя улыбалась себе в зеркало, после чего аккуратно поставила его на тумбу. На ней же валялся сигаретный пепел. Йенс не отводил глаз. Он покрепче взялся за дерево, уже не так сильно обращая внимание на впивающиеся в кожу острые занозы. Катя провела ладонями по лицу и громко вздохнула. Её улыбка спала. Она провела пальцами по тумбе и тут же коснулась губ. Сначала Йенс подумал: крем. Генрих, спустя ещё минуту, не выдержал. – Scheiße! – «Дерьмо!» Он резко опустил Йенса, отчего тот едва удержался на ногах. – Пошли обратно! Йенс всё смотрел себе под ноги и хмурил брови, ничего не ответив. Он молча пошел в сторону дома и, уже заходя внутрь, заговорил: – Я не понял… что там увидел. Генрих приподнял бровь и усмехнулся: – Это называется «сиськи», приятель. – Нет-нет. Я не о том. Генрих вздохнул и отвернулся – не желая слушать. Солдаты сидели за столом, болтая о пустяках. Катя вошла и разговор резко оборвался. Она стояла с полотенцем в руках, застывшая под неестественно пристальными взглядами. Сделала что-то не так и её сейчас будет ждать весьма неприятный разговор? По телу пробежалась мелкая дрожь от перебирания вариантов своей провинности. – Katja, setz dich, – «Катя, сядь сюда». Йенс кивнул на свободный стул. Девушка с осторожностью положила полотенце и быстро выполнила приказ. Она опустила взгляд, пока в её голове бушевали сотни мыслей. Сердце начинало стучать сильнее, а дыхание участилось. Йенс взял кухонное полотенце под пристальным нахмуренным взглядом Генриха и подошел к русской. И Катя, и Генри совсем не понимали, что происходит, оттого даже немец начал ощущать покалывающее волнение. Катя подняла глаза и уловила резкий запах спирта. Задышала часто, прерывисто, как загнанный зверь. Когда его рука двинулась к её лицу, она отпрянула на стуле. Йенс тихо, на немецком, сказал ей успокоиться. Катя удивилась, как быстро она поняла его слова. Она закрыла глаза, полотенце начало тереть кожу – жёстко, кругами. Катя почувствовала полное отчаяние, мурашки пробежали по спине. За целый год о её тайне узнал только лишь один немецкий врач. Она так старалась, так скрывала это! Понимая, что всё сотрётся, она ощутила невероятное омерзение, словно её раздевали против воли. Это всё было теперь зря? Что они сделают с ней? Мысли кружились в голове стихийно, бушующе, вводя её в беспорядочный тремор. Сухим полотенцем пепел плохо стирался, но проявляющиеся слезы на её глазах помогли делу, и на уже перепачканном белом полотенце все же появились новые серые пятна. Генрих скривился. Йенс поднёс ему грязную ткань. Тот выдохнул и посмотрел на Катю: – И это всё? – спросил он. – Я думал, там что посерьезнее. Генрих уставился на полупустую стопку и резким движением допил последний алкоголь. Йенс обошел девушку сзади и, приглядевшись к ней на пару секунд, просунул руку в воротник её халата и быстро вытащил оттуда намотанный на спину шарф. – Зачем? – кратко спросил он на ломанном русском. Она замерла. «От вас же?» Решила говорить только правду, но стараться сгладить углы, не ставя всё в упрек, пытаясь ничуть не обвинить их, чтобы не разозлить. Она перестала плакать и вытерла рукавом оставшиеся слезы, пытаясь не показывать страха. Медленными движениями девушка сняла с головы мокрое полотенце. Всё ещё влажные волосы несуразно расползлись по плечам, и резким движением руки она отбросила их за спину. – Это чтобы меня никто не трогал. Йенс приподнял брови, покачал головой: – Die Russen sind verrückt! Sprichst du also Deutsch? – Мужчина спросил, говорит ли Катя на немецком. – Да. Плохо. – Алкоголь у тебя есть? – вмешался Генрих, закуривая, будто всё, что только что произошло, его не касалось. Все подняли на него взгляд. Катя ненадолго замолчала, вспоминая, куда положила две бутылки самогона, которые хотела обменять позже на сигареты. – Есть. Сейчас. Она рванулась к подполу. Ступенька хрустнула, и она скатилась ногой на следующую. Она вскрикнула, но не остановилась, судорожно отыскивая бутылки, будто они были единственным способом отвлечь немцев от её смущения. – Йенс, как ты понял? – громко решилась спросить Катя на немецком. Генрих усмехнулся, затягиваясь сигаретой, и тут же закашлялся едким дымом. – Давай, расскажи ей, – посмеиваясь, проговорил он. Йенс вздохнул, не желая признаваться, но ответил: – Видел тебя в тамбуре. Через окно, – он рухнул на стул и попросил у Генриха закурить. Катя закрыла погреб, поправила ковёр и медленно подошла к столу, опустив взгляд. Она долго не могла понять, про какой тамбур идёт речь, но как только догадалась, стыд и враждебная неприязнь тут же заполнили её. Но они были мужчинами, что ещё она могла от них ожидать? Смущение разлилось краской на её лице. Катя поставила бутылки на середину стола и сказала с сильным акцентом: – Больше не делай этого. Она более ничего не могла из себя выдавить. Девушка достала ещё одну стопку для себя, нервы были натянуты. Она не знала, чего ждать от солдат, и решила, что ей и самой не лишним будет выпить. Это её дом, её стол и её алкоголь, она полностью имеет на это право. Их мнение на этот счёт знать не обязательно. Она взялась за бутылку с намерением разлить крепкий напиток, но Генрих, держа в зубах сигарету, выхватил бутылку из её рук. Он с лёгкостью открыл её, от резкого движения пепел с сигареты упал ему на штаны. Немец приподнялся и наполнил всем стопки. Катя поджала губы и неловко придвинулась к столу, пытаясь всем видом скрыть своё смущение. Света было уже совсем мало, но глаза у всех троих привыкли к темноте. В таком виде силуэты мужчин казались Кате ещё больше и опаснее. Выпили молча. Без тоста. – Это правда, что русские учат немецкий язык ещё в школе? Катя не сразу поняла, что вопрос Йенса был адресован именно ей. – Да. У нас в деревне хороший учитель. Многие знают ваш язык. В училищах его тоже преподают. – А ты была в училище? – вмешался Генрих. – В Могилёве. – И чему там учат русских? – усмехнулся Йенс, разом выпив вторую стопку. – Строительство. «Промышленное и гражданское строительство». Я не успела окончить из-за войны. – Инженер? – удивился Йенс. – Генри, слышал, да у нас тут кружок по интересам. Йенс был уже весьма пьян и неразборчиво лепетал. Он всё время улыбался, от чего Катя ещё больше напрягалась. – Пора спать, иначе Йенс начнёт читать мне стихи про родину, – глухо пробормотал Генри. – Пожалуй, – ответил Йенс, кивая в пустоту. Катя не шелохнулась, пока они не поднялись. Генрих помог Йенсу добраться до кровати. В комнате они ещё о чём-то шептались, но девушка не могла разобрать, она пошла к себе, решив что убрать со стола можно и утром. Расчесывая волосы, её снова одолела печаль, злость и отвращение. Она как будто предстала перед немцами совсем голой. Стоило ли тогда дальше стараться? Но ведь есть и другие солдаты... Те, что не знают. А эти… расскажут? Нет, кому она сдалась, чтобы о ней болтали. Бред. Лето было жарким, только помывшись, Катя уже чувствовала, как под тканью, что она наматывала на талию, кожа была неприятно липкой. Девушка провела руками по сонному лицу и сняла с себя тучный наряд, переодеваясь в льняные штаны и сорочку. Только сейчас, наедине с собой, она могла быть женщиной, хоть на миг, хоть в отражении. Этого хватало, чтобы дышать. Частенько она задумывалась, что её лучшие годы проходят. Подруги давно замужем. И с каждым днем она отнюдь не молодела. Это сейчас она красива, сейчас у неё хорошая фигура, сейчас она привлекательна. Дураку ясно, что всё временно. Но Катя каждый день то и дело торчала дома или в огороде. Грустно, что эту красоту не видит никто, кроме неё самой. А в Могилёве было столько внимания... Её одиночество сейчас, конечно, было к лучшему. Сколько женщин остались вдовами? У каждой второй муж был на фронте. Сегодня шанс на семейное счастье не имел никто. Мужья её подруг оставались в деревне лишь по счастливой случайности. Катя вспомнила про мокрое полотенце и решила вернуться за ним. Только она отворила дверь своей спальни, как её резко схватили за запястье. Катя даже не успела испугаться, когда почувствовала тепло чужих ладоней на ее коже. Это заставило её сердце остановиться. Дыхание вдруг оборвалось, и она с испугом посмотрела на мужчину. – Тихо! – Генри выставил указательный палец к её губам. – Еле уложил нашего друга, – он аккуратно потянул её ближе к столу. Катя молчала, шагая за ним с широко раскрытыми глазами. Странно, но Генриха она почему-то боялась меньше остальных. Этому солдату будто вовсе было плевать на её существование, и он относился к Кате как к нежеланному декору в доме. Хотя кто знает, что мог сделать фашист в следующую секунду. У стола он отпустил её, обошёл и шепнул: – Бери, – Катя быстро выполнила просьбу, и они тихонько перенесли стол на его первоначальное место, к окну. Генрих расставил стулья и вальяжно сел. Катя же неподвижно смотрела за его движениями. Он взглянул на неё, искренне не понимая, почему девушка стоит. Показал ладонью на стол и сказал: – Чего ты ждёшь? Внезапное прикосновение всё ещё отдавало тревогой в её теле. Катя села на свое привычное место и боязливо взяла стопку в руки. Лучше слушаться – не злить. Гвоздь в стене снова царапнул спину, она дернулась. Чуть погодя Катя решилась спросить: – Ты же сказал, что нужно идти спать? Её рыжие длинные волосы от ночного света казались ржавыми, а глаза будто сияли. – Сказал. Иначе он бы не ушёл, – Генрих, не обращая внимания на девушку, собирал остатки закуски, пока Катя сверлила его взглядом. Она всё сидела неподвижно и скованно, только её живые глаза бегали от стола к нему, от него к двери. – Я не буду пить один. У нас так не принято. Можешь много не пить, я не заставляю, – девушка так же не менялась в лице. Он заметил её страх и добавил, уже с раздражением: – Это не допрос. Ничего я тебе не сделаю. – Хорошо, – ответила Катя и залпом опрокинула стопку, алкоголь тут же обжег язык, – А как, – она чуть замялась, – Как это на немецком... Причина? Почему вы пьете? – Я стал дядей. Катя слабо улыбнулась и приставила пустую стопку ближе к Генриху, стараясь не ударить донышком о стол. Тот сразу ухватил её и вновь наполнил. – В Германии у меня брат и отец. Мать давно умерла. Младший не так давно привёл будущую жену в дом, – Генрих одним глотком осушил стопку и вытер рукавом губы, – уже беременной. Я знал об этом, а вот отец думает, мальчик родился семимесячным, и всё случилось в браке. Катя шире улыбнулась. По Генриху не было видно, что его родители консервативных взглядов. В любом случае, их сыновьям, видимо, строгая мораль не передалась. Или осталась дома. – А твои родственники, где они? Где родные? Муж, братья. На фронте? Катя отрицательно покивала, подбирая слова. – Мать и сестра. Они живут в Москве. Отчего-то Генри приметил это новое знание как нужное, требующее занять место в памяти. Он чуть задержал взгляд на девушке и понял, что зря затеял этот разговор. Завтра, послезавтра или через неделю им поступит приказ об уничтожении этой деревни. У них давно сформировалась своеобразная стратегия насчет местных: если солдат квартировался в доме с жильцами, то он и был ответственен за их уничтожение. Эти люди находились в непосредственной близости, поэтому несли в себе опасность распространения массовой паники. Они первыми должны были быть убиты. Эта пустая болтовня по кирпичику складывала образ этой девчонки в его голове, попусту очеловечивая. Она не должна иметь никакой личности. С первого взгляда он понимал, что она уже была мертва, как только открыл дверь в этот дом. Этот вопрос был ошибкой с его стороны, но скука тянет людей на разные глупости. Послышался сильный храп, оба повернулись в сторону комнаты Йенса, а потом перевели взгляд друг на друга. Катя заметила, что Генрих стал смотреть на неё с каким-то отчаянием в ледяных глазах. Немец на несколько секунд застыл со стопкой в руке, смотря на неё пристальнее, и мысли его сменили свой вектор. Неужели с помощью какого-то пепла и женских уловок можно было так изменять свой вид? Кроме первой их встречи, он больше ни разу не вглядывался в её лицо так ярко, как сейчас. И она оказалась ему, отчасти, даже привлекательной. Правильные черты лица, но глаза отличались от типичных славянских черт. У русских постоянно что-то намешано, это не было удивительно: за всю их историю на этой земле смешалось столько низших рас, что любые отклонения можно было считать пустяковыми. И всё же мысли о её дурном происхождении проигрывали простому понимаю того, что в целом она казалась ему красивой. Генрих оторвался от её вида и вернулся к голосу разума. У русских много красивых женщин. Она правильно делала, что старалась испортить себе внешность. Он снова наполнил обе стопки. – Сколько ты на войне? – спросила Катя, откусив соленый огурец. – С Польши. Там получил ранение. Вернулся к Восточной компании только в начале года, – Генрих уставился в окно, откинувшись на спинку стула. – Не похоже, что ты был ранен, – Катя подняла бровь, а Генрих усмехнулся. – Конечно, не заметно. Я был переведен в запас из-за отравления, но быстро поправился. Мои документы попросту потеряли. Девушка усмехнулась, едва разобрав его слова, но сопоставив суть. В воздухе повисло недолгое молчание. Катя нервно переводила взгляд, стараясь найти что-то, за что можно было бы зацепиться. Глядя на немца, она постепенно начинала испытывать неприятное чувство, будто, сидя с ним за одним столом, предает свой народ. Всё это казалось ей совершенно неправильным, и она старалась отстраниться от происходящего, представляя, что их здесь нет. Катя неуверенно положила локти на стол и случайно смахнула пустую стопку Йенса. Она покатилась по столу, и девушка аккуратно пыталась поднять её, но руки не слушались. – Если ты воюешь уже не один год, то ты либо трус, либо дурак, – язвительно сказала она, будто ругая его за свою же неловкость. – И то и другое, – Генрих наигранно ухмыльнулся. – Громкие выводы. – Герои ведь умирают первыми. Тут не Франция, не Дания и не Польша. Тут ваш героизм и вера не даст преимущества. Не будь ты трусом, давно уже гнил под Москвой. А воевать с нами зимой будут только дураки. Поэтому, Генрих, я думаю, ты трус и дурак. – Ты снова забываешь, с кем говоришь, – ответил он без капли враждебности. – Не переживай, – Катя перебила его, взяла бутылку и сама начала разливать последние капли по стопкам. – Я сама не отличаюсь. – То есть, можно не переживать, что я как-нибудь смертельно отравлюсь после твоей еды? – Генри положил руки на стол и придвинулся, пронзительно смотря на девушку, пытаясь смутить её, но она уже будто вовсе игнорировала его взгляд. – Тому причиной буду точно не я, – она ехидно улыбнулась. Катя вытащила последнюю сигарету из пачки и долго искала спички, бегая взглядом по неубранному, полному крошек столу. Генрих размеренно нашарил в кармане свои и поджег, поднеся к ней. Катя подкурила и облокотилась спиной на стену, цокнув из-за царапнувшего лопатку торчащего гвоздя. Генри же специально до последнего не тушил крохотное пламя, разглядывая лицо напротив. Он отдавал себе отчет, что из-за выпитого им алкоголя для него любая сейчас казалась бы королевой, но было весьма печально, что Катя казалась ему славной только из-за опьянения. Она, в свою очередь, немного трезвела каждый раз, когда осознавала, что была сейчас полностью собой: в нормальной одежде, с распущенными волосами и без дурацкого грима. В мгновенье она поняла, что впервые за долгое время мужчина смотрит на неё как на женщину. Да, он был врагом, но ей столь давно не удавалось уловить подобный взгляд, что он на мгновенье даже польстил ей. Она вспомнила, как строила глазки понравившимся ей мужчинам, и эти давние воспоминания озарили её лицо слабой улыбкой. Этот длительный взгляд напротив тешил её самолюбие с бешеной силой. Не отрывая от немца глаз, она поднесла сигарету к губам. Катя чуть опустила голову и увидела оставленную солдатами на столе серую немецкую пилотку. В голове пронеслась ужасающая картина, о которой рассказывала Даша. Девочка. Четыре фашиста. Катя быстро себя одёрнула, вспоминая, кто перед ней. Её лицо поменяло выражение, она вздохнула, перевела взгляд в пол и, докурив, спросила: – Генрих, я могу задать тебе один вопрос? Мужчина молчал, будто давая своё разрешение. А Катя в это время смутилась и уже успела пожалеть о сказанном, но развязанный алкоголем язык всё же заставил её продолжить: – Солдаты, которые были тут до вас... Они были добры, в отличие от того, что я слышала из других деревень. Те, с кем ты приехал, на них не похожи. Генрих не понимал, к чему она ведёт. Катя пыталась осторожно спросить его о чём-то, но её знание языка не позволяло составить правильные предложения. Он придвинулся, нахмурившись, пытаясь лучше её расслышать, ведь её акцент также мешал им понимать друг друга. – Почему ты и Йенс отличаетесь от других, кто с вами? Я слышала истории… Но вы никогда не обращались со мной плохо. Генрих вздохнул и отвернулся. Он бы не хотел отвечать на этот вопрос. Ему никогда не приходилось даже задумываться над этим. Никто до этого не говорил подобного. Они были обычными, самыми рядовыми солдатами, ничем не отличающимися от других. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что Катя так считает лишь потому, что ей ещё не довелось испытать ничего на себе. – Я не знаю, – Генри сделал паузу, а Катя подумала, что он более ничего и не скажет, но немец продолжил: – Однажды Йенс рассказал мне, что у него есть принцип: «Если я хочу что-то сделать, то представляю, что кто-то сделает то же самое с моими родными. После этого я и принимаю решение», – сказал он с напыщенностью, изображая своего друга. – Поэтому, наверное, он такой. Катя подумала, что Йенс наверняка так же оставил свои принципы дома. – А ты? – перебила его двушка, и Генрих резко посмотрел на неё, будто не ожидал такого вопроса. – А я не без греха. Катя кивнула и решила, что раз больше он говорить не хочет, значит и выпытывать не стоит. Ей же будет спаться крепче. – Раз так, мне только остается утверждать, что у меня сифилис? Генри усмехнулся и поднялся из-за стола. – Не разочаровывай меня. Я думал, русские бабы без мужей невинны. Катя опустила голову и тоже встала. Слова немца показались ей оскорбительными, и в её сознание впились ядовитые иглы странной обиды. Девушка поджала губы. Разве было в этой «невинности» что-то хорошее? Никто ещё не получал за это медаль. Она тихо пожелала на немецком спокойной ночи и ушла к себе. Ещё долго она обдумывала слова Генриха, но алкоголь победил, и она уснула самым крепким сном. В это время Генри, все ещё находящийся в горнице, подошел к столу. На самом краю показалась оставленная Катей маленькая горка сигаретного пепла. Теперь он понял, почему девушка всегда сбрасывала его аккуратно, в одно место, желая сохранить. Ранее он списывал эту её странность на желание банальной чистоты. Он медленно наклонился к столу, набрал в легкие воздуха и выдохнул. Весь пепел разлетелся на невидимые частички по полу.