V

Начало июня выдалось крайне знойным, от жары никто не мог работать. Проведя и десять минут на солнце, становилось дурно. От этого оккупанты ещё больше ожесточились и начали зверствовать. За любую оплошность могли избить даже ребенка. Катя не отходила от дома, слухи доносились лишь от подруг. Она сидела на скамейке у входа в дом вместе с Аксиньей, где было прохладнее из-за тенистой листвы березки. Девушки вышивали узоры на белой льняной ткани, но все их разговоры были только о дне Ивана Купала. Аксинья уже год как была замужем, и, хотя занятым девушкам неуместно посещать такие праздники, она очень хотела пойти. По её словам, из их села на праздник пойдут только они вдвоем, а остальные будут из соседних деревень. Катю грызла тревога, как бы все вышло, что немцы расстреляют их там же. Конечно, ей и самой хотелось повеселиться, однако переживания брали своё. С начала оккупации их предупредили, что любой поход в лес будет приравнен к партизанству, а место для гуляний выбрали не близко. Игла еле пробивала плотную ткань, и с каждым нажатием Катин страх сломать последнюю иголку становился всё сильнее. Резкий щелчок. Игла пронзила палец. Сморщившись от боли, она быстро убрала окровавленный палец от белой ткани. – Кто тебя замуж возьмет? Даже вышивать не умеешь. Катя промолчала, но внутри, в самой груди, ударило раздражение. Ксюша будто не думала, что говорит, либо нарочно тыкала в больное. – А где твои-то? – не отрываясь от вышивки, спросила Аксинья. – Как утром ушли, так и ни слуху. Хоть бы предупредили… Обед-то я на них приготовила, – Катя поднесла ткань поближе и рассматривала получившийся рельефный узор на будущем кушаке. – Ну и отлично, чего нам немчуре радоваться. Катя задумалась. Уже почти месяц солдаты квартировались у неё. И на мгновение, услышав слова Аксиньи, она представила, как ей будет скучно в доме без этой «немчуры». Она всё чаще разговаривала с ними. Её забавляло, как они не понимали её выражений и традиций. А они, в свою очередь, постоянно обсуждали великую Германию, конечно, в сравнении с СССР, что вызывало у девушки некоторое раздражение. Но она уже привыкла к их присутствию и даже перестала вымазывать перед ними лицо. Взяв иглу, она распутала красную нить и вонзила её в ткань. – Ксюша… а ты как к тому, что муженек твой служит немцам? – Катя подумала, что высказалась как-то грубо, чего совсем не хотела, поэтому попыталась смягчить свои слова: – Славка, конечно, хороший парень… Просто интересно, что ты думаешь? Девушки говорили, не глядя друг на друга. – Ну как... Продукты есть, всё, что в дом надо – достает. Нам с мамой не приходится ни в чём нуждаться. А кто он там – мне всё равно. Главное, что мы в безопасности. – А деревенские к вам как? Не высказываются? – Нет. Он и им помогает. Ну да, при немцах ему с нашими приходится сторожиться, но все же знают и его, и меня, так что иногда зуб точат, но в лицо молчат. Да и пусть попробуют что сказать, – Ксюша помолчала и спросила: – А ты чего спрашиваешь-то? Катя вздохнула и отложила в сторону своё занятие, ощутив, как нагрелась скамья под ними. Сложив руки на коленях, она смотрела, как берёза чуть качает ветвями. Говорить или молчать? – Ксюш, у тебя муж полицай, ты уж не должна осуждать... – Тебе помощь нужна какая? – Нет. Просто мне кажется, будто я к этим двум немцам отношусь не как все наши. Они уже у меня как-то прижились, да и я привыкла. Мне вроде как стыдно, я должна их ненавидеть, травить им еду, а я веду с ними беседы да шутки шучу. Сигареты они мне носят. Представляешь, что про меня соседи думают? Чувство у меня не особо приятное, ну а что мне поделать? Я не знаю, как с этим быть... Ксюша выдохнула, посмотрела на подругу и вздернула брови. Лицо её – кругленькое, красивое, с аккуратными губами и большими голубыми глазами – озарилось понимающей усмешкой. – Ой! – фыркнула она, – Катюха, ну ты и сказочница. Стыдно ей! Тебе стыдно не бывает... Я тебя не первый год знаю. Сказала бы прямо: нравятся они тебе, – её белые кудряшки выбились из расшитого красного платка и щекотали лицо. – Мне никто не нравится ещё с Могилёва! – Катя чуть повысила голос, и сама на момент поняла, что вышло резко. Внутри вспыхнуло, будто Ксюша её обвиняет. – Когда-то это должно случиться. Только ты помни про их... Эти... Катя даже не стала говорить, что всё это глупые домыслы, не желая бесполезно переубеждать подругу. – Расовые законы, – перебила Катя. – Ну! Видишь, сама же знаешь. – Спать с нашими бабами им это не особо мешает. Аксинья не нашла, что ответить, и они продолжили шить в тишине, пока двое солдат не зашли во двор. Ксюша сразу отвлеклась и посмотрела на Катю. Ехидно улыбнулась, переводя взгляд с подруги на немцев и обратно. Катя лишь услышала шаги. Головы не подняла. Игла шла в ткань, как ни в чём не бывало. – Katherine, mein Gott, ich hoffe, du hast etwas zu essen vorbereitet, wir haben Hunger wie Tiere, – Йенс развел руками вверх и опустил на колени, он сказал, что они были голодны, но еда давно ждала их на столе, поэтому Катя даже не двинулась с места. Генрих шел за другом и закрывал деревянную калитку, волоча по земле какой-то пыльный мешок. Они еле-как перебирали ногами. Йенс все продолжал воспылать о том, как они устали, пока Катя старалась не обращать внимания. Не поднимая головы, Ксюша окинула солдат взглядом снизу доверху и, переведя взгляд на Катю, лучезарно улыбнулась. – Ой. Ой! Посмотрите, светится вся, чего голову то опустила? – Ксюша звонко посмеялась, и её заражающий смех подарил лицу Кати легкую ухмылку, – Какой хоть нравится, который повыше или этот, покрасивше, который сзади? – девушка без стеснения смотрела на медленно заходящих в дом солдат, сапоги полностью покрыты пылью, а на одежде тут и там виднелись пятна, будто мужчины что-то копали целое утро. Голос у Аксиньи всегда был громким, и Катя поняла, что оба немца точно услышали. Оба плоховато говорили на русском, и явно не разобрали сказанного. Их общение всегда было на немецком, редко – на русском, в крайних, бытовых случаях. Генрих опустил лицо, покрепче ухватился за мешок, усмехнулся и довольно глянул на девушек. От его ухмылки все тело тут же оцепенело, она прикрыла глаза, будто это поможет ей стать невидимой. В ней мгновенно разразилось яростное чувство, почти бешенство. Хотелось накричать на подругу при всех. Господи, она вовсе не думает, что делает и что говорит! Исподлобья Катя следила за Генрихом: разобрал ли хоть слово? И зачем она вообще упомянула немцев в их разговоре? Йенс побыстрее забежал домой на запах еды, а Генрих, проходя мимо девушек, сказал: – Какой чудесный день, красавицы! – намеренно скрывая акцент, по-русски. Ксюша ошарашенно посмотрела на него, перевела взгляд на Катю и только произнесла, прикрыв рот ладонью: – Ой! – Аксинья расхохоталась, пока Генрих заходил в дом. – Дура… – прошептала Катя, закрыв лицо, как только дверь за солдатами захлопнулась. Катя вошла в дом, но слова Ксюши ещё звенели в голове, оставляя за шиворотом смущение. Солнце миновало берёзу, чья тень укрыла их на скамье, и теперь лучи, просеянные сквозь листву, ложились на дерево тёплыми пятнами. От этого света закружилась голова, девушки переглянулись и молча решили: пора расходиться. Немцы в деревне давно перестали выглядеть бравыми солдатами: кители никто не носил, оставались в одних мятых сорочках, а по словам Аксиньи, некоторые и вовсе шастали в одних штанах с подтяжками. Генрих с Йенсом тоже пришли в помятых рубахах, еле заправленных в брюки. Катя села за стол, пробормотала «приятного аппетита» и прислонилась спиной к стене. Рука сама потянулась к тому самому гвоздю, уже столько раз он впивался в лопатку! Но на этот раз боль не пришла. Тело всё равно напряглось, и физическая память о неприятном ощущении заставила её чуть сжаться. Нахмурившись, Катя обернулась к стене. Гвоздь был прибит остриём вниз — теперь он не царапал спину. Она удивленно хмыкнула и вскинула брови. – Ты ответила подруге? – Генрих откусил хлеб с луком и потянулся за добавкой, пока Йенс толкал его локтем, бурча с набитым ртом с просьбой оставить для него. – А? – Катя так ушла в этот гвоздь, что забыла про разговор. Генрих всё расслышал. Это осознание ударило в грудь смесью обиды, досады и чего-то ещё, неуловимого. Она почувствовала его взгляд, хотя он даже не шевельнулся. Глаза прилипли к полу. Оправдываться было бы слишком низко. Катя глубоко вздохнула, пытаясь вырваться из тисков неловкости. Иногда, Генрих говорил с ней по-русски, но столь дежурными и простыми фразами… Йенс в такие моменты злился и делал вид, что их не существует. Она перешла на немецкий, стараясь сменить тему: – А это что вы принесли? – она взглядом указала на валяющийся в углу мешок. – Письма и моя посылка от родителей, – ответил Йенс. Он тут же рванул из-за стола, будто ему напомнили о чем-то важном. Йенс принялся шарить в мешке в поисках письма. Сам мешок отчего-то был пыльным, будто они достали его из реки и просушили. Нашарив письма, он отложил то, что предназначалось для Генриха, оторвал корешок и сел на лавку, принявшись читать. Йенс пытался не замарать письмо жирными от еды руками, но его интерес был сильнее. Катя улыбнулась. Хотелось бы и ей получить письмо от мамы… Иногда она сама писала длинные, тихие письма, которые так и лежали в шкафчике у кровати, никуда не отправленные. Она попятилась на стуле и опустила голову с печальной улыбкой, поправила волосы и потерла глаза ладонями. Девушка поднялась из-за стола и, взяв корзину с бельем, пошла к реке. Постельного теперь значительно прибавилось, и стирать приходилось каждую неделю. Стирку девушка не любила, но находиться рядом с Генри стало некомфортно. Она снова выругалась мысленно на Ксюшу и ускорила шаг. Склон к ней был довольно крутым, и приходилось очень аккуратно спускаться. От её движений то и дело поднималась пыль. Наконец, Катя ощутила слабый ветерок, он покачивал ивы, тополя и березки, растущие в метре от берега. Немцы предпочитали ухаживать за одеждой и купаться на противоположном берегу, и Катя искренне радовалась, что этот тихий уголок оставался лишь её укромным местом. На соседнем берегу явно кто-то был, но за растущими прямо в воде несколькими деревцами и высокой осокой её бы не увидели, поэтому она без стеснения сняла с себя всю одежду, быстро скидывая ту на песок. Девушка чуть засомневалась и вновь оглянулась по сторонам, затем сняла и бельё. Берег резко обрывался так резко, что с него сразу можно было прыгать в воду и не задеть дна. Девушка аккуратно опустилась в воду. От прохлады у неё будто захватило дух. Она подплыла к деревцам и остановилась, наслаждаясь. Свежесть будто пустила новую жизнь по её венам. Это было лучшим решением за день. За высоким берегом девушка кое-как разглядывала пышные деревья, блаженно наслаждаясь водой и разочаровываясь в ухудшающемся зрении. Она нахмурилась, когда среди деревьев четко разглядела фигуру. Катя рванула к берегу, но замерла: это был Генрих. Он прильнул, скрестив руки, к стволу тополя и пялился на неё, ни капли того не скрывая. Она застыла, еле удерживаясь на плаву, когда увидела, что Генрих начал медленно спускаться к берегу. Мужчина держал руки в карманах и даже не отрывал взгляда. Сердце забилось сильнее, и в голове за секунды пролетело сотни мыслей. Она вспомнила, как мать всегда учила её: никогда не скрывай своего тела, а отец утверждал, что будь девушка голой – мужчина всегда будет смотреть, какой бы та ни была. Генрих приближался к обрыву, и Катя затила дыхание. Стеснялась ли она своего тела? Выглядела ли красивой? Может, она слишком худая? Почему она думает о том, какой ему покажется? Такого щемящего напряжения она не знала давно, будто сталь сжала тело, не давая пошевелиться. А что, если он захочет её? То, что солдаты творят с девушками, Катя лицезрела лично. Но этот же… не такой? Вода была нагретой солнцем, но по всему телу пробежали мурашки. В голове набатом пронеслось воспоминание о его словах: «А я не без греха». Генрих остановился на краю обрыва. Он так и смотрел на неё сверху-вниз своим надменным взглядом. Оторвался только тогда, когда решил сесть на песке, спустив ноги, его высокие черные сапоги исчезли в мутной глади. Катя попыталась взять себя в руки. Она нервно сглотнула и смотрела в ответ. Такая непристойная наглость от мужчин была ей неведома. Чертовски злило то, что в унизительном положении находилась именно она, а не он сам. Катя не без усилий пыталась сохранять хрупкое спокойствие и уверила себя в том, что ни в чём не уступит ему. Никогда она не будет перед немцами в позорном положении. Это Генрих должен был стыдиться её наготы, а не она. Девушка никогда не была из тех, кто смущается и хихикает, прикрываясь. Нет. И тогда она посмотрела на него так же пристально, как он до этого. Делала вид, будто оценивает. Вражеская форма? Темно-русые взъерошенные волосы? Винтовка у ног? Всё это не имело значения. Только глаза. Серые, полуприкрытые, будто в вечном полусне. Ледяные и в то же время пьяные. Спокойные. Надменные. Такие, какие она всегда ценила в мужчинах. Такие, как девушка хотела себе самой. Катя медленно подплыла к Генриху и остановилась у самых его сапог. Вода тихо журчала от её движений, с соседнего берега доносился мужской хохот и немецкая речь, и всё пространство охватывало пение птиц и шепот тихо покачивающихся деревьев. От нарастающего страха сознание застыло и пыталось ограничиться от реальности. Кате казалось, что их тут вовсе нет. Только природа, всё остальное – выдумано. Так они смотрели друг на друга ещё несколько секунд. Она наверняка, сама то осознавая, смотрела на него с ярым огнем в глазах, а немец же глядел безэмоционально и отстраненно, будто смотрит в никуда. – Извини, – вырвалось у неё. Пауза. Затем маска невинности: брови вверх, глаза округлились, щёки слегка надулись, румяные от жары, – Если ты сам хотел постирать постельное… Я не против. Оно там, в корзине. Генрих едва усмехнулся. Его поза оставалась расслабленной, без тени интереса к её словам. Он знал: она отшучивается, чтобы скрыть свою же неловкость. Он видел, как ей сложно прятать смущение. Ему нравилось это, когда девушки теряли контроль: злились, молчали, лепетали глупости. Он ждал именно этого, чтобы ворваться в её пространство и поймать реакцию. Но ничего не следовало. Всё это он делал от невыносимой скуки, и, если Катя сейчас не проявит никакой желанной реакции, она поглотит его полностью. И всё же в его голове, смотря на русскую девчонку, на повторе крутилась одна единственная мысль, что выводила его из печальной меланхолии. Она выглядит, как русалка из сказок. Её рыжие волосы, как пламя, струились за ней в воде. Волны ласкали открытые ключицы, солнце превращало пряди в расплавленное золото, и сама природа танцевала с ней в унисон. Она двигалась, и казалось, будто река, ветер, свет танцуют вместе с ней. Нимфа. Сказка. Он унёсся в этом образе и не заметил, как Катя подплыла ближе. Она смотрела прямо в глаза, медленно обхватила его сапоги, будто цепляясь за опору. Грудь ровно вздымалась. Генрих склонил голову вбок, молча глядя сверху. И тут она уперлась ногами в обрыв, улыбнулась и резко рванула вперёд, вцепившись в сапоги. Он даже не издал ни звука. Лицо перекосилось, руки метнулись к песку и в следующее мгновение он исчез под водой с глухим всплеском. Брызги ударили Кате в глаза. Даже если он сумел застать Катю нагой, он должен был почувствовать это. Теперь он сам – внизу. Генри рывком вынырнул, когда Катя уже отплыла на безопасное расстояние и смеялась, периодически кашляя от воды. Его глаза светились тихой яростью, меж бровями показалось две отчетливые полосы, а губы сжались в тонкую линию. Не сказав ни слова, он нырнул обратно. Катя испугалась, завидев с какой легкостью и плавностью он выплыл и как легко ему далось скрыться из виду. Он исчез без следа, будто вода его проглотила. Она метнулась в разные стороны, но ил, поднятый со дна, заволок всё мутной пеленой. Внезапно, рука схватила её за лодыжку. Вскрик застрял в горле. Её потянуло вниз. Она потерялась в пространстве, верх и низ казались ей единым, а от мутной воды не могла разглядеть даже ближайшие объекты. Девушка уже начала паниковать, не понимая, как ей вынырнуть, но Генрих схватил её за плечи и потянул вверх. Катя закашлялась и начала набирать ртом воздух, как только смогла разлепить глаза. Она размахнулась и пустила брызги в немца, но это не помешало его улыбке. – Пошел ты! Катя изменилась в лице и сразу же пожалела о сказанном. Она, как всегда говорил Генри, снова забылась. Улыбка исчезла с его лица. Немец задрал подбородок и глубоко вдохнул. Он протянул руку и схватил Катю за запястье, притянув к себе резким и грубым движением. Сильное мужское прикосновение к её телу ввело её в ступор. Девушка нервно сглотнула и почувствовала, что весь её план явно идет ко дну вместе с ней. Руку жгло. Она пыталась держать дистанцию, но ноги, барахтаясь в воде, то и дело касались его и от каждого контакта внутри всё сжималось. Лицо дрожало, будто сейчас тронется слеза. Ей стало по-настоящему страшно. Генрих разглядывал её, пока девушка не отрывалась от его глаз. По ним она пыталась понять, что немец сделает в следующую секунду, но никак не могла найти ни одной подсказки. Потом его пальцы легли на её шею. Медленно. Почти нежно. Кожа покрылась мурашками. Он притянул её ближе, так близко, что дыхание перехватило. В её глазах читалась смесь удивления и растерянности, а губы слегка приоткрылись. Время остановилось, и она застыла, забыв даже о том, что ей следовало держаться на плаву, как будто в этом прикосновении испарялась сама жизнь в её теле. Катя широко раскрыла глаза, её брови приподнялись от удивления и волнения, когда она осознала, что их лица находятся так близко, будто в любую секунду он поцелует её. Генрих смотрел, не моргая. В его взгляде насмешка, холодная и точная, будто он наслаждался каждой секундой её растерянности. В самый напряжённый миг он усмехнулся и тихо, почти ласково, прошептал по-русски: – Русская идиотка. И отпустил. Поплыл к берегу, будто ничего не случилось. Ей потребовалось ещё некоторое время, чтобы прийти в себя, осознавая, что всё произошедшее было лишь игрой, и именно она стала развлечением. Катя ощущала себя отвратительно, как будто её использовали и выбросили, как сломанную игрушку. Её гордость была растоптана, а чувство унижения заполнило разум. Она не просто была растеряна – само её существо будто сжали в тиски. Внутри бушевали эмоции – от ярости до печали, от стыда до желания понять, почему она позволила ему так с собой обращаться, с немецким ублюдком. Она смотрела на его удаляющуюся фигуру и понимала, что этот момент превратился в самый унизительный опыт в её жизни. Девушка осмелилась выплыть, только когда немец уже был вдали. Домой возвращаться совсем не хотелось, она прямо-таки чувствовала себя потерянной. Никто и никогда не делал так, как он. Это она должна была отплыть первой, это она должна была ускользнуть от него, а не застыть, как глупая девчонка, разинув рот. Катя быстро ополоснула вещи, даже не желая как следует стараться, и пошла домой. Это была её самая сложная дорога. С пустым взглядом она коротко шагала вперед, искренне желая убежать из деревни и скрыться. От всех. Видеть Генриха теперь становилось пыткой, ей убедительно требовалось время, чтобы отойти от эмоций. Катя никогда не испытывала чувства, будто её отвергли. Так вот что ощущают мужчины? Она на несколько секунд застыла у двери, когда к ней подбежал Йенс. – Komm nicht rein, – «Не входи». Девушка опешила. В голове мелькнули страшные догадки: убийство? Или он что-то сломал? Может, Генри решил, что ей больше нельзя тут жить? Её выгоняют? – Ist etwas passiert? – «Что-то луичлось?» Пальцы крепко вжались в дверную ручку. – Henrys Vater starb. Es stand im Brief, – «Отец Генриха умер. Это было в его письме». – О, Господи... В одно мгновение в её сознании пронеслись воспоминания о собственном отце, о том, как девушка узнала о его смерти. Эти первые секунды, когда не осознаешь, что произошло. Но в один момент приходит понимание, и мир рушится. Каждое чувство на секунду вновь разыгралось в ней с такой силой, будто это случилось только что. Дыхание перехватило. Катя забежала в дом, несмотря на запрет немца. Бросив корзину, переполненная собственными воспоминаниями, ещё такими свежими и яркими, она постучала в комнату Генри. Тишина. Тогда девушка нерешительно отворила её и медленно зашла внутрь. Генрих сидел на кровати, держа письмо в руках. Его лицо искажала ярость. Она слышала его прерывистое и неровное дыхание. Казалось, стоит ей сделать шаг, и он вышвырнет её за дверь. Тело дрожало. Катя побледнела, вспоминая, как первые секунды ей хотелось рвать и метать, но потом она просто упала в объятья матери и проплакала так несколько часов. – Raus hier, – «Убирайся», – рявкнул он, отчего девушка невольно сжалась. Ничего иного девушка и не ожидала услышать. Катя прошла в комнату так медленно и тихо, как могла. В таком состоянии он без сомнений мог пустить ей пулю в лоб. Его дыхание было столь частым, что тряслись руки. Она остановилась перед мужчиной и опустилась перед ним на колени. – Тебе нельзя быть одному… Но, если нужно, скажи, и я уйду. Катя безумно нервничала. Её сердце, казалось, сжимается внутри. Она не знала, как может помочь. Надо ли вообще помогать врагу? Смешанные чувства разыгрались в ней бурной рекой, застилая собой реальное положение вещей. Его форма, его язык и его нация, их враждующие страны встали за кулисы, пока на сцене оставалось лишь её искреннее желание помочь. Девушка будто хотела этим заместить ту нужную ей поддержку, которой она была обделена сама. Генрих молчал, он закрыл рот рукой и смотрел в никуда. Катя отвела взгляд, стыдясь своей жалости. Она боялась, но решила поступить так же, как её мать: быть рядом, хоть этого было далеко недостаточно. Но имеет ли она право к нему прикасаться? Она встала. Он не шелохнулся. Это и было ответом. Глотнув воздух, она протянула дрожащую руку и легонько коснулась его плеча. – Ты, наверное, привык справляться сам... Генри, для одного это слишком сложно. Никакой реакции снова не последовало. Мужчина лишь сильнее свёл брови, но Катя чувствовала, как он трясется его тело. Она осторожно, еле дыша, обхватила его голову руками и по-матерински придвинулась. Его русые волосы опутали её пальцы. Ей казалось, она нервничает не меньше, чем он сам. Девушка гладила солдата по голове, её пальцы кололо иголками от напряжения. Кажется, она перестала моргать. Катя с огромным усилием воли склонилась и прижалась щекой к его мягким волосам. Ей резко захотелось разрыдаться. – Всё наладится, я клянусь. Генрих медленно руками обхватил её и уткнулся лицом в живот. Никогда до этого дня она не видела немецкого солдата столь уязвимым, столь по-человечески одержимым собственным горем. – Bastarde. Hurensöhne, ich bin bereit, jeden zu töten, – он шёпотом выругался и мотал головой из стороны в сторону, будто не желая принимать то, что случилось. Катя аккуратно склонилась на уровень его лица, бегая глазами. – Чего ты хочешь? Выпить? Или можем молчать. Лучше будет просто прогуляться. Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек, враг, оккупант, фашист… а теперь раздавленный горем, опустошённый до дна. В этот миг серая форма перестала быть символом власти. Под ней остался просто человек. То, каким она видела его сейчас, казалось, чуть раздвинуло завесу его власти, сдирая слой за слоем эту метку захватчика. – Was zum Teufel, spazieren gehen? Bist du dumm! Генри скривил недовольное лицо и отвернулся. Катя поняла, что он выругался, но не смогла уловить смысл сказанного и продолжила смотреть на немца в ожидании ответа. – Kommen, – «Пойдем», коротко сказал Генрих. Катя кивнула и сразу же поднялась на ноги, ожидая, когда мужчина будет готов выйти. Он совершенно не обращал ни на что внимания. Катя просто ступала за ним. Генрих открыл дверь из дома и запнулся о порог, чуть ли не упав. Что-то буркнул на немецком и продолжил идти. Йенс, сидя на скамье у дома, резко поднялся. Катя быстро метнула к нему взгляд. Она кивнула, и они поняли друг друга без слов. «Всё под контролем». Генрих зашел в негустой лесок за домом у реки. Он оглянулся, отмахнувшись от роя мошек, приметил маленькую полянку, в которую пробивался солнечный свет. Он подошел к одному из деревьев на и рухнул рядом, расставив ноги в стороны. Катя аккуратно опустилась рядом. – Когда умер твой отец? – спросил Генрих. Катя посмотрела ему в глаза и поняла, что на деле сейчас его это совсем не волнует. Он просто стремится сменить тему, пытаясь уменьшить значимость произошедшего. – В начале сорок первого года. Генрих глубоко вздохнул и посмотрел на легко покачивающиеся кроны деревьев. – Генри, ты... От волнения Катя позабыла половину слов на немецком и поджала губы, пока в глупой попытке пыталась правильно построить предложение. – Можешь говорить на русском. – Ты придавил белку, – она указала пальцем на его бедро. Он тут же опустил взгляд. Хвост зверька был незыблемо прижат к земле. Генрих ещё несколько секунд посмотрел на животное и чуть приподнялся. От злости и отчаяния он уже думал просто швырнуть её подальше, но с трудом оставил эту идею. – Ты сейчас хочешь избавиться от всего живого? Да? – тихо спросила Катя, удивив Генриха своей проницательностью. Он оставил её вопрос без ответа. Внешне он заставил себя оставаться спокойным, но внутри него разразилась буря эмоций, словно океан, вздымающийся в ярости, готовый смести всё на своём пути. – Как красиво у вас тут, – Генри подметил это абсолютно безэмоционально, не выражая этим ни капли смысла и не придав значения. Катя молча слушала его и не находила слов. – Восточная компания закончится, и я отстрою себе здесь хоть целое поместье. Сам спроектирую. Буду ездить сюда на лето. Катя улыбнулась. – Будем с тобой по понедельникам на реке стирать белье. Катя помотала головой и вздохнула, улыбка сошла на нет. Находясь в метре от него, она ощущала стойкое напряжение. Посмотрела ввысь, пытаясь избавить себя от тревожных мыслей. Тремор всё ещё захватывал её тело. – Не время шутить, Генрих. Он протяженно закивал, не отрывая взгляда от вяло текущих облаков. – Он не будет гордиться мной. Я плохой человек, – девушка перевела взгляд на его пустые глаза. – Извини. Ты мне не нравишься, я просто пошел за тобой из-за скуки. Генрих печально улыбнулся и посмотрел на девушку, пытаясь разглядеть хотя бы одну печальную нотку в её взгляде. Катя лишь бесхитростно нервно улыбнулась и решила не трогать эту тему. Генри, по её мнению, хотел в такую минуту уничтожить весь мир, и, если первой целью он выбрал её, то пускай будет так. – Генрих, я тут не из-за этого. Ты сейчас не солдат. Не немец. Не мужчина. Просто человек. Обыкновенный. И ты имеешь право злиться. Если хочешь быть один – скажи. – Хочу. Её слова снова вывели его из себя. Если так противно, зачем она лезла? Он вырвал пучок травы и швырнул в землю, не глядя на неё. – Нет, – сказала она твёрдо. – Как пожелаешь, – пожал он плечами, будто ему всё равно. Не зная, куда себя деть, Катя начала гладить прядь своих мокрых волос и опустила голову. Чувство вины захватывало её всё новой и новой волной разочарования. – Ты не прав. Ты переживаешь, будто он не горд за тебя, но ты его сын. Будь ты хоть трижды ублюдком, он любил тебя. Всегда. Эта любовь никогда не зависит от твоего статуса, денег и воинской славы, понимаешь... Генрих медленно повернул голову. Взгляд всё тот же: дерзкий, вызывающий. А она смотрела вдаль, словно говорила не ему, а самой себе. – Его любовь к тебе будет жить всегда, а если тебя так цепляет то, горд ли он за тебя, то, скажу честно, ему на это, вероятно, было наплевать. Он просто тебя любил. Как бы это ни проявлялось. Знаешь, этот вопрос крутился и у меня в голове целый год. Горд ли мной отец? Он доволен, как я складываю свою судьбу? Не осуждает ли он мои поступки? Но знаешь, их гордость лишь в нашей голове, а у нас свои стандарты. Мы ведь даже не учитываем, что они могут думать совершенно иначе. Может, гордость за тебя у отца в чем-то совсем ином, не в том, о чем размышляешь ты, – Катя повернулась к Генриху. – Мы никогда этого не узнаем, и неизменно будет только то, что они любили нас. Твой отец, – Катя выделила эти слова особенно ярко, – твой отец любил тебя. Имей совесть сохранить его любовь, а гордость... Засунь её себе в задницу, Генрих. Катя поднялась с травы и отряхнула юбку.