VII

Даша на момент опешила, глядя на подругу, она перевела взгляд на каждого немца по очереди, но никто не обращал на девушек внимания. — Хорошо, — Даша покивала. — Дождись меня. Подруга незаметно пальцами прошлась по Катиной спине, будто успокаивая. Девушка придвинулась на стуле обратно к столу, она уже не могла улыбаться и обсматривала каждого, пытаясь заметить, понял ли кто-то её речь. Она взглянула на Генри. Он точно понял, о чем девушки говорили, если услышал, но солдат только поднял бокал, пристально смотря на Катю, и выпил. Гельмут приобнимал её за плечи одной рукой, второй же делал то же самое с девочкой. Катя даже не знала, как её зовут, но часто видела её у реки. Девушка затихла и только ждала подругу. Та вернулась уже через десять минут. Даша поставила перед ней тарелку и отошла. Катя запаниковала, когда не получила от Даши ни одного слова. Она непонимающе смотрела на уходящую подругу. Но Даша остановилась посреди зала и, подобрав Катины туфли, вернулась к их столу. Тихо шепнула девушке на ухо, пока наклонялась поставить её обувь: — В правой. В шампанское. Даша уже собралась уходить, но Катя крикнула вслед: — Сколько времени? Даша обернулась и, улыбаясь, отозвалась: — Пятнадцать минут! Катя закивала и принялась резать мясо, не выпутываясь из объятий оберштурмфюрера. Врач, сидящий слева от девушки, повернулся к ней: — Что вы сказали? У Кати прошелся мороз по коже. Дыхание вдруг замедлилось. Все на секунду обернулись, когда Генрих разбил бокал. Но врач по-прежнему ждал ответа. — Господин офицер, я спросила, когда это было приготовлено, сколько времени назад, потому что еда показалась на вид несвежей. Мужчина ещё некоторое время смотрел на девушку, от чего та больше погружалась в панику, но старалась не подать виду. В конце концов мужчина кратко улыбнулся и закивал. — Я старался учить русский, но ещё не до конца понимаю некоторые слова, — угрюмо сказал врач. — Я тоже учил русский, но я уже привык к Катиной речи, так что полностью её понимаю, а где вы обучались? — перебил их диалог Генри. Катя на момент испугалась его слов, рассчитывая, что он всё расскажет, но позже будто скинула груз с плеч: Генри молчал. Катя аккуратно спустила руку Гельмута и наклонилась, надевая туфли. Она была благодарна всему вокруг: Даше, принесшей ей возможность спасения, Генри, отвлекшего немца, этой скатерти, уже испачканной остатками пищи и крошками, за то, что она скрывает все её действия под столом. Бумажный сверток действительно лежал в правой туфле, и Катя аккуратно зажала его в кулак, надевая туфлю. Но ей нужно было как-то подсыпать это Гельмуту. Девушка видела свой идеализированный план таким простым, а сейчас поняла, что самое сложное только впереди. Она не знала, как это сделать. Напитки разливал другой солдат. Катя вздохнула и сказала: — Гельмут, а почему эта девочка не станцевала нам? Такое чудное создание должно порадовать наших офицеров. Скажите ей! Мужчина некоторое время смотрел на Катю, не отвечая. Видимо, плохо соображая от алкоголя, но все же перевел взгляд на девчушку. Он приказал ей станцевать. Катя переводила ей, но девочка отпиралась, что не умеет и не будет крутиться перед немцами. Генри понимал её, как, видимо, и врач, но оба молчали. У Кати затряслись руки, она хотела накричать на неё, хоть и знала, что та не понимает, что от этого зависит их жизнь. Катя взбесилась и попросила обновить бокалы. Бумажный сверток уже размок от её потеющей ладони. Наклонившись, поправляя ремешок на туфле, девушка аккуратно переместила бокал под скатерть и попыталась одной рукой выкинуть содержимое свертка в бокал, но тот только развернулся и упал вместе с бумажкой в напиток. Прямо перед ней всё так же сидел немецкий обер-арцт. Она надеялась, что тот отвлечется на танец девчонки, но сейчас он был полностью свободен, лишь ведя беседы. Он спросил Катю, что она делает. Девушка лишь ответила, что после танца неудобно застегнула ремешок и он давит на её кожу. Мужчина не стал допытываться и отвернулся. Катя поднялась, сердце бешено стучало, это отдавалось в её висках, во всем теле, покалыванием в пальцах. Она сунула вторую руку под стол и быстро вытащила из бокала бумажку, прилепив её к столу. От влаги та хорошо держалась. Катя размешала пальцем шампанское и молилась, чтобы на дне не было осадка. На всякий случай она перехватила стакан снизу, прикрывая его. Вытащила его из-под стола и демонстративно выпила, посмотрев на Гельмута. Совсем немного, всего глоточек. — Умеете пить по-русски, господин офицер? — Катя обратилась к оберштурмфюреру. Гельмут удивленно глянул на девушку и только отрицательно кивнул головой, после чего сказал: — Научите нас, Катрин. Она тут же выдумала несуществующий способ пить «по-русски» и надеялась, что ничего не сможет её выдать. — Главное тут не пролить на другого напиток, это будет считаться неуважением. Конечно, такое обычно делаем со стопками, но раз у нас такой повод, я думаю, полное соблюдение традиций можно отложить, — Катя слабо улыбнулась. — Только чур я буду пить с вами. Мужчина согласился, и Катя уже не верила своему везенью. Она не была удачливым человеком, но сегодня её фортуна бьёт все рекорды. Они подняли бокалы, девочка пила с Генри, Катя с Гельмутом. Остальные офицеры пили друг с другом. Катя начала командовать процессом и показывала всё на примере: — Сначала брудершафт, — она обвила своей хрупкой рукой локоть Гельмута и приставила бокал к губам. Сначала Катя не хотела делать глоток, но Гельмут, жадно хлебнув из своего бокала, был этим недоволен. Он поднес другую руку к бокалу Кати и повел его основание вверх, отчего она инстинктивно сделала глоток. Лишь бы это было обычное снотворное. Девушка вздохнула, улыбнулась и, не убирая руки, приставила свой бокал к губам Гельмута. Он же повторил, но руки плохо слушались, и пара капель пролилась Кате на платье. От этого она лишь рассмеялась, вовсе не показывая своей уже скопившейся ненависти. — Осторожнее, господин офицер! — Катя перевела взгляд на всех присутствующих. — До дна! Гельмут выпил всё содержимое бокала. Катя внутренне ликовала. Через несколько минут она уже начала чувствовать, что её клонит в сон. Глаза уже были полуприкрыты. Она поняла, что медлить нельзя. — Гельмут, — Катя приблизилась к его уху, и офицер отвлекся на неё. — Тут уже стало скучно, проводите меня домой. Мужчина быстрым движением опрокинул бокал. Они вышли на воздух. Он забрал с собой и девочку. До дома Кати было далековато. Девушка видела, что немец уже засыпает. Катя обхватила Гельмута, будто помогая ему идти, и думала, куда же его можно завести. Катя громко засмеялась на всю улицу. Несколько немцев обернулись на это. Рядом был лишь знакомый ей дом Аксиньи. Катя глубоко вдохнула. Стыд и нервозность смешались в едином чувстве от мысли, что единственным вариантом было оставить немца в каком-нибудь сарае. — Я так устала, там есть постройка, зайдёмте-ка туда. Мужчина явно понял намек, и они втроем завернули за угол. Гельмут уже оперся и на девочку. Они вдвоем практически несли его. Катя вела его к хозяйственной пристройке у дома Аксиньи. Даже если девушка проснется от звука, вряд ли выгонит оберштурмфюрера СС. Катя вздохнула, она оставила Гельмута на девочку и обшарила пространство меж брусчатой стеной дома и окном. Найдя ключ, она побежала открывать постройку. Они ввели Гельмута внутрь. Тот уселся на столярный стол. Снизу валялись куча опилок, а за ним аккуратно сложенные дрова. В другом углу лежали остатки прошлогоднего сена. Девочка стояла смирно и не шевелилась. Катя подошла к офицеру вплотную и поправляла руками его воротник. Она сняла его фуражку и положила рядом, не сводя глаз с офицера. — Может, мы попросим её выйти? Гельмут молча посмотрел на девочку. Он движением глаз показал ей на дверь, и она начала медленно делать шажки назад, не отворачиваясь, а затем выбежала со всех ног, даже не закрыв широкие двери. Генри забрал винтовку и вышел на улицу, нервно закурив. Он искал знакомые лица, чтобы отвлечься, и увидел друзей, среди которых также стоял и Йенс. Немного поболтав с товарищами, Генрих все же повернулся на Йенса. — Пошли домой, у нас есть разговор. Он недовольно посмотрел на друга, помялся на месте и бросил сигарету, втоптав её в землю. Они шли молча, меж ними висело почти осязаемое напряжение. Генри остановился посреди дороги и громко вздохнул, проведя руками по лицу. Йенс безмолвно наблюдал за ним, поправляя винтовку на плече. Они шли дальше. Йенс увидел, как что-то промелькнуло где-то слева, он остановился и покрепче вцепился в оружие. Генрих посмотрел на товарища и повернулся в направлении его взгляда. — Катя? Йенс, не обращая внимания ни на что другое, подошел ко двору и пригляделся. Дверь в одну из построек была открыта. Йенс не хотел заходить, но Генрих уже открывал деревянную калитку. Они приблизились к распахнутой двери. Оберштурмфюрер лежал на сене с распахнутым кителем. Катя же испуганно кинула взгляд на солдат. Генрих резким движением снял винтовку и направил оружие на Катю. Девушка сделала шаг назад и широко распахнула глаза. Йенс растерялся и даже сперва хотел опустить винтовку товарища, но резко передумал. — Что ты с ним сделала? — твердо и злобно прокричал Генри. — Ничего. Ничего, он жив, просто спит, — Катя уронила его фуражку на опилки и попятилась. Генри опустил винтовку и отрицательно покивал головой. Он отвернулся от Кати, простоял так пару секунд и резко вышел. Йенс сначала последовал за другом, но, уже на выходе, оглянул пустую улицу и развернулся. — Ты в порядке? — спросил он с ноткой вины в голосе, хоть руки его так держались за ремень, удерживающий оружие, что позволяло в любой момент направить его в Катю. — Да. Йенс, прошу тебя, я ничего с ним не сделала, клянусь! Он просто спит. Я... Катя замолчала. Она могла признаться, но от этого зависела не только её жизнь, но и Даши, и этой девочки. — Я дала ему средство для сна, — Катя неровно задышала и сглотнула, пытаясь понять реакцию немца. — Умоляю, Йенс, не убивай меня. Он прошел к оберштурмфюреру, аккуратно склонился и взял его запястье, щупая пульс. Удостоверившись, что все в норме, он тихо произнес: — Возвращайся домой обходным путем, чтобы тебя никто не видел. Мужчина вышел. Катя тут же закрыла за ним дверь. Она расстегнула ширинку на штанах Гельмута. Посмотрела на всю картину и поняла, что это совсем не похоже на правду. Девушка взъерошила его волосы и осторожно вышла, оглядываясь. Собираясь уйти, Катя запнулась о железное ведро, оно с грохотом упало. — Сука! — шепнула девушка. За стенкой послышалось мычание коров. Нога начала гореть. Из ведра вытекли остатки вчерашнего молока. Кате невероятно хотелось спать, но адреналин не позволял ей замедлить свои собственные мысли. Катя вернула ключ на место, оставив помещение открытым. Девушка обошла двор, заходя за дом. Пройдя путь за соседскими огородами, вышагивая через пеньки да высокие сорняки, она вернулась домой. Платье было полностью покрыто соломой, подол перепачкан в грязи и колючках, а ноги даже чесались от скопления пыли и мелких царапин на коже от травы. Левое плечо было липким от прикосновений Гельмута, от этого Катя чувствовала себя мерзко, она то и дело сдерживала позывы тошноты. Она зашла в предбанник, с успокоением прикрывая дверь. Схватила мыло и свое полотенце. Только ощутив, что опасность миновала, Катя начала задыхаться. Бросила всё на пол и забежала в баню, закрыв за собой дверь. Легкие до боли сжимались, не имея возможности ровно вздохнуть, в ушах зазвенело, и девушка схватилась за голову. Она скользнула по стене и уселась на деревянный влажный пол. Катя резко начала плакать. Сначала тихо, но вскоре слезы стали лить ручьем. Она всегда плакала тихо, рыдая лишь в детстве. Последним поводом такой истерики стала смерть отца. И сейчас она снова не могла сдержаться. Катя зажала рот руками и закричала, слезы текли без остановки. Ей вовсе не хотелось быть услышанной, но накатившие эмоции были сильнее. Гельмут не совершил ничего предосудительного, но его прикосновения, которые прежде казались ей вполне приемлемыми, теперь вызывали отвращение и чувство омерзения. Стыд овладел её сознанием, словно липкой паутиной окутывая каждую клеточку её тела. Обычные слёзы сменились панической истерикой. Через несколько минут девушка обняла себя руками и, поджав колени, почувствовала головокружение и тошноту. Сон давно отошел на второй план, но, успокоившись, она ощутила всю силу опьянения. Катя выбежала на улицу, и её вырвало прямо у входа в баню. Это было словно освобождение от всего, что напоминало ей об этом вечере. Одной рукой она схватилась за живот, а другой — за дверной косяк, стараясь не упасть. Йенс сидел у Генриха в комнате. Сначала он думал, что Генри начнет беситься и ворчать из-за того, что он всё-таки привел Катю, но про это товарищ ни слова не сказал. Лишь выразил беспокойство о состоянии оберштурмфюрера, однако Йенс его успокоил: — Она дала ему что-то для сна. — А ты откуда об этом знаешь? — спросил Генрих, крутя в руках железный жетон на цепочке. — Она сама сказала. Генрих лишь слабо кивнул. Он и сам слышал, что Катя просила снотворное у кухарки. Он всё думал, для неё это или для Гельмута. Сначала хотел рассказать о её словах офицеру, но пожалел: она же не попросила яд. Потом он и вовсе для себя решил, что ему показалось. Йенс озаботился задумчивым видом друга и спросил: — Ты как? — Мне даже в доме этом находиться мерзко, — Генрих ухмыльнулся и посмотрел в потолок. — Я про алкоголь спросил, — удивленно сказал Йенс. — Если тебе мерзко сидеть со мной, иди к себе. Генрих усмехнулся и посмотрел на товарища. Он вовсе не имел в виду Йенса, ему была противна сама мысль о Кате и том, что она оказалась совсем не той, кем он её себе представлял. — Не с тобой. Кто знает, что тут было на твоей кровати? Не хочется жить в доме русской шлюхи. Зря ты меня не послушал. Нужно было пристрелить её еще в мае! — Генри яростно высказался и снова перевел внимание на жетон. — Ну, может, ты и прав, — произнес Йенс, хотя вовсе не понимал друга, он немного подумал и продолжил: — Помнишь ту деревню, где мы задержались из-за размытых дорог? — Генри утвердительно кивнул. — Если ты имеешь в виду то, как девка себя вела, то вспомни баб в той деревне. Ревели несколько часов. А какой смысл? Как по мне, Катя просто сразу поняла, зачем её туда привели. Зачем ей было устраивать истерики, понятно же, что это ей не поможет. А то, что она сделала с Гельмутом — проблемы СС, пускай сами с этим разбираются. — Ты мне её сейчас оправдать пытаешься? Защитником себя почувствовал? — Генри вскинул брови и внимательно посмотрел на товарища. Йенс тут же пожалел о сказанном, он уже успел подумать, что Генриха не заботит, что он всё же привел девушку на праздник, но всё оказалось иначе. Видимо, он просто сдерживался всё это время. Зная вспыльчивый нрав товарища, Йенс хотел промолчать, но чувство справедливости по отношению к себе было едко подорвано, что вовсе не позволяло закончить разговор. Он безукоризненно был настроен оправдаться. — Она вообще не должна была там быть, — добавил Генри. — Это был чёртов приказ, я и так помог тебе найти кого-то другого. Генри, четырнадцать лет! Ты не считаешь, что это перебор? — В комнате повисло терпкое молчание. — Я наставил на неё винтовку, конечно, Катя пошла, но я не хотел... Мужчины услышали женский крик за окном, но Генри даже не обернулся, пока Йенс приподнялся, выглядывая. Звук доносился всё тише. Конечно, это была Катя, кто же ещё. — Блять! — Выругался Йенс и вернулся на место. Оба мужчины выглянули, только когда услышали другие непонятные звуки. Йенс разглядел, как Катю тошнило, и тут же отвернулся, а Генри так и смотрел. Он не был брезглив, но сейчас она казалась ему просто отвратительной. Катя вернулась в баню и сразу быстро выбежала с какими-то тряпками в руках. Они ещё немного посидели в тишине. Нечего было сказать, оба осознавали, что не смогут прийти к единому мнению. Чуть позже Йенс отправился спать, хоть и был весьма опечален мелким конфликтом. Он остался у себя в комнате, полностью погружённый в свои мысли. Генрих снова и снова прокручивал в голове события прошедшего вечера. Он пытался проанализировать свои чувства, но не мог прийти к какому-либо определённому выводу. Он был уверен, что у Гельмута и Кати наверняка всё случилось. Сцены, что нежеланно всплывали перед глазами, приводили его в ярость. Ему было искренне интересно, в сам момент, когда Гельмут делал это с ней, она была так же спокойна и покорна, как и на торжестве? Генрих корил Катю почти так же сильно, как самого себя, за то, что так старался избавить её от произошедшего. Все его действия оказались не просто тщетными, но и пустыми, направленными на человека, что вовсе не был достоин таких усилий. Когда его злоба утихла, рациональность начала брать верх в его мыслях, из-за чего всё его сознание наполнилось сомнениями, и единственным разрешением внутреннего конфликта стало лишь одно: знание о том, было ли у этих двоих что-то? Он долго сопоставлял все факты, но тут в его голове словно вспышкой пронеслось воспоминание о словах девушки на той поляне: «Засунь свою гордость себе в задницу». Генрих отбросил металлический жетон на кровать и поднялся. Он уставился в пол на несколько секунд и вышел из покрытой тьмой комнаты. Эта страна принадлежит им, эти люди принадлежат им. Катин дом и её вещи, даже душа и каждый сантиметр тела принадлежали им. И ему. Как и всё, находящееся тут. Генри никогда не был жаден до власти, но сейчас ему хотелось иметь возможность распоряжаться всем целиком. Катя не глупа, она должна осознавать, кто он и кто она. В девке не было и капли арийской крови, а значит, даже при всем желании у неё нет даже права врать ему. У неё нет никаких прав перед ним. Храп Йенса, доносящийся из-за закрытой двери, наполнял дом. Генрих вышел на улицу, и прохладный ветер тут же проник под его рубашку. Деревья слегка покачивались, а трава, вздрагивая от дуновения ветра, отражала лунный свет. Мелкий дождь, постукивая по растениям, заглушал остальные звуки. У берега Генрих заметил фигуру девушки. Она неподвижно стояла, а большое полотенце в её руках трепеталось на ветру. Когда он подошел ближе, то увидел, что на ней надет халат. Генрих был уже в нескольких метрах от Кати, когда та обернулась и сразу же нахмурилась. Он был так решителен, подходя к ней, но вопрос так и застыл у него на губах. Катя прошла мимо, направляясь домой, чуть не упав, поскользнувшись босыми ногами на мокрой траве. Тут ничего ей не принадлежит. — Катя, — Генрих пошел за ней. Его четкая цель — задать обычный вопрос — расплылась и поглотила весь разум. Мужчина и сам не понимал: он не мог спросить об этом или не хотел услышать ответ. Слова застыли комом в горле. — Что? — почти крича, раздраженно спросила она, не останавливаясь. — Стой на месте, — приказным тоном сказал Генрих, уверив себя в мысли, что он тут главный, а она же просто обязана делать всё, что ей прикажут. Но девушка только замедлилась в паре шажков и пошла дальше в сторону дома. Генрих догнал её, осторожно схватив за плечо. Больная ярость искривила его сознание, когда Катя сама развернулась и со всей силой толкнула Генриха в грудь. Его живот ещё болел от удара русского, но он того не показал, крепко уцепившись в плечи девушки. От глухой боли он лишь свел брови. — Ты меня не слышала? — прокричал Генри. Катя сбросила его руки со своих плеч и только лишь кинула гневный взгляд. Её глаза поблескивали, отражая лунный свет. — Не смей подходить ко мне! — яростно выпалила она, отдышалась и продолжила: — Не смей трогать меня! И не говори со мной! Девушка смотрела на немца и тяжело дышала. Она начала оглядывать землю, потеряв мыло, выскользнувшее куда-то на мелкую траву. — А, точно! Это же может делать только Гельмут, да? — желваки на лице Генриха яростно играли от напряжения. Катя подобрала мыло, перепачканное в земле и мелких камушках. Ошарашенно посмотрев на солдата, раздражение опутало её разум колкой ненавистью. Невероятно хотелось накинуться на него, вымещая всю накопившуюся злость. Она старалась сдерживаться, но эмоции одерживали верх. Сегодня она достаточно натерпелась из-за немцев. Катя секунду помолчала, а потом резко замахнулась и кинула в Генри кусок мыла. Он попал прямо по лицу. — Пошел на хрен! Пошел ты на хрен, Генрих! — Сука! Генри приблизился к девушке, она не хотела убегать или отходить, потому что раздражение и злоба заслонили собой весь её страх. Мужчина схватил её руки и поднял их вверх. — Понравился секс с эсэсовцем? Хотя это, поди, не первый немец в твоей жизни, да? — издевательским тоном сказал мужчина. Генрих смотрел на неё сверху-вниз. Он больно сжимал её запястья, но она лишь слабо зашипела. — Ублюдок! Он легко удерживал её руки, чтобы та была на расстоянии, но, превозмогая боль в сжатых запястьях, Катя приблизилась к нему и со злобой укусила в плечо. Остановилась лишь тогда, когда он взвыл от боли и отпустил её. Катя будто почувствовала под зубами, что кожа под ними треснула, был странный звук. Катя боялась, что действительно прокусила кожу, резко попятилась назад. Она вдруг поняла, что и с кем сделала. Теперь страх потихоньку выходил из тени сознания. Нога скользнула, и она упала на спину, что сразу отозвалось глухой болью. Катя тут же намеревалась отползти и встать на ноги, но Генрих развернул её к себе лицом и сильно тряхнул за плечи. Он случайно схватился за халат, отчего тот чуть сполз с её плеча. Генри схватил руки Кати и наклонился над ней. — Пусти меня, тварь! Катя не была слабой, но ни одна девушка не одолеет мужчину. Она пыталась освободиться, но ей просто не хватало сил, она задрала голову, глядя на свои руки. Ни одно движение не приносило плодов, и чувство собственной беспомощности заполонило всё сознание. Девушка ничего не могла сделать. Собственная слабость внутри по частям разрезала её гордость и оставшуюся отвагу. В голове молнией пронеслись воспоминания о прикосновениях Гельмута, от которых она так тщательно пыталась отмыться в реке. Потом девушка вспомнила слова Генри. Он, без сомнения, легко, прямо тут и свернет ей шею. Катя перестала двигаться, она смотрела в сторону и начала нехотя плакать, сдерживая всхлипы и ничем стараясь себя не выдать. Слёзы, падая с глаз, стекали по носу и ободранной щеке. Генрих на мгновенье сильнее сжал её руки, отчего терпеть и молчать почти не оставалось сил, он быстро отпустил левое запястье и замахнулся. Катя резко выдохнула и затаила дыхание, зажмурившись, когда рука Генриха пронеслась возле её лица и рассекла мокрую траву. Он намеренно не попал в неё. Мужчина поднялся, а Катя так и осталась неподвижной, с одним лишь поднятым коленом, прикрытым старым халатом. Она даже не двигала глазами, так и смотря в одну точку. Генрих прикрыл рот рукой и ходил туда-сюда возле девушки. Он поднял голову к небу и сказал: — Также у вас было, да? Катя и хотела бы дальше молчать, но не могла стерпеть. Ей самой было дико стыдно, что хоть кто-то думает, что Гельмуту удалось отыметь её. — Ты конченный идиот, Генрих, — тихо, спокойно, с нотой смирения произнесла она. — Ответь на вопрос, — эмоции настолько захватили его разум, что, выместив их, он остался вовсе пустым, уже не испытывая ни единого чувства, говоря ровно и безмятежно. — Мы с девчонкой дотащили его до пристройки, а там он сразу же заснул. — Я тебе не верю, — Генрих отрицательно кивнул, смотря на Катю, та уже начинала медленно подниматься. — Это твое право, — отчаянно произнесла она. Катя ушла в дом, не в силах больше спорить. Генри немного погодя подошел к деревянной входной двери, из стыка сильно торчала засохшая пакля, плохо прибитая к дереву. Он достал из кармана сильно мятую пачку сигарет, а затем наполовину поломанные спички. Генри давно не чувствовал себя настолько паршиво. От нервов всё еще тряслись руки. На мгновение Генрих подумал: а что, если просто поднести спичку к этой пакле? Дом ведь сразу вспыхнет, как и все те дома в других деревнях, до этой. Секундой позже он сам пристыдил себя за такие мысли. С третьего раза спичка зажглась, и он подкурил, поднимая взгляд в небо. Сегодня звезд практически не было видно. Целая гамма эмоций снова смешалась в его сознании. Он даже не мог их определить. Почему он не спросил её прямо? Генрих прекрасно понимал, что мог добиться ответа любым способом, и ему за это ничего не будет. Ни от кого. Катю никто не будет защищать. На столе так же будет стоять для него и завтрак, и обед, и ужин. Она так же будет стирать одежду по понедельникам. И всё же, как тогда на реке, она больше никогда на него не посмотрит. Катя оттряхнула кожу от земли и кинула грязное полотенце на пол горницы. Взяв кухонный нож, она вошла к себе в комнату, кинув единственное доступное ей оружие себе под подушку. Девушка собрала в корзину раскинутые по полу еще с вечера растения и спрятала их под кровать. Быстро переоделась и легла, укрывшись одеялом почти с головой. Её запястья жгло. На момент из-за сильной боли она подумала, что они вывихнуты, но, раз не распухли, то всё было нормально. Палец на ноге болел от удара о ведро. Спину саднило. От резкого падения она сильно порезала её о траву, под которой явно были мелкие камушки. Бедро тянуло от удара о землю. Но даже все эти ощущения были для неё лучше, чем прикосновения Гельмута. Даже чувствуя боль, она всё же лежала в своей постели, под толстым одеялом. Своим одеялом. Это было полное ощущение безопасности, окутанное домашним теплом, которое до прихода немцев ощущалось гораздо ярче. Утром этот Гельмут мог найти её и прикончить, но ещё раньше это мог сделать Генри. Страх за свою жизнь окутывал её целиком. Устав от всех тревог, Катя, словно маленький ребенок, доверила защиту одному лишь одеялу, словно только оно могло спасти её от любых бед. Дверь в её комнату тихо скрипнула. Катя, претворившись спящей, лежала, не выдавая себя ни голосом, ни движением. Даже взять нож, так близко лежавший у неё под подушкой, она боялась. Мужчина присел на корточки у её кровати и опустил взгляд, сцепив руки в замок. — Катя, — тихо произнес он. Эмоции в нём успокоились. Весь вихрь чувств испарился, оставляя трезвому сознанию лишь осознание собственных действий. Генрих поджал губы и глубоко вдохнул. — Кать, прости меня. Слова дались ещё тяжелее, чем незаданный вопрос. Но мужчина твердо решил побыть хоть немного честным, если и не с ней, то с самим собой. Катя так же лежала, никак не реагируя. — Я знаю, что ты не спишь. Я не причиню тебе вреда, только поговори со мной. Девушка всё же дотянулась до ножа. Она медленно села, сбросив ноги с кровати. Боль в бедре отдалась по всему телу коротким щелчком. Крепко сжатый в руке кухонный нож был осторожно спрятан ей под одеялом. Генрих сидел прямо перед Катей, опустив голову. В мыслях девушки пронеслось, что этот концерт ей вовсе не нравится: он был пустым и ненужным. Никакие извинения уже ничего не могли исправить. Она не любила, когда кто-то разыгрывал вину, только чтобы вымолить нужное ему эгоистичное прощение. Немец вообще не обязан это говорить, он может делать в этой деревне всё, что ему только захочется, так что его «прости» было самым жалким из всего, что она могла бы услышать. Генри тяжело выдохнул. Он будто стал немым и не мог произнести ни слова. Для него это признание вины стало невероятным усилием воли. Слова пытались вырваться, подступая к горлу, но так и не срывались с губ. Когда девушка не смотрела на него, это ещё как-то удавалось, но под её взглядом он становился вовсе неспособным выговорить извинения. — Прости меня, — коротко и небрежно произнес Генрих и чуть помотал головой. — Я просто хотел узнать, было ли у вас что-то с ним или нет. Я не хотел делать тебе больно. Ты хороший человек, ты... Генри покивал головой и отвел взгляд. Замолчал и опустил руки к Кате на колени. Девушка дёрнулась и почти вытащила нож из-под одеяла. Её разум обуял страх, цепляя её тело крепкой тревогой. Генрих заметил это, поэтому сразу же убрал руки и продолжил: — Не бойся меня, — Катя сама видела, что каждое слово ему давалось с трудом. — Я просто не хотел, чтобы он трогал тебя. Я слышал про снотворное, но смолчал. И... И я просто хотел узнать. Не хотел, чтобы всё вышло так. Прости. Генрих опять отрицательно покивал. Катя видела лишь его макушку. Она безумно боялась любого его движения. Нервно сглотнув и переведя дух, она сказала: — Ты слышал о снотворном и смолчал. Это всё? - Она не дождалась ответа и продолжила: — И это всё, что ты сделал, чтобы ничего этого не произошло? — Ты очень многого не знаешь, — начал было он, но Катя перебила. — Но знаю достаточно! У тебя хватает смелости предполагать, что он изнасиловал меня, но не хватило сил мне помочь. Ты абсолютно ничего не сделал! Ты смолчал! Это твой великий подвиг? — Катя вскинула бровь, она злилась, но понимала, что пора замолкнуть. Генрих тихо усмехнулся, крутя головой, будто отрицая всё сказанное ею. Катя знала, кто был перед ней, она видела его в форме сотню раз, видела его с оружием в руках, видела, как ярость могла поглотить его разум. Она чувствовала, с какой легкостью он мог обездвижить её, и предполагала, с какой простотой он мог лишить её жизни. И всё это потеряло значение в единственном порыве её ненависти. Самой неподдельной и чистой злости. Она была уверена, что он не сможет убить её, и эта глупая уверенность была самой незыблемой причиной говорить первое, что приходило на ум. — Плевать, что ты ничего не сделал. Но даже сейчас у тебя не хватило смелости прямо спросить меня. А ещё хуже то, что тебе не хватает яиц даже чтобы просто признаться, что я тебе нравлюсь. Эти слова набатом отдались в его голове. Она была права как никогда до этого. Полностью права. Он и себе не мог признаться. Ему в миг стало горько за самого себя. Генрих сжал кулаки до хруста. — Да. Ты мне нравишься, — твердо сказал он и поднял взгляд на Катю, что сердито смотрела на него сверху. — Ты довольна? Да, я ничего не сделал, Катя. Генри помолчал пару секунд, опустив голову. Он постучал пальцами по ладони, затем скрестил руки и снова поднял пронзительные серые глаза. Всё, что он намеревался сказать дальше, явно стало бы лишним, но останавливать себя он не стал. — Я абсолютно ничего не сделал. Ты теперь всего лишь не царапаешь спину, садясь за стол, — Генрих задел её плечо, поправляя ткань, и Катя чуть дёрнулась. — Больше не сворачиваешь ноги, спускаясь по хлипкой лестнице в подпол, — он чуть задел её колено, и она замерла. — И не заботишься о том, чтобы дома всегда была вода. Твой стул больше не скрипит, — Генри выдержал паузу. — А заметила, как Йенс более не просит приготовить то, что ты не ешь? Катя некоторое время обдумывала всё сказанное. На мгновенье ей стало стыдно, что она действительно ничего из этого не заметила. При всём этом девушка не хотела сдаваться и держала серьёзность на своём лице. Генрих уже почти начал говорить, посчитав сказанное недостаточным, но вздохнул и, закрыв глаза, опустил голову. Он уже так разошёлся, что останавливаться у него не хватило сил. — Когда нам сказали привести именно тебя, потому что Гельмуту нравятся рыженькие, я оббегал долбанные полдеревни в поиске любой другой рыжей бабы. Мы с Йенсом нашли только один чёртов дом, где живёт четырнадцатилетняя девочка. И знаешь что? — Генри вскинул брови, придавая словам бо́льшее значение, а Катя нервно сглотнула. — Догадываешься, да? — он поднял уголок губ. Он чуть приблизил лицо, и оно окуталось мягким светом луны. Серые глаза искрились, словно отражая саму суть всех невысказанных им слов. Все тайны этой ночи бегали бликами в его ледяном взгляде, а на губах играла загадочная усмешка, придавая его облику почти уловимую опасность. — Пока Йенс побежал за тобой, исполняя приказ, я вытащил эту девчонку из дома и привёл этой мрази, прекрасно зная, что он с ней сделает. И меня вовсе не мучила совесть. Знаешь почему? Я думал, что ты спокойно сидишь дома, попивая свой грёбаный мятный чай, Катя. В её сознании что-то щёлкнуло, будто разбивалась стеклянная стена, ограждающая её эмоции от действительности. Катя уже не могла притворяться. Её маска спала. Девушка опустила взгляд и прикрыла глаза ладонью, пока её волосы припали к голове немца. Это было что-то невообразимое. Смесь печали и разочарования, ей снова захотелось разрыдаться. Она будто всю жизнь учила карту мира по атласу, знала её, верила ей, но вдруг перевернула страницу. Выяснилось, что половина мира оказалась неизвестной. Девушка злилась не на Генриха — она злилась на весь мир. Он не должен был расплачиваться за это один, но Катя не хотела подпускать его ближе. После того дня на реке она поняла, как легко он может растоптать её гордость. Что же будет, если этот немец станет ей ещё ближе? — Всё виновата война, — Катя отсела чуть дальше на кровать, чтобы Генри её не касался. Он поднялся, тихонько отошел к стенке напротив и соскользнул по ней, усевшись на пол. — Да, — коротко ответил он, успев уже сильно пожалеть о сказанном. — Генри, я хочу, чтобы ты ушёл к себе, — девушка хотела и дальше говорить, у неё было полно вопросов, но вовремя закончить разговор иногда бывает лучше, чем услышать то, чего знать бы не хотелось. — Ты простишь меня? — немец смотрел прямо на неё, не отрываясь, пока девушка укладывалась поудобнее. Катя сначала молча отрицательно покивала, сомневаясь, произносить ли ей мысли вслух, но затем кратко ответила: — Нет. Генри едва заметно дёрнул губами и резко выдохнул. Кате не за что было его прощать. Он ведь действительно пытался помочь. Но его постоянные нападки и то, что он ей говорил на улице... Что он сделал. То, как он безразлично наблюдал за происходящим. Но, в основном, то, что у него другая страна. Вот что её волновало более всего. Это не её личный враг, но именно он захватил её родной дом и был одной из причин всем горестям в её жизни. Катя знала, что Генрих такой же обычный человек, как она сама. Ничем они не отличались, кроме флага. И все его военные преступления — результат приказов и необходимости. Генри никогда не стал бы убивать невиновных из личной прихоти. Так ведь? Мысли её вернулись к сегодняшнему вечеру. Почему она размышляет о Генрихе, думая о «завтра»? Она уже беспечно мыслила себе о будущих днях, заботясь о своих чувствах на потом, совсем позабыв, что могла умереть именно сегодня. Они живут сейчас и никогда более. — Я не уйду отсюда, — он взялся за виски, от недостатка сна их будто сдавливало изнутри. — Генри, скажи, — она аккуратно прилегла и повернулась на бок, чтобы смотреть на солдата, который устроился у стенки напротив, — Ты же тоже понимаешь, что мы с тобой в любой момент можем умереть? Ты не боишься, погибая, жалеть о несовершённом? Катя замолчала. Генри потёр глаза и долго обдумывал смысл её слов. Что конкретно она имела в виду? А чего он, собственно, мог не успеть совершить? У него не было ни единой цели в жизни, лишь блёклый мираж о возвращении к мирной жизни. — Я делаю всё, что захочу, а если не делаю, то на это есть весомые причины. Мне не о чем жалеть. Оба замолчали, и Генриха раздражала эта пустая тишина, а в особенности то, что Катя так и не ответила ему самому. Даже кратким словом, жестом. Ничего. Она снова медленно скинула ноги с кровати, убрала одеяло и поднялась. Девушка открыла окно, и комната наполнилась свежей прохладой. Она села обратно, но ложиться не стала. — Я не держу обиды, но есть лишь одно условие, — Катя поджала губы и покрепче ухватилась за одеяло, она понимала, что любой ответ Генриха ничего не изменит, но решилась всё же попросить его прямо, — Скоро будет праздник Ивана Купала. Знаешь, что это такое? — Генрих молчал, и она продолжила, — Мне нужно будет уйти на всю ночь. Я долго думала, как это сделать, чтобы вы не заметили, но лучше просто сказать правду, так ведь? Катя подвинулась и кое-как дотянулась до прикроватной тумбы, вытаскивая из-за неё бутылки алкоголя одну за одной. Она поставила их у кровати, как бы показывая Генриху плату за её отсутствие. — Мне надо будет уйти... Генрих чуть приподнял брови и усмехнулся, смотря на две бутылки. Он подошел к кровати и присел, взяв их в руки. Праздник этот был ему косвенно знаком, у них тоже был похожий. Но поблизости деревенских окрестностей дежурят патрули, отходить далеко ей нельзя — это попросту опасно. Он так устал, что не хотел расстраивать её и ещё больше спорить, поэтому коротко ответил: — Хорошо, — сказал он, улыбаясь и прекрасно понимая, что никогда не отпустит Катю далеко от деревни, — Ты так хочешь туда попасть? — Конечно, — Катя устало улыбнулась, глядя на немца, — Это же самый лучший летний праздник. Если бы ты знал наши традиции, ты бы меня понял, — девушка с облегчением выдохнула, — Я так рада, что ты сог... — А чего ещё ты хочешь? — перебил он. Она приоткрыла рот в немом недоумении. Как только до неё дошел смысл слов, то она с презрением ухмыльнулась. Катя только успела воодушевиться, как немец сломал всю её иллюзию и мечты о предстоящем празднике, перекрывая их своими бесполезными усилиями закончить разговор иначе. Она уже не хотела пустых заигрываний. Ей нужно было лишь его разрешение, четкое согласие отпустить её. Она кинула раздраженный взгляд на Генриха. Его желание потешить свое эго в момент стало для неё выглядеть жалким. Но, пару раз шевельнув губами в безмолвном ответе, девушка умолкла. Глаза её чуть сузились, и она подумала: раз немец дал ей причину для радости, то она согласна подыграть ему. Просто даст ему то, чего он хочет. Катя знала, что Генрих вот уже не менее полугода находился вдали от дома, и четко понимала, чего ему не хватает. Секс он легко мог получить, как он сам выразился: «за пачку сигарет». Но он бы никогда не получил настоящей заботы, искренних слов. Пусть порадуется, и тогда они будут в расчете. Катя тихонько обняла его за шею. От неожиданности мужчина взялся за её руки, уже почти собираясь отвести их от себя, но остановился. Глаза его тут же скользнули по её лицу с явным возмущением. Он был настолько ошарашен, что не мог пошевелиться. — Хочу, чтобы ты посидел со мной ещё немного, — девушка смягчила объятья, медленно выводя пальцами узоры по его спине, — Это, наверное, неправильно, но я так рада, что ты оказался на этой чёртовой войне, ведь я могла бы даже не встретить тебя. Катя сильнее прижалась к нему. Ноги мужчины затекли, сидя в одном положении, но Генрих был неподвижен, волнение начало идти на спад, но он не мог понять, почему она всё это говорит. Катя не из тех, кто вываливает свои чувства напоказ. Она отстранилась и с печальной, но искренней улыбкой впилась взглядом в его глаза. Они были такими же красивыми, как и всегда. Генрих выглядел холодным, но она чувствовала, что его сердце бьётся быстрее. Она поняла, что достигла желаемого результата, и улыбнулась ещё шире. Пару раз опустила взгляд, но снова посмотрела на него и тихо произнесла: — Ты такой красивый, — девушка пыталась хоть немного отводить взгляд, иначе это бы точно выглядело как дешевая ложь, хоть она и не понимала, говорит ли правду или лишь хочет, чтобы Генриху льстили её речи, — Я заметила это ещё когда мы выпивали с тобой на кухне. Катя взяла в свои руки его ладонь и поводила мягкими пальцами по шершавой коже, очерчивая линии. — У тебя самые сильные руки, и ваша отвратная форма сидит на тебе лучше, чем на других, — девушка сделала паузу, нервно сглотнула, и сама не заметила, как начала говорить то, что было для неё истиной, — Когда ты появился тут, не было и дня, чтобы я не улыбалась от твоих глупых шуток. А когда ты уехал в отпуск... Глаза девушки начали наполняться слезами, и голос чуть задрожал, но ничего из этого не было притворством. Она просто говорила то, в чём не хотела признаваться самой себе. Катя опустила голову ниже. — Я каждый день боялась, что ты уехал навсегда, — она отрицательно покачала головой. — Я скучала по твоему взгляду, по тому, с каким аппетитом ты всегда ел мою еду. Как ты рассматривал мои книги и каждый раз спрашивал, не еврей ли их написал. Как смеялся, когда я неправильно произносила слова на немецком. Я так сильно тосковала по тебе здесь. Катя нервно сглотнула и задержала дыхание, чувствуя, что может расплакаться. Генрих осознал, что бездействие с его стороны будет снова воспринято Катей как проявление трусости. Он свободной рукой взял её за затылок и, подведя ближе её голову, поцеловал в лоб. Он впервые мог чувствовать запах её волос и пытался вспомнить, сколько же времени он хотел это сделать. Генрих заметил, что Катя всхлипывает, и поднял её лицо ладонями. Оно все было красным, а глаза, такие жалостливые и искренние, светились, глядя на него. Он вытер большими пальцами слезинки с её щек и обнял, ограждая от всего вокруг живой стеной. Напряжение растворилось, и Генри вновь ощутил нечто большее, чем просто скованность. Он мог почувствовать нежные пряди её волос, ласкающие его руки, теплоту кожи, согревающей его плечи, и ощущать, как её грудь мягко вздымается при каждом вдохе. Генрих никогда не думал, что простое прикосновение к ней способно вызвать в нём столько забытых чувств сразу. «Это всё из-за войны», — пронеслось в его мыслях. Генрих заметил что-то поблескивающее под одеялом. Разглядел лежащий там нож и ухмыльнулся. Так и должно быть, она и должна бояться его. Таков порядок вещей. Катя успокоилась, она громко вздохнула, жадно цепляя воздух, когда выпуталась из его объятий. — Я хочу спать. — Ты засунула в задницу свою гордость? — улыбаясь, спросил Генри. Катя засмеялась, смахивая с глаз последние выступившие слезинки. — Как и ты свою. Он поднялся, пожал затекшие плечи и, потрепав Катю по голове за рыжие волосы ладонью, вышел. Оказалось, ей это было столько же необходимо, сколь и ему. Переоценивая его одиночество, она недооценила свое собственное. Генрих лежал в теплой постели с не спадающей улыбкой на лице. Ему так хотелось верить ей. Целиком и полностью. Но сомнения промелькивали в его голове, как только он вспоминал любое её слово. В мыслях только и вертелось то, что вскоре её убьют, а это место сотрут с лица земли. Так что верить её словам было категорически нельзя, вредно и опасно. Для него же самого. На своих руках он до сих пор ощущал теплоту её кожи, ту потерянную мягкость под его ладонями. Он успел несколько раз пожалеть о том, что позволил ей дотронуться до себя. Генри поджал подушку сильнее и усмехнулся своим мыслям: «Сука фальшивая».