VI

— Даш, ты сможешь достать мне две бутылки вишневки числа пятого? Катя размеренно нарезала овощи. На большой кухне в немецкой столовой было невыносимо душно. Она помогала подруге по её просьбе: у немцев намечалось какое-то торжество. Трое кухарок, включая Дашу, не справились бы с таким объемом работы, и местный офицер позволил взять ещё пару человек за разовую плату. Вокруг все шкворчало и парило. Катя вытерла руки о уже запачканный фартук. Сок овощей и жир разноцветными пятнами смешивались на прежде светлой ткани. Времени привести себя в приличный вид не было. Вот, наконец, свободная минутка предоставила шанс передохнуть. Катя облокотилась на стол. Задняя дверь с кухни была открыта настежь, но ветерка оттуда не ощущалось вовсе. От жары ей становилось дурно. — Тебе для чего? — поинтересовалась Даша, перетаскивая наполненные стальные тазы. — Задобрить немцев. Или отвлечь. Не знаю. Мне нужно уйти на Ивана Купала. Я бы могла по-тихому уйти ночью, но их нужно как-то отвлечь, чтобы они забыли обо мне, — Катя хмурилась от духоты. В её голове она провернула тысячу вариантов ночных побегов, но, когда дело касается жизни, а не иллюзий, всегда стоит выбрать самый легкий из планов. И самым легким стало напоить солдат. Даша цокнула и продолжила носиться по кухне. Она оставила тяжелый тазик в сторону, пара яблок оттуда упали на пол и отчаянно покатились в сторону Кати. Даша вытерла руки о фартук и устало взглянула ей в глаза, тяжело вздохнув. — Кать, ну какой Ивана Купала? Найдут в лесу — считай, партизан. В этом же костре сожгут. Ты чем думаешь вообще? Всё время такая аккуратная, а тут... Это Ксюша тебе предложила, да? — Даша взяла со стола тряпку и начала агрессивно жестикулировать, подкрепляя каждое свое слово. — Костер будет видно издалека! Кто, блять, сейчас придумал праздники устраивать? — Пошли перекурим, — спокойно ответила Катя. — Пошли, — Даша успокоилась, скинула фартук и бросила его в угол кухни так, будто ей он больше не понадобится. Девушки молча курили за зданием столовой, смотря на небольшой лесок впереди. Катя не обижалась, потому что сама прекрасно понимала, о чем говорит ей Даша. Все в деревне помнят правила: в лес ходить было строго запрещено. Любой, найденный там, будет немедленно схвачен, приравниваясь к партизанам. Но эта размеренность жизни угнетала её душу и терзала изо дня в день. Кто-то раньше уставал от вечной свободы и простоты жизни, находя в этом скуку. Катя и сама грешила этим. Но сейчас подконтрольность жизни, запрет свободных передвижений за пределами деревни, отсутствие развлечений, праздников, невозможность даже чтения любимых книг приводили сознание к безумию. Они отняли всё. Фашисты отняли всё. У половины семей в деревне кто-то да погиб. Кате хотелось хоть глотка свежего воздуха. Свободного воздуха. — Ксюша идет? — спросила подруга, выкидывая сигарету. — Да. Не знаю, догадывается ли её муженек, но она уже и платье приготовила, — Катя повторила за подругой, и они снова вошли в душное помещение. — Славка у нее хоть делает что по дому. Хоть и полицай, а мужик-то хороший, — Даша на мгновенье кинула взгляд на подругу. — Хотя это, поди, ее мать заставляет Славку работать. У нас по ночам так с окон дует, — она коротко помотала головой, завязывая платок. — Подоконники на божьем слове держатся. Дима вообще не хочет что-то делать, только обещает. А знаешь, пошли сейчас за бутылками, я устала. Девчонки, вы же справитесь? — Даша обратилась к другим работницам кухни. Несмотря на ее обращение, девчонкам тут было уже за сорок. Практически у каждой был муж на фронте. Катя удивлялась, как они еще не перетравили немцев с такими-то возможностями. Они спокойно кивнули, оглядывая кухню: большая часть работы была закончена. Катя посмотрела женщин и вышла на воздух. — Ноги гудят, — пожаловалась она. Даша выглядела крайне недовольной, она злобно уставилась на широкую пыльную дорогу и минуту молча шла вперед, прежде чем решилась заговорить. — Ты заметила, как они с тобой поздоровались? — спросила она. Катя чуть вздохнула. Поварихи на кухне не перекинулись с ней и словом, хотя с Дашей то и дело мило болтали. Она ни с кем в деревне не общалась, и ее устраивала ее жизнь на отшибе, где даже ее соседи изредка с ней здоровались, но простое дружелюбие было бы не лишним. — Никак? Солнце неистово слепило глаза. Даша морщилась и старалась идти как можно быстрее. — У людей есть языки, и то, что они стали о тебе болтать, мне совсем не нравится. Дима вчера рассказал, что твой сосед всем треплется, будто ты немцам постель греешь. Катя усмехнулась и посмотрела на подругу. — У людей есть глаза, и они должны видеть, что я делаю всё, чтобы солдаты на меня и смотреть не думали. Даша угрюмо вздохнула и закатила глаза. — Кать, то, что ты себе лицо мажешь, это одно, но все же понимают, что ты молодая девчонка. Впереди несся немецкий мотоцикл с двумя солдатами. Девушки быстро отошли в сторону и подождали, пока те проедут. Катю глубоко уязвляло сказанное, но девушка не подала виду. Была ли разница, что говорят люди, которых она в большинстве своём даже не знала? В конце концов, сплетни ей точно не навредят, а в такое время собственные чувства должны отойти на второй план. Катя снова ухмыльнулась и опустила голову. Даша выдала ей две бутылки алкоголя, затем молча проводила Катю. Они попрощались у её дома. Она спрятала две бутылки в фартук и подошла к двери. Девушка услышала глухой стук и остановилась. Она тихо подошла к окну, то было полностью раскрыто. Видимо, немцы тоже надеялись почувствовать легкий ветерок в этот зной. Катя осторожно прильнула к окну. Крышка подпола была открыта, Йенс размеренно сидел на скамье. Генрих, видимо, был в подвале. Катя нахмурилась. — Aber lasst uns ausruhen. Es wäre schön, ein Mädchen zu finden, — она все старалась как можно лучше прислушаться к словам Йенса, но плохо разбирала разговор: куда-то пойти, девушки. — Diese russischen Huren sind keine Aufmerksamkeit wert, Bruder, — «эти русские не стоят внимания, брат». Катя усмехнулась словам Генриха и продолжила слушать. Это обещало быть интересным. Но главное было не попасться им на глаза. Катя оглянулась по сторонам и сильнее примкнула к деревянным оконным створкам. — Es ist mir egal. Ich kann mich nicht erinnern, wann ich das letzte Mal Sex hatte, ohne dass eine Waffe auf den Kopf eines Mädchens gerichtet war, — «мне все равно. Я не могу вспомнить, когда в последний раз занимался сексом без пистолета, направленного в голову девушки». Она бегала глазами, не до конца понимая, так ли она услышала. Нет, она была уверена, она чётко слышала слова Йенса. Слова упали на Катю как тяжкий груз, разворачивая её представления об этом человеке. Йенс... Йенс, он ведь хороший парень, даже Генри это говорил. Может, она ошиблась в переводе? Слова сильно заглушались посторонними звуками: щебетанием птиц, гавканьем собак вдали, шумом деревьев. — Jens, du bist ekelhaft. Warum eine Waffe? Jedes Mädchen wird ihren Mann für eine Schachtel Zigaretten vergessen, — «любая девушка тут отдастся за пачку сигарет». Генри говорил как-то неразборчиво, будто держал что-то зубами. Катя сильно пожалела, что услышала это. Её картина мира треснула, поворачиваясь в сознании так медленно, как формируются горы, как меняются времена года. Она думала, что эти солдаты не такие, как остальные. Они другие. Эти двое ни разу не сделали ей ничего плохого, неужели она просто предалась детским фантазиям и сама же затонула в них, забывая, кем они являются на самом деле. — Eine Kugel tut mir nicht so leid wie das Verschenken von sechs Zigaretten. Freund, fertig, wir müssen uns fertig machen, — «мне не так жалко пули, чтобы сохранить шесть сигарет». Катя быстро зашла в дом, и немцы тут же замолчали. Вбежав в свою комнату, она быстро оставила две бутылки за прикроватной тумбой. Дома находиться не хотелось, она лишь желала забыть услышанное либо всё переосмыслить. Катя решила пойти к Аксинье, чтобы обсудить праздник. Но рассказывать услышанное точно не собиралась. Она уже обувалась, когда Генрих поднял голову из подвала и кинул девушке вслед: — Катя, я принес сигарет, они на столе, — сказал он на немецком, широко улыбнулся и, выходя, закрыл крышку погреба, поправляя ковёр. — Drecksack! — «Сукин ты сын!». Йенс залился хохотом, сидя на скрипучей лавке. Катя скривила лицо и только тихо ответила, что у неё всё есть, ничего не нужно, и выбежала из дома. — Что с ней? — спросил Йенс. — Кто её знает. Гребаная лестница, там половину ступенек пришлось менять. Генрих собрал в кучу остатки гвоздей и молоток, которые он стащил из комендатуры ещё в начале лета. Закинул инструмент на верх полки в горнице и уселся на скамью к Йенсу, принимаясь чистить сапоги для предстоящего вечера. Захват Севастополя решили отпраздновать на широкую ногу. Йенс рассказывал, что многие офицеры приедут и с других деревень. В основном потому, что тут находились их боевые друзья, и Горяны были безопасны в плане партизан. Они с Йенсом имели звание обер-ефрейтора и сами были благодарны, что их вообще позвали на праздник к офицерам. Обещание разнообразной еды и кучи русских шлюх заставило их с нетерпеньем ждать предстоящий вечер. Неприятным фактом для обоих было лишь то, что вслед за офицерами Вермахта должны были приехать несколько вышестоящих офицеров второй танковой дивизии СС «Царство». Эти фанатики, набранные из концлагерей, и пропагандирующие «священную миссию» вызывали лишь отвращение, когда Генри с Йенсом пересекались с ними на операциях. Но неприятные мысли были отложены на потом, оставляя впереди только сладостное ожидание праздника. Начищая сапоги и хмуро приглядываясь к царапинам на коже, Йенс сказал: — Не жалеешь, что Севастополь прошел мимо нас? — Я рад. Не хочу больше воевать. Йенс поднялся со скамьи, выпрямился, приложив руки к пояснице, и его спина тихо хрустнула. Мужчина издал блаженный звук и взял со стола пачку, достав две сигареты. — Эта деревушка нас расслабила. Когда мы сюда приехали? — Месяца полтора назад, — Генри присмотрелся к сапогу и сдул с него какую-то крошку. — Я даже не заметил, как время пролетело. Интересно, как там в Берлине сейчас... Генриху и не нужно было вспоминать. Отпуск ему дали сразу после смерти отца. Он отсутствовал лишь полторы недели, но Берлин, по его мнению, вовсе не поменялся, другие лозунги и больше людей в форме. Та же праздность и та же благодать. Но возвращаться в Горяны было приятно. Приятно вернуться именно сюда, а не в тошнотворный Курский окоп с кучей зловонных трупов. Хотя и эта деревня вскоре станет кладбищенским пепелищем. — Жаль будет уничтожать это место, оставить бы его, знаешь, как для курорта, — усмехнулся Генри. Он и правда любил природу, реки, простую жизнь, но не на постоянной основе. Ему это напоминало поездки с родителями в Фелефанц. Там, конечно, было всё более цивилизованнее, чем тут, но трудности иногда могли приносить удовольствие. — Друг мой, ты помнишь, как называлась прошлая деревня, где мы останавливались? — Йенс тихо наблюдал за пауком в углу. Генри нахмурился, подумал пару секунд и ответил: — Нет. — Вот именно! Таких деревень, поверь, будет много. Не зря Россия так велика. Они тут все одинаковые. Полтора месяца... Самый долгий срок пока что. Знаешь, мне будет немного жаль эту русскую. Так что, слушай, сразу договоримся, либо это сделаешь ты, либо мы предоставим это дело другим, — сказал Йенс. Йенс говорил об уничтожении. Они были ответственны за неё. Каждые квартирующиеся ответственны за хозяев дома. Никто не должен был уйти живым после сожжения, поэтому немцы давно выработали некий негласный устав. Стрелять без разбора нельзя, это дело пустое. Поэтому каждый «квартирант» вскоре должен был становиться палачом для гостеприимного хозяина дома, где он жил. Мысль о том, как Катя на него посмотрит, когда винтовка будет у её лица, была несколько раздражающей. Именно раздражающей, а ещё немного неуместной и будто бы чуждой. — Хорошо, — Генри тихо закивал головой и кинул сапоги на пол. — Что хорошо? — уточнил товарищ. — Я сам справлюсь. Тебе пора бы научиться не привязываться к русским. Я помню того мальчика. Надеюсь, мне больше не придется делать твою работу. — Иди к черту! Генри, как ты это представляешь? Он был ребенком. Даже не евреем. И... Катя забежала в дом. Мужчины резко замолчали. Она быстро прошарила полку с книгами и, найдя нужное, забежала к себе в комнату. — Что ты решила читать? — нахмурился Генрих, тело его оцепенело, и он решил выдать любую глупость, лишь бы избавиться от тишины. Солдат сначала подумал, что девушка не расслышала, и только собирался повторить, но Катя крикнула из комнаты: — Просто книга о растениях, — как можно громче сказала она, чтобы её расслышали, позже добавив уже на русском: — Энциклопедия. У Генриха будто встал ком в горле, его накрывала паника, он застыл, смотря в одну точку в надежде, что Катя не слышала их разговор. — Черт! Она слышала? Как думаешь? — шепотом спросил Йенс, приблизившись к Генриху. Он обратил внимание, что глаза у товарища были перепуганные. Но Генри не заметил, что и его вечно спокойный взгляд сейчас для Йенса выглядел почти панически. — Какая разница, забудь об этом, нам пора. Мужчины впервые за несколько дней полностью привели форму в порядок. Пряжки начищены так, что в них можно увидеть свое отражение, сапоги идеально черные, выглаженный китель и штаны. Волнение переполняло солдат: Йенс боялся выставить себя дураком или как-то опозориться перед начальством, а Генрих думал лишь о том, как бы не столкнуться со знакомыми из СС. Зайдя в бывшее здание школы, специально переоборудованное для немцев, Генрих поднял брови, переглянулся с товарищем удивленными взглядами и покивал. Они поняли друг друга. За один вечер внутри помещение спортивного зала украсили знаменами свастики. Хаотично расставленные столы были усыпаны полевыми цветами в аккуратных вазах. Все столы застелены идеально чистыми скатертями, старые деревянные стулья, такие же, как у Кати дома, покрыты белой тканью и перевязаны красной и черными лентами. На отдельно стоящем столике располагались стаканы. Все разные, но идеально начищенные до блеска. Видимо, то, что нашли у местных. Было видно, что здесь постарались на славу. Генрих и Йенс, не переставая удивляться, заняли свои места и стали ждать прибытия остальных гостей. В центре деревни не хватало места для машин. От частей СС прибыли всего лишь десять человек, но их приветственные крики заглушили все остальные звуки. Генрих знал лишь одного из них — Гельмута Шрайбера, оберштурмфюрера СС. Они вместе учились в гитлерюгенд, но никогда не общались. Празднование началось пышно. Кухарки только и успевали бегать от стола к столу. С деревни Браково привезли проигрыватель, который до этого вывезли из Могилева. Солдаты уже не ждали, пока им нальют, и занимались этим сами. Такого разнообразия пищи друзья не видели на Восточном фронте никогда. Вышестоящие офицеры вели себя по обычаю очень напыщенно и наигранно прилично, пока Йенс с Генрихом радовались пошлым анекдотам от товарищей по званию, поэтому Генрих был совсем недоволен, когда старый знакомый предложил пересесть за их стол. Но не подчиниться оберштурмфюреру СС было нельзя, даже если его слова не были приказом, а вермахт не обязан подчиняться другим структурам. Так что Генри сменил стол, прихватив с собой Йенса. Отодвинув скрипучие стулья, друзья уселись за стол к офицерам. — Как тебе ваша деревушка? Я смотрю, с женщинами у вас тут проблемы, — Гельмут курил и мацал какую-то девушку, явно не отсюда, но она была и не против. — Справляемся. У вас как со службой? — это были самые ненавистные Генриху разговоры, когда надо было делать вид, что тебе интересно: задавать глупые вопросы и совсем не говорить о чем-то поистине серьезном или хотя бы веселом. — Тебя это действительно волнует, Генри? — Гельмут будто прочел это в его глазах. Он уже был достаточно пьян, но был молод, чтобы иметь возможность влить в себя ещё столько же алкоголя. Генрих удивился вопросу знакомого. Светлые волосы оберштурмфюрера взъерошены, а фуражка уже красовалась на голове блондинки, сидящей неприлично рядом. Та была уже в хлам и выглядела крайне бесстыдно, Генрих мог это сравнить только с берлинскими проститутками. Но даже обычные шлюхи там вели себя приличнее. Помада размазана, тушь осыпалась, а глаза были крайне усталыми. Йенс переключился на еду, он не знал тут никого, кроме Генриха, а тот был занят обходительными беседами с офицером. — Нет, Гельмут, мне насрать на это, — мужчина осушил бокал и посмотрел на улыбчивое лицо оберштурмфюрера. — Ладно. У меня для вас двоих сюрприз. Ты же Йенс? — Да, — с набитым ртом ответил удивленный солдат в ожидании следующих слов офицера. — Так вот, Генри, я тебя позвал не просто из-за старых связей. С почтой сейчас проблемы, поэтому из Могилева меня убедительно попросили захватить приказы Вермахта. Ваш лейтенант зачитал их при мне, я услышал знакомое имя и вот... Решил сообщить заранее. Вы оба повышены в вашем звании. Гельмут сигаретой указал на Йенса и Генри. Йенс тут же отложил еду и нервно сглотнул. — За какие заслуги? — спросил Генрих, и Йенс сильно одернул его за рукав. — Тебя что-то не устраивает? — возразил Гельмут так же наигранно. — Устраивает, — без намека на улыбку ответил он, — тогда мы можем вернуться за тот стол? — Генри указал на места позади. — Да, унтер-офицер Ридель, — друзья уже поднялись из-за стола, когда Гельмут продолжил, — стой, подойдите. Генри закатил глаза и развернулся на месте. Йенс повторил за другом, не вмешиваясь в разговор. Генрих уставился на оберштурмфюрера и резко понял, что на самом деле несколько завидовал оберштурмфюреру, и все размышлял: останься он в гитлерюгенде до конца обучения, вступи он в партию, то сейчас сидел бы на его месте? На месте Гельмута. — У вас есть в деревне рыженькие бабы? У нас с этим беда, а спрос особый, сам понимаешь. Генри сначала несколько секунд обдумывал слова Гельмута, скривив лицо в глупой улыбке. В голове только и крутилось: это какая-то шутка. Он улыбнулся. Таких совпадений не бывает. Мужчина помнил, что ещё по школе этот парень вечно гонялся за рыженькими, но считал это обыкновением, делом вкуса. Неужели все настолько принципиально? Генри пару секунд искренне не понимал, что происходит. Мысли крутились вокруг Кати. Но он сам видел, что делали СС с девушками, тем более не имеющим отношения к немецкому происхождению. Йенс нахмурился и смотрел на Генри, ожидая, что тот ответит. На повторе в зале крутилась пластинка Марлен Дитрих, которую то и дело перебивал смех, звон бокалов и громкая немецкая речь. — Что-то не так? — спросил Гельмут. — Да, оберштурмфюрер, у нас есть такие. Вы невероятно угадали с людьми, — обер-арцт, местный доктор, сидящий справа от Гельмута, с напущенным аристократизмом крутил бокал с французским шампанским в тонких бледных пальцах. — Приведите сюда вашу девку, только оденьте получше, да побыстрее. Она ведь рыжая, я не ошибся? — Так точно! — сказал Йенс, и оба друга поспешили выйти из душного помещения, уже еле стоя на ногах. Йенс тут же развернулся, когда перестал слышать шаги товарища. Генрих стоял как вкопанный, глядя в пустоту. Уличная прохлада быстро отрезвила их. Генри часто задышал и метался глазами от дома к дому. Несколько групп солдат стояли неподалеку и о чем-то болтали, но их разговоры в его голове превращались в комковатый шум. — Чего ты встал? — бросил ему Йенс. — Я не знаю, — мужчина начал метаться из стороны в сторону, пытаясь отрезветь. Генрих вздохнул, потер лицо руками и посмотрел на товарища. Ему хватило времени, чтобы осознать, что это не шутка. Он не мог дать себе поверить в происходящее. — Пошли, — сказал он. — Куда? — Йенс ответил с раздражением. Он тоже понимал, что ждет девушку, если они её приведут, но приказам должно было подчиняться. И все же Йенс решил поддаться напору друга и следовать ему, никуда особо не вмешиваясь. Генри потянул Йенса за собой. По его плану, они должны были привести кого-то другого, любую другую девушку. В этом бессильном порыве они оббежали половину деревни, но не встретили ни одной. Йенс уже начал раздражаться этому цирку. От выпитого мужчины быстро устали и оба неровно дышали, расхаживая по кругу, высматривая хоть одну русскую девку. — Да кого мы ищем? Генри, они все разбежались, когда увидели СС, — утвердил Йенс. — Блять, — выругался Генрих и схватился руками за волосы, они немного помолчали, и мужчина скомандовал: — Будем заходить в дома. Они тут же начали метаться от дома к дому, врываясь через хлипкие двери. Срывали платки с девушек. Кого-то они находили во дворах, частенько в домах заставали одних стариков или детей. Пару раз им пришлось заставать женщин прямо в постелях. Пройдя уже почти весь путь до дома Кати, мужчины не нашли ни одной рыжей девушки. Они уже было решили идти за ней, но Генри решился зайти в последний дом. Он был таким же «последним», как и два до него. Он не мог позволить себе отчаяться, даже когда руки начинали опускаться. Сил уже не хватало, он дергал ручку, но отпереть дверь не получалось, Генри в приглашающем жесте указал Йенсу на дверь, опустив руки на колени. Злость, почти звериная, нарастала с каждой минутой. Под напором плеча Йенса дверь распахнулась, солдаты ворвались внутрь, перед ними стоял Дима, он был безоружен, но видно ждал, когда немцы все-таки попадут внутрь, слыша звуки. — Где женщины в доме? — громко спросил Генрих по-русски. — Никого нет, моя жена на работе в вашей столовой, — нервы у Димы были натянуты, он сжал кулаки, вспоминая, где именно лежит спрятанная им винтовка. Генри громко выругался. Сел на пол и схватился за голову, Йенс только наблюдал за всей картиной, находясь в неком отстранении, не желая вмешиваться в противоречивые выдумки Генри. Мысли Димы крутились вокруг Даши. Он тут же вспомнил, как она рассказала ему о изнасилованной немцами девочке. И не мог даже представить, чтобы солдаты подобным образом поступили с ней. Казалось, если они не найдут её здесь, то пойдут за Дашей в столовую, и этого он также позволить не мог. В миг разум отрезвел от терпкого цепенеющего страха. Их было двое, с оружием, против него одного, но Дима точно в момент для себя решил, что готов на все, лишь бы с головы его невесты не упало ни одного волоска, чтобы ни одной частички её тела не коснулись грязные немецкие пальцы. — Генри, спроси ивана, где живут девки с рыжими волосами, — предложил Йенс, после чего Генри сразу же выпалил вопрос на русском. — Зачем вам это? — сквозь зубы процедил Дима. Терпение Генриха было на исходе, он не мог уже сдерживать злость, которую на самом деле испытывал скорее к своему бессилию. Он быстро приблизился к Диме и взял того за ворот сорочки. Дима испугался, и секундные сомнения в своих силах снова рассыпались при мысли, что Даше могут навредить. Его размышления казались ему ясными, хоть и были судорожны и нелогичны. Он точно для себя уверовал, будто немцы пришли именно за ней, за его Дашей. Дима тут же сжал кулак и с силой ударил Генриха под ребра. Йенс подбежал к ним, когда Генри уже согнулся пополам. Но мужчина тут же собрался, и, пока Дима метнулся к сундуку с винтовкой, Генрих обвил руки на его животе и повалил на пол. Йенс не знал, как помочь другу, не помешав ему, поэтому встал над ними, будто переживающая девица. Генри одним резким движением ударил Диму по носу. Он понимал, что этого будет достаточно, чтобы успокоить русского, но ярость взяла над ним верх. После удара он на секунду остановился, отдышался. Солнечное сплетение болело при каждом вдохе, но Генрих собрал все свои силы и снова дважды ударил. — Стой, Генри! Он вырубится! — Йенс схватился за руку товарища. Немец поднялся, поправил китель и перевел дыхание. Снова повернулся к русскому. — Сука, отвечай! Русские девки с рыжими волосами! Где они живут, какие дома? Дима приподнялся на локтях и отвернулся в сторону, сплюнул кровь на деревянный пол. Вытер рукавом красную свисающую изо рта полосу. Только теперь он понял вопрос ясно. В висках чувствовалось собственное сердцебиение. Голову мутило, будто он хотел спать. Им не нужна его Даша, им просто нужна информация. — Ну, — неразборчиво говорил он, — Я знаю только Екатерину, она живет в конце улицы, слева, — он указал рукой немцам направление, — Но она крашенная. А есть, — он снова сплюнул, — ещё одна девчонка, она тут прямо напротив, там ещё ставни голубые у дома, не ошибетесь. Генри с воодушевлением собрался уходить к соседнему дому, Йенс следовал за другом. Но Дима решил договорить: — Но той девчонке всего четырнадцать. — Что он сказал? — поинтересовался Йенс. — Что есть девка в соседнем доме, но ей четырнадцать, — как на духу выпалил Генрих. Солдаты вышли за дверь. Чёрные фигуры деревьев покачивались. Немцы оба отрывисто дышали и уже изрядно набегались. На улице стало ещё темнее, и они едва могли разглядеть друг друга. — Ладно, отдышимся и пошли за Катей. Ты как? — Йенс потянулся и схватился за ноющую поясницу. Генри только мельком глянул на друга, после чего перевёл взгляд на тот самый дом с голубыми ставнями, еле как разглядев его. Он слабо кивнул, указывая Йенсу на дом. — Нет, Генри. Мы туда не пойдём. Ты что, правда хочешь отдать четырнадцатилетнюю девочку эсэсовцу? Хватит, у нас был приказ, — Йенс говорил тихо, боясь, что их могут услышать. Генри, ничего не сказав, рассмеялся, словно сумасшедший. Он пошёл к соседнему дому вразвалку, уже не в силах бежать. Видимо, мнение об СС у друзей было одинаковым. — Ты идиот? Генри! Генрих, я не буду в этом участвовать! — крикнул Йенс. Генрих мотал головой и иногда переходил на короткие пробежки, он понимал, что времени уже очень мало. Йенс лишь наблюдал за его удаляющимся в ночи силуэтом. От боли в области живота Генриха мотало из стороны в сторону. Он распахнул дверь дома с силой, хотя она и была не заперта. Света внутри не было, но его глаза успели привыкнуть к темноте, и он легко разглядел старика, сидящего за столом, дом был весьма маленьким, всего две комнаты. Старик тут же перевёл взгляд с окна на немца. Генрих на секунду застыл. Старик достал из-под стола бутыль, поставил на стол и указал немцу в пригласительном жесте. — Где рыжая девчонка? — скомандовал он с сильным акцентом на русском. Старик молчал, но по взгляду Генрих явно заметил, что он понял, о ком речь. Генри громко зашагал по дому, проверил за шторами, в шкафу, но девочки нигде не было. Он покружил на месте и снова посмотрел на старика. Спустил с плеча кое-как болтающуюся винтовку и уже направился к хозяину дома, как дверь скрипнула и девочка, ещё ничего не замечая, вошла в дом. — Беги, Сонька! — глухо и твёрдо крикнул ей старик. Девочка обронила платок из рук и метнулась по лестнице крыльца вниз, но Генриху хватило одного движения, чтобы та споткнулась и упала. Солдат схватил девчонку за воротник. Он пригляделся к её лицу, но не мог понять, красивая ли девочка, он не мог оценить её: она была ребёнком. Но Гельмут уже столько выпил, что ему было бы плевать. В это время Йенс забежал в комнату к Кате. Девушка испугалась неожиданному вторжению. Она стояла с корзиной цветов в руках и уставилась ошарашенным взглядом на Йенса. — Расчешись и надень какое-нибудь платье, — сказал он на немецком. — Зачем? — она нахмурилась и поставила корзину на пол. — Пожалуйста, быстрее, — почти умоляющим тоном сказал солдат. — Ответь мне, зачем? — Катя сделала шаг к Йенсу. — Катя... Йенс спустил винтовку и направил на девушку, отчего та оступилась назад и запнулась, цветы вывалились из корзины на пол. Она не понимала, что происходит, но раз так поступает Йенс, значит, это не шутка. Испытывать его терпение было опасно. В одно мгновенье перед ней снова стоял не просто Йенс, а немецкий солдат. В любую секунду, когда он или Генрих начинали ей приказывать, она теряла в своих глазах их личность, оставляя перед собой лишь облик их формы. И ничего более они из себя не представляли. Не отрывая взгляда от немца, Катя открыла шкаф, взяла первое попавшееся белое платье. Она быстрым движением спустила юбку и стянула рубашку, отвернувшись от Йенса. Ещё не до конца надев его, она метнулась к комоду и, схватив расческу, привела волосы в порядок. — Платок не надевай, пошли. Иди за мной. Очень быстро, поняла? — Да, — коротко ответила она. По дороге они почти бежали к центру деревни. Низ платья уже был в пыли, волосы растрепались и от влаги взъерошились. Катя увидела впереди несколько немецких машин и свастику, свисающую перед входом в бывшее здание школы. Группками солдаты стояли у дверей, многие курили, другие просто болтали. — Йенс, объясни мне хоть что-нибудь, — почти шёпотом попросила девушка, боясь, что другие солдаты могут её услышать. Мужчина молчал. Йенсу не хватило бы смелости объяснить ей, куда он её привёл, а главное — для чего. Немец открыл Кате дверь, ожидая, когда та зайдёт. Она с отчаянием глядела на немца, стараясь выудить у того хоть крупицу информации. Тело мелко задрожало в проходе. — Я буду жива? Йенс поджал губы и только указал Кате жестом, что ей нужно войти. Девушка уже была готова биться в паническом припадке. Больше не от страха, а от неизвестности. Внутри она увидела полностью украшенное под нацистскую мечту помещение, было очень душно и сильно накурено. За всеми столами, на которые она только сегодня резала овощи, сидели солдаты вермахта, у некоторых она увидела на чёрном вороте нашивки СС. Йенс аккуратно взял девушку за талию, подталкивая вперёд. Она неустойчиво вышагивала. За одним из столов, видимо, к которому они и шли, сидел Генрих. Мужчина наблюдал, как Гельмут, уже прогнав блондинку, сидел с рыжей девочкой на коленях и всё болтал с ней, а та поддакивала, хоть и ни слова не понимала. От того, что девочка не разбирала его слов, Гельмут ещё больше веселился. По её лицу Генрих видел, что, если прикосновения Гельмута станут настойчивее, она в мгновенье разрыдается. Генри хотел закурить и искал на столе пачку, но увидел боковым зрением, что кто-то подходит, и поднял взгляд. Катя стояла перед ним в длинном платье, перевязанном на талии, там же, где её держал Йенс. — Вот, эта та женщина, что любезно разместила этих двух бравых солдат. Я вам о ней говорил, — врач почти кричал в ухо оберштурмфюреру СС, потому что звуки музыки и веселящихся солдат заглушали почти всё остальное. Генрих заметил, что настолько молебного взгляда от Кати он никогда не видел. Мужчина знал, что с девушкой будет под конец вечера, оттого и не хотел смотреть на неё. В голове сразу всплывали картины предстоящего. Он злился на Йенса, злился на себя, а больше всех на Гельмута. От этого становилось дурно, он уже хотел отвернуться, но девушка вдруг сменила свой пристальный просящий взгляд на улыбку и прошлась глазами по всем, кто сидел за столом. «Никогда не показывай страха немцам». Катя понимала, что с ней будет. Это осознание приходило медленно, текуче, почти разливаясь в её мыслях отвратной чернотой. Она была готова разреветься, но не стала. Она поняла, что разводить драмы смысла нет. Не стоит делать хуже. В Могилеве она наблюдала такие картины, слышала достаточно историй. Катя как-то быстро, даже для себя самой, приняла свою участь и решила: она сделает что угодно, чтобы всё случилось как можно легче. Она, смотря на Генриха, поправила волосы так, как считала это красивым, отвернулась от мужчины и улыбнулась ещё лучезарнее, ещё проще, ещё спокойнее. — Рада вас приветствовать, господа офицеры, могу я присесть? — девушке на удивление просто было держать улыбку. Один из мужчин, на котором сидела совсем ещё юная девчушка, аккуратно пересадил её слева от себя, рядом с Генрихом, и поднялся. Катя обратила внимания на его погоны. Она совершенно не разбиралась в нацистских званиях, но его погоны казались ей самыми внушительными. Он поправил свой полурасстёгнутый китель, затем ровнее надел фуражку и в пригласительном жесте указал девушке на место справа от себя. Катя медленно обогнула стол, смотря на уже довольно пьяного мужчину, и аккуратно присела, придерживая юбку и не отрывая взгляда вставшего офицера. — Ах, неужели тут играет музыка! — спросила девушка на немецком. Катя сначала нахмурилась, прислушиваясь, затем наигранно по-детски завосхищалась праздником немцев. Музыка и в правду играла очень тихо для такого мероприятия. Мужчины засмеялись, Йенс куда-то пропал, Генри тоже улыбался, но Катя заметила, что улыбка его была такой же, как в лесу, в день смерти его отца. Она была не более естественной, чем её собственная. — Что это играет? — Катя вскинула брови и уставилась на светловолосого мужчину, щеки которого горели краснотой. — Марлен Дитрих. Это немецкая певица, фройляйн, — Гельмут резким движением выхватил руку Кати и поцеловал, после чего вцепился в неё пьяными глазами. — Она почти так же прекрасна, как вы. Катя сжала плечи и сильнее озарила всех присутствующих улыбкой. Всем было понятно, что эта мелкая русская девчонка выглядела красивее, в ней была та самая невинность, в отличие от присоединившейся к ним Кати. Но оберштурмфюрер нашел новую игрушку, и тут красота уже не имела значения. Однако девушка вела себя именно так, как любил Гельмут, глупо и наивно. При этом, в отличие от девочки, у Кати была некая, присущая лишь взрослым, сексуальность. Это заметил каждый. Кого-то от этого воротило, но не Гельмута. От близости его лица Катя чувствовала на себе теплое дыхание и отвратный запах алкоголя. От него разило, как от свиньи. — К сожалению, меня зовут всего лишь Екатерина, — девушка говорила медленно и намеренно тише, чем того бы требовала обстановка. — А как зовут вас, храбрые воины? Катя переводила взгляд на каждого присутствующего. Все по очереди представились. У девушки была плохая память на имена, но она с самого начала поняла, какое имя ей точно следовало запомнить: Гельмут Шрайбер, оберштурмфюрер СС. — Ридель, налейте даме шампанского, — скомандовал врач, после чего Генрих тут же подозвал кухарку, чтобы та принесла чистый бокал. Катя же благодарно взглянула на оберштурмфюрера и кивнула, после чего уцепилась взглядом за подругу. По залу бегала Даша, уже видно уставшая, она носила туда-сюда посуду, подбегая к разным столикам. Её то и дело дергали просьбами с разных сторон. Катя около часа беседовала с немцами, расспрашивая о их великой Германии, из каких городов каждый прибыл, сколько детишек ждут каждого дома. Обо всём, лишь бы тянуть время. Она интересовалась каждым, кто сидел за столом, за исключением Генриха. Девушка периодически старалась шутить, но на немецком у неё это вовсе не получалось, и немцы скорее усмехались её нелепости. Когда она замолкала, Гельмут тут же пытался сказать новый тост. Катя чувствовала себя измотанной из-за скрываемого под улыбкой стресса. Ей хотелось плакать от бессилия, от чувства полного порабощения. Ей всегда казалось, что она умеет держать мужчин на расстоянии и умело крутить беседой, но что бы она ни делала, после этих посиделок итог для неё был понятен. Она затихла, пока немецкий врач, сидящий рядом с девушкой, рассказывал какой-то анекдот. Она тихо уставилась в тарелку. Секундой позже Катя резко вздрогнула всем телом. Почему-то первая мысль в её голове обрисовала, что на ноге девушки сидит насекомое, но мгновение спустя она поняла, что по её ноге скользит чужая рука, поднимая юбку. Скатерть стола не позволяла другим находящимся увидеть этого, кроме девчушки справа от немца. Глаза её округлились, пока Катино лицо было низко опущено, длинные волосы скрывали стыд в её глазах. Все обращали внимание лишь на врача. Катя хотела, чтобы Генри это заметил, чтобы он помог ей. Её мечты и надежды о том, что Генрих хороший человек, даже после его слов не могли испариться. Она начала чаще дышать и мельком взглянула на него, но он даже не смотрел в её сторону. Рука мужчины наверняка была уже не один раз облита шампанским: липкая и мерзкая. Катя дала себе несколько секунд, пробуя за это время перевести дух. Она чуть раскрыла губы и подняла лицо на Гельмута. Переводила полуприкрытый взгляд с его пьяных глаз до пухлых усмехающихся губ. Катя ухмыльнулась и сильнее приблизилась к нему, передвинув стул одним плавным движением. Они вдвоем оглядели всех за столом, когда раздался смех, и снова уставились друг на друга. Девушка ехидно улыбнулась и всё так же смотрела на Гельмута снизувверх. Его рука так же медленно двигалась вверх по её бедрам. Когда терпеть Кате стало уже невозможно, она шире улыбнулась и резким движением отвернулась от оберштурмфюрера, схватила бокал и поднялась из-за стола, будто пытаясь произнести тост. — Я смотрю, господа офицеры, вы уже заскучали, — Катя выше подняла бокал, — ваша Марлен Дитрих имеет восхитительный голос, но нам срочно требуется что-то повеселее и погромче, нет ли у вас других пластинок? — с невинным взглядом она опустошила бокал. Генрих выпил и со скрипом отодвинул стул, поднимаясь. — Пройдемте, там ещё есть пластинки, — сказал он. Катя напоследок улыбнулась присутствующим и пошагала за Генрихом. Она думала, что он скажет ей что-то. Что-то ободряющее. Но он лишь подошел к проигрывателю и спросил немца, стоящего рядом, есть ли что-то другое. Тот ответил, что это единственная немецкая, остальные только с «русским скулежом». Девушке срочно требовалось отстраниться, побыть вдали от того отвратного человека подальше. Она хотела использовать эту возможность, но ни слова не могла вымолвить перед Генрихом. Катя быстро перехватила пластинки и была рада, что хотя бы в этом углу помещения она может не строить улыбку хоть пару минут. Катя нашла пластинку с обрядовыми песнями. Таких она не видела даже в Могилеве. Прочитала содержание каждой стороны, затем выбрала знакомую мелодию: песню, что пели на Ивана Купала, будто в усмешку самой себе. Многие мотивы были ей знакомы, и всё же она выросла в деревне, и выбранная имела сегодня особое значение. В ней поселилось тяжелое чувство тревоги. Оно сдавливало грудь, пока девушка крутила пластинку в руках. Катя понимала, что после этого вечера может и не попасть на предстоящий праздник. Это вселило в неё дикую злость. Она оглядела зал с счастливыми солдатами и нахмурилась. Если они не позволят ей дожить до Ивана Купала, то она устроит себе праздник сама, здесь. Она отдала пластинку немецкому солдату и попросила поставить. Он с немым вопросом посмотрел на Генриха, и тот коротко кивнул. Немец начал менять пластинку, и в зале стало тихо. Затем послышалось пара хрипов, пока мужчина настраивал иглу. Все постепенно обратили внимание на то, что музыка прекратилась. Генрих вовсе не смотрел на Катю, уставившись вглубь зала, он лишь стоял рядом с ней, скрестив руки за спиной и выпрямив спину. Заиграла легкая мелодия, и будто бы сама музыка пыталась подбодрить девушку исконно народным праздником, на который ей, возможно, уже не суждено попасть. Начиналась песня медленно и долго. Девушка повернулась к столику, где сидел Гельмут, и, смотря прямо на него, сняла туфли, откидывая их в сторону. С её зрением она не могла разглядеть, смотрит ли оберштурмфюрер, но продолжала играть свой концерт только для него и для себя, чтобы отстраниться от происходящего и дать себе время подумать, что делать. Генрих уселся на место. Катя перебежала помещение на носочках и обошла стул, где сидел Гельмут. Она склонилась к нему и стянула с его стула красную ленту. Как только он повернулся к ней, то она улыбнулась и снова на носках перебежала на середину помещения. Катя принялась обвязывать красную ленту вокруг талии на белом платье. — Ганс, прибавь звук, — скомандовал оберштурмфюрер. Зал стал наполняться глубоким, многоголосым эхом. Сначала их звук, словно легкий ветерок, нарастал, обвивая слух пронзительными, бархатными тонами, как будто сама природа начинает шептать древние сказания. Постепенно в этом мелодичном потоке начали появляться ритмичные акценты, и музыка, словно вспыхнувшая искра, начала разгораться, наполняя сердце Кати трепетом. Она прикрыла глаза и пропустила через себя каждую ноту. Танцы были её любимым занятием, но плясать для пьяных фашистов казалось преступлением против своей же воли. Катя закрыла глаза и снова дала себе несколько секунд. Она оторвала пятки от пола и, как только мелодия то позволяла, Катя начала плясать, не обращала внимания на немцев, просто улыбалась и кружилась, то поднимая руки к потолку, то опуская их и указывая на каждого присутствующего в зале. Для неё это казалось спасением. Катя дала себе пару минут, чтобы очистить разум и найти выход из своего положения. Она придерживала подол платья и припрыгивала, кружась по залу с уже почти настоящей улыбкой, считая, что это может быть её последним развлечением в жизни. Каждая мысль сменяла собой другую, и девушка отчаянно пыталась зацепиться за любую вероятную возможность сбежать. Катя в танце подбежала к одному из столиков, схватила букетик уже почти завядших полевых цветов. Половина лепестков осыпались на пол, но девушка не останавливалась. Песнь всё сильнее окутывала зал, вырываясь наружу, её темп ускорялся, превращаясь в яростный хоровод звуков, где каждый голос сливался в едином порыве, вызывая в душе неугасимое желание жить. Это не просто музыка — это дыхание её народа, его радости и горести, которое в каждом звучании передает их дух, переплетая прошлое с настоящим в неистовом танце жизни. На каждое протяжное «у» в песне она выкидывала несколько цветков. Кружась, хватала других девушек в зале, но те лишь танцевали с ней пару секунд и садились обратно. Все были явно очень пьяны. В один момент, будто по нарастающей, девушки начали подпевать. Катя была рада, что ощутила хоть малейшую их поддержку. В легком танце она пыталась отпустить все мысли, выкинуть этот ком сомнений и тревог. Если это её последний танец, то она должна была полностью утонуть в нём. Каждое движение стало воплощением гармонии, переплетающей силу и легкость в едином порыве. Руки поднимались к потолку, словно стремясь коснуться небес, а ноги, изящно скользя, рисовали в воздухе невидимые узоры. В этом танце не было ни страха, ни стеснения — только чистая свобода. Катя остановилась и начала перебирать ногами на одном месте, припрыгивая, держа струящийся подол платья одной рукой. Другой она будто обволакивала зал, но ни на ком не задерживала взгляда, смотря будто в пустоту. Песня была длинная, и, как только та закончилась, Катя села обратно за столик. Все тело горело, и она ощутила в себе что-то странно сопротивляющееся: умирать сегодня вовсе не хотелось, как и ложиться под немцев. Сам Бог будто послал ей каплю сомнений в своем смирении и дал способность обдумать всё более детально. Катя старалась не поднимать взгляд ни на кого из солдат. Дыхание стало глубоким и отрывистым. Девушка стянула с себя красную повязку, вытянув руку Гельмута, завязала ленту на ней. Тот смотрел на неё всё так же, улыбаясь. — Это ваши русские танцы? — ухмыльнулся обер-арцт. Катя промолчала, лишь поднимая искрящиеся глаза. — У русских даже культура дикая, — грубо сказал Генрих, осушив свой бокал до дна. Генри и Йенс точно не собирались ей помогать, что огорчало её до глубины души: до этого вечера она действительно верила в их человечность, но их погоны оказались важнее простой мужской доблести. Катя вздохнула и потерла шею, разминая. В голове она уже разыграла первый, единственный и последний план по собственному спасению. — Я проголодалась, могу я тоже попросить себе еды? — После такого представления что угодно, Катрин, — ответил Гельмут. Даша как раз проносилась мимо их стола, и Катя небрежно остановила её, хватая за талию. Та испугалась, думая, что её коснулся один из солдат. — Я хочу заказать что-нибудь поесть, — с искрой в уставших глазах сказала ей Катя. Даша смотрела на неё с некой тревогой. Девушка прекрасно понимала, что Катя тут не по своей воле, но эта картина — то, как Катя сидела среди немцев, — казалась столь мерзкой, что в силу своей беспомощности она пыталась не подходить к их столу. — Есть ещё свинина, печеная картошка, рыба и овощи, — отрывисто и тихо сказала Даша. Катя улыбнулась, поднесла руку к щеке, задумавшись. Она решила пожертвовать всем, собираясь с силами. Если кто-то за этим столом знает русский, её будет ждать смерть. Если Генрих расслышит её слова — тоже. Смерть, возможно, очень мучительная. Катя постаралась говорить неразборчиво: — Соблаговолите предоставить мне мяса с картошкой и, — девушка старалась говорить так, чтобы даже Генри не понял их, хоть с его знанием русского языка это было сложно. Катя свела указательный и большой пальцы, как бы показывая «чуть-чуть», — снотворного. Добудь его мне! Поняла? Где угодно!