КУШАК

VIII Катя сидела на мягкой траве. Небо казалось сошедшим с детских рисунков, насыщенного и глубокого голубого оттенка, облака на нём плыли так свирепо, будто они опаздывали, метались одно за другим, не давая солнцу полностью охватить землю. Травинки тихо покачивались от дуновения теплого воздуха. Она бегала глазами по разложенным по полю цветам, которые они с Ксюшей нарвали с самого утра. Поле это раньше было усеяно ячменем, но в этот год пустовало. На место плотно растущих колосков пришли сорняки и полевые цветы, будто украденные пустующей почвой из близлежащего леса. Низкорослые кустики разграничивали поляну и вытоптанную дорогу, на которой уже четко виднелись две колеи от немецких авто. — Бери барвинок, — сказала Аксинья, рассматривая свой будущий венок, крутя тот в руках. — Мне не идет фиолетовый. Ксюша цокнула и нахмурилась, она сдула с цветка муравья, он тут же упал на её юбку, она смахнула насекомое рукой, продолжая поправлять растения. — Ты так никогда себе мужа не найдешь. Катя рассмеялась и вскинула брови. Вряд ли вплетенные в купальский венок цветы и в правду решали судьбы. — Мое платье у тебя? — спросила Катя. Она отнесла всё необходимое для праздника к Аксинье, чтобы как можно незаметнее уйти из дома. Хоть Генрих и разрешил ей идти, она решила всё же перестраховаться. — И кушак твой тоже. Кстати, Слава всё-таки разозлился, что я пойду, тем более с венком. — А чего ты хотела? Выйти замуж — это не в огород зайти. Тут зайти обратно уже не получится, а ты всё молодость догуливаешь. Катя откинулась спиной назад и разложилась на теплой траве. Кожу слегка щекотало, а тёплый ветерок покачивал подол её юбки. — Раздражает меня муженёк последнее время. Вечно занятой. На дом времени нет. Всё с немчурой шатается. Его постоянно в город отправляют, народ в Германию гнать. Приходит весь расстроенный, даже с мамой моей не разговаривает. — Такими темпами и нас скоро начнут перевозить, — сказала Катя, задумавшись о времени, когда сама мечтала попасть в Германию по студенческому обмену. Поляна располагалась в двух сотнях метров от Катиного дома. Отсюда девушкам открывалась вся картина деревни. Маленькая речка, проходящая через деревушку, блистала от солнечных лучей. Для венка Катя брала в основном ромашку, папоротник и мак. А уж обычную зелень только для надежности будущей конструкции. Она почти закончила и подозвала Ксюшу, чтобы та помогла ей примерить. — Ну всё, по размеру. Завязывай. — Давит же! Надо ещё добавить! — Катя нахмурилась. — Ну ты чего хочешь? Чтобы он посреди праздника слетел? Терпи. Катя всё же добавила два цветка и начала завязывать венок белой лентой. Девушки уже начали подходить к дороге. Рядом с домом Катя увидела немцев и повернулась к Ксюше. — А забери-ка и это к себе, — Катя вручила Ксюше свой венок и улыбнулась. — Ну ладно, — Аксинья, не понимая опасливости Кати, приобняла подругу на прощание. В ожидании праздника настроение у Кати было отличным. Её радовала любая мелочь, а улыбка не сходила с лица. Босыми ногами она весело ступала в сторону дома, стараясь не поднимать пыли. Уже у своей калитки она крикнула: — Чего не на службе? Йенс с Генрихом курили, опираясь на деревянный забор. Утром им доложили, что по пути в соседнюю деревню партизаны уничтожили двух радистов. Поэтому всех солдат и младший офицерский состав отправили по домам ждать дальнейших указаний, пока будет решён вопрос. Оба мужчины думали, что, по их опыту, деревню после этого сожгут, оттого настроение их было весьма скверным и настороженным в жгучем, щекотливом ожидании. Но достаточно ли было только двух радистов для проведения карательной операции? Каким наказанием для местных это обернётся, никто не мог судить. Сейчас оба завидовали Катиной беспечности, смотря, как девушка бодро ступает босыми ногами к дому. — Лейтенант заболел и всех отпустил, — сухо проговорил Йенс. — Почему ты такая счастливая? Йенс не видел Катю такой воодушевлённой ещё никогда. Ему казалось, она шла будто вприпрыжку, а глаза блестели, как от дорогого шампанского. Сам он смотрел на неё исподлобья, сжав губы. Общий вид немцев был таким печальным, что Катя подумала, будто что-то случилось, но что бы ни произошло плохого у солдат, для неё это наверняка было поводом для радости. Девушка прошла к двери дома и кинула корзину с травами на землю. — Ивана Купала. Праздник такой. Вы оба сегодня не будете спать, — Катя достала из корзины полынь и крапиву. Ужалившись, она скривила лицо, но всё же прикрепила травы на входную дверь. — Нам ваши праздники не интересны. Делайте, что хотите, но мне нужен сегодня крепкий сон, — пробурчал Йенс. — Вообще-то, я слышала, что у вас есть похожий день. Какого-то... — Катя на момент задумалась, пытаясь вспомнить, — Иоанна или... Не помню. Но это почти то же самое. У нас считается, что в сегодняшнюю ночь вся нечисть просыпается и бодрствует всю ночь. А травы нужны, чтобы её отогнать. Так что ищите себе новое жильё. Йенс нахмурился. Он не всегда понимал, когда Катя шутила, а когда говорила всерьёз, потому что на немецком её речь звучала вовсе без выражения, без эмоций, лишь сухой звук. Хоть её словарный запас был разнообразен, говорила девушка почти без интонации. Серо и скупо. Генрих выкинул окурок и засунул руки в карманы: — Тогда придётся убить пару соседей. Катя вскинула брови и усмехнулась, но только потом задумалась: а если им бы и в правду нужно было жильё, они бы убили кого-то из деревенских? Девушка повернулась к немцам и протяжно охнула, подбегая к ним. Девушка уставилась им под ноги. Генрих и Йенс тоже опустили взгляд. Оба сапогами стояли на каких-то мелких кустиках, у самых их корней. — Сука! — выпалила она по-русски. — Ну я же столько труда в это вложила! Я вас правда выселю на хрен! — Она то хваталась за голову, то резко дёргала руками. — Мы что будем есть к концу августа? Генрих начал привыкать к её пылким словам. Девушка сделала печальный вид и зашла в дом. Она сажала эти помидоры как раз тогда, когда Генрих с Йенсом приехали в Горяны. Несмотря на раздражение, её настроение даже ничуть не изменилось — столь велико было желание насладиться сегодняшним днём, что мысли о завтра вовсе не беспокоили. Она пулей расставила две бутылки алкоголя на стол и принялась осматриваться. Ей так много нужно было успеть: обед, ужин, да и полы уже требовали уборки. А кушали немцы не по-детски. Два здоровых мужчины просто сметали всё, что сами же и приносили. Они брали продукты раз в неделю и притаскивали в дом, но через три-четыре дня уже почти ничего не оставалось, и Кате приходилось кормить их и без того скудными личными запасами. Девушка вздохнула и пошла за ведром с тряпкой. С Генрихом с того самого дня она не говорила. Лишь по мелким бытовым темам, но Катю это не волновало. Она успела признаться себе, что как мужчина он её привлекал, но его характер был столь отвратительным, что девушке не хотелось как-либо контактировать. Он был одновременно и сильным, и слабым, величественным и жалким. Катя не хотела возиться в его душевных колебаниях. Ей было достаточно проблем. Немцы ушли к реке. Катя кое-как дождалась, пока картофель сварится, и срочно начала жарить грибы. Девушка признала, что явно переоценила себя: под вечер она оказалась почти без сил, а время уходить уже почти наступило. Она сидела за столом, подпирая рукой подбородок, когда солдаты в одних штанах и с оставшейся формой в руках зашли в дом. Генри что-то монотонно говорил, смотря на товарища, но произносил слова так тихо, что Катя не могла разобрать. После его слов мужчины вдруг залились хохотом, и Генрих повернулся на Катю, по-русски спросив, когда она пойдет на праздник и где он будет. — Меж Горянами и Искрой, там, где река пошире, скоро уже пойду. Осознание сказанного электричеством ударило ей в голову. Она приковала взгляд к Генриху, жалея о сказанном. Через несколько секунд она зажмурилась. Появилось желание удариться головой о чёртов стол. Генри не её деревенский приятель. Это немецкий солдат. Как она могла так сглупить и назвать ему место? Совесть тут же кольнула её, Катя закрыла лицо ладонями и пару раз вздохнула. Ей самой было искренне интересно, расскажет ли он своим. Если все его слова правдивы, то он вряд ли сделает что-то, что могло её убить или навредить, но тогда что он сможет сделать? Девушка поднялась со стула, чтобы помешать грибы. Генри резко подошел к ней и взял под локоть. Она тут же оцепенела и глянула на Йенса, который тут же округлил свои уставшие карие глаза. Катя насторожилась и чуть отвела руку, но мужчина уцепился в неё сильнее: — Пойдем, поговорим. Она снова посмотрела на Йенса в немом вопросе, но он лишь отвернулся, будто бы и не обращая внимания. Генри завел Катю в её комнату. Он быстро вышел и захлопнул за собой дверь. Катя услышала, что он чем-то её подпер. Она онемела и не шевелилась, только и сказав: — Там грибы... — Разберемся, не маленькие, — глухо услышала она за дверью. Неясный шок окутал всё её тело. Она пару секунд пребывала в замешательстве, затем оно сменилось неестественным бешенством. Он ведь сам отпустил её? Пообещал и закрыл тут? Катя даже не стала пытаться отпереть дверь. Она понимала, что уйти из дома он ей не позволит. Она вспоминала последнее время, которое видела на часах, и пыталась сообразить, сколько было сейчас. Оставалось около получаса. Катя без раздумий быстро расплела волосы и расчесалась, она впервые за долгое время достала из шкафчика помаду, наверняка с уже истекшим сроком годности, и уставилась в отражение своего лица на лакированном шкафу, так как зеркальце осталось в горнице. Как можно тише открывая окно, Катя вспомнила, как в детстве они с сестрой вылазили через него, сбегая от родителей к друзьям, но ей было уже далеко не пятнадцать. Она собралась с силами. Окно комнаты выходило в сторону реки, в ту её часть, где поодаль было болотисто и росли множество высоких растений, чьи белые цветки уже к началу июня усыпали почти всё небольшое болотце. Девушка скинула с себя фартук и услышала: — Чего ты притихла? Генрих быстрым движением открыл дверь. Она уселась на кровать и смирно сидела. Он пару секунд пронзительно посмотрел ей в глаза и снова закрыл двери. Катя сняла всю одежду, кроме белья. Выкинула для себя из окна первое найденное платье и принялась лезть. Пол предательски скрипел под ней. Она нервно сглотнула. Поставила одну ногу на сундук, стоявший под окном, и, убедившись, что тот не издал скрипа, чуть перевела вес тела, проверяя на прочность. Затем залезла уже всем весом. Она тихонько просунула голову из окна, затем плечи. Катя печально заметила, что примерно лет с пятнадцати так и не выросла, раз по-прежнему могла пролезть. Она лишь несильно шаркнулась о раму плечом, но не остановилась. Вытащила руки, и дальше дело оставалось за малым. Она спрыгнула, схватила платье и почти на лету оделась. Только бы добежать до Ксюши... Босая, она неслась за огородами соседских построек, чтобы её никто не увидел. Добежав, она только сказала подруге: — Срочно! Мы должны пойти пораньше. Собирайся! Йенс зашел с тарелкой картофеля и горкой грибов к Кате в комнату. Генрих ему всё рассказал. От еды всё еще шел обжигающий пар. Он хотел отдать ей ужин и узнать, может, та хочет сходить по нужде. Застав пустую комнату, он тут же метнулся к товарищу и сообщил, что Катя сбежала — вылезла через окно. — Scheisse! Scheiß drauf! — в ответ Генри раздражённо выругался. Он знал, что сегодня к десяти вечера в леса отправят солдат для разведки, чтобы найти партизан или хотя бы их связных, а так уже устранить уже созданные радиопомехи. Мужчина выбежал на улицу и, конечно, уже никого не застал. Затем вернулся обратно и прокручивал в голове сотни вариантов развития событий. Что ему делать? Прийти туда и утащить её домой? Его там сразу же растерзают иваны. Может, сказать в штабе, что там просто праздник, никаких партизан. За это их всех тоже могли сразу расстрелять или поймать и отправить в гестапо. Генри метался по дому из угла в угол. Внутри разгоралось горькое раздражение, с каждой секундой оно все нарастало и отдавалось покалыванием в пальцах. — Wir können zum Büro des Kommandanten gehen und Bericht erstatten, — «мы можем доложить в комендатуру». Йенс, чуть поразмыслив, добавил: — Vielleicht sollten wir einfach darum bitten, zur Erkundung dorthin zu gehen. Nehmen wir diesen Platz und stellen wir sicher, dass die Ivans keinen Lärm machen, — «мы можем просто сами прийти туда и проследить, чтобы иваны не шумели». Генри пару секунд молчал, глубоко вздыхая. Ни одного положительного исхода в мыслях он не находил. Больше ничего не оставалось. Он произнес почти шепотом: — Lass es uns tun, — «давай сделаем это». В штабе они решили узнать, кто будет сегодня дежурить на данном квадрате местности. Там им кратко ответили: Ганс и Вильгельм. Они были им хорошо знакомы. Этих четверых вместе сначала вытащили из окопов, затем перевели из Слуцка в Бобруйск для выполнения анти-партизанской операции «Бамберг». Выбора им, конечно, никто не давал, но операция казалась лучшим вариантом их тех, что имелись, особенно когда русские начали контрнаступление. Выходя из штаба, Генрих отчего то резко погрузился в воспоминания, связанные с этими ребятами. Его мозг будто пытался занять мысли чем-угодно, кроме нарисовавшейся проблемы. Он до сих пор вспоминал, каким был наивным, когда требовал проводить различие между виновными и невиновными, желая расстреливать только действительно причастных к партизанам. Накладывало свой отпечаток и прямая близость к противнику. Обычные безоружные люди. В бою было легко нажимать на курок с расстояния почти сотни метров, но видеть глаза напротив и слышать их голоса было совсем другим уровнем жестокости. Тогда ему было сложно, как и Йенсу, стрелять вблизи, видя их лица. Особенно лица детей. Будто всё самое жалостливое специально оставляли для них. Вместе с Гансом и Вильгельмом они прошли эту стадию, когда честь и совесть всё ещё покалывают. За два или три месяца они уничтожили около сотни партизан, а мирное население и считать не стали. Зайдя в поселок Октябрьский, они получили приказ брать всю еду, какую могли найти. После этого он ясно помнил, как они вчетвером застыли, когда спросили, что делать дальше, и получили в ответ краткое: «А дальше всё сжечь». С такой последовательностью они шли от деревни к деревне на север. Где-то они так же останавливались в домах местных, после чего забирали продовольствие и уезжали, не оставив и камня на камне. Сначала Генрих запоминал. Первым был поселок Октябрьский, после которого друзья не разговаривали ещё несколько дней от шока. Потом Смыковичи, схема была одна и та же. Немцы не останавливались там; солдаты проезжали, просто сметая всё на своем пути. Затем уже почти разрушенная Гать. А вот деревня Ковали уже была оккупирована до их прихода. У них тогда начались проблемы с транспортом, и пришлось собирать лошадей с деревень, чтобы перевозить еду и оставшуюся технику. Так в Ковали они и вошли, на лошадях. Собрали в два помещения всех жителей. В одной конюшне около восьмиста человек, и в доме те, кто не влез, около девяноста. Йенс с Генрихом подожгли конюшню и остались следить за ней снаружи, чтобы никто не вышел, пока на улицу из дома выводили людей, группами по три-четыре человека, заставляли снимать верхнюю одежду, затем расстреливали. После всего, пока конюшня уже догорала, а крики внутри стихли и остался лишь протяжный вой, кучу тел снаружи облили керосином и подожгли. Так же поступили и с каждым домом. Затем Генри уже не запоминал названий. Они с Йенсом были всё время пьяны. Друзьями солдаты не были, но такие вещи, как они поняли после, сильно сближают сами по себе: общая тайна, общий секрет, общий грех. К апрелю они уже начали останавливаться в деревнях на некоторое время, разбиваясь на меньшие группы. Но их оккупация длилась от трех дней до недели. Тогда уже в ход шло и насилие. Они даже между собой ругались из-за самых красивых девушек. Но длилось это не долго, вскоре им уже было плевать, красивые или нет — всё равно одинаковые. Когда они дошли до Заболотья, всего в нескольких километрах от Горянов, товарищи абсолютно перестали ощущать сочувствие к русским. Они видели в них лишь очередные будущие трупы. К тому времени Генри с Йенсом, да Ганс с девятнадцатилетним Вильгельмом могли стоять у горящего вместе с людьми здания и прикуривать от этого пепелища. Однажды Генрих от сего действа опалил себе волосы. В то же время они всё кривлялись, рассказывая анекдоты. Чувства полностью притупились. Солдаты обчищали все запасы алкоголя из деревень и в другом состоянии исполнять приказы не могли. Они уже не запоминали ни имен изнасилованных девушек, ни их лиц, ни названия деревень. Это стало не важно. Никаких сомнений при выполнении приказов не оставалось. Генрих был рад, что так надолго задержался в Горянах. Они так одичали, что тут, наконец, стали чувствовать себя снова людьми. Катю сначала было решено расстрелять, чтобы освободить дом. Но Йенс предположил, что с ней будет проще: будет убирать да готовить, потому что их заранее предупредили, что в Горянах они будут располагаться подольше. Насколько было это «подольше» никто не сообщал. Две недели, три? Но пошло уже полтора месяца с их приезда, а новых распоряжений всё не было. Лишь мелкие рейды по выявлению подполья в соседних деревнях, и поиски партизанских отрядов в пустых лесах. Поразмыслив, Генри понял, что он изредка тоже смотрит на Катю, как на ходячий труп. Он не питает надежд, что она выживет. Просто её смерть будет для него чуть более горькой, чем если бы погиб любой другой. Генри с Йенсом вышли на улицу, друг уже поправлял оружие и был готов выдвинуться в путь, когда Генри, опустив голову и задумавшись, произнес: — Йенс, я не пойду. Сомнения начали терзать само сознание. Они съедали всё подчистую. — Почему? — спросил товарищ. Генри, уставившись в пустоту, не без доли сожаления сказал: — Она сама выбрала умереть. Если Ганс и Вильгельм увидят нас на празднике у русских, а мы не доложим об этом, то у них не останется выбора. Нас либо там же застрелят как предателей, либо отправят под Курск в штрафбате. Я не собираюсь портить свою жизнь только чтобы дома было кому готовить и убирать. Йенс немного подумал и печально согласился. Они молча дошагали до дома. Генри лежал в кровати, уставившись в потолок. Каждый стук часов тревожил и подпитывал его душевные терзания. Он пытался вообразить, как увидит Катю мертвой, но не вызывало никаких эмоций. Позже в его голове чередовались картины, как Катя танцевала тогда в большом зале под странную русскую музыку, затем как девушка лежит без признаков жизни, а её белое платье всё перепачкано в крови. На фоне сравнения его чувства всё же проскакивали мелкими искрами в сознании, будто будильник пробуждал его ото сна. Мужчина периодически поднимался, чтобы попить воды или перекусить, каждый раз его взгляд цеплялся за стрелки часов. Время шло убийственно медленно. И вот он снова поднялся, сел за стол. Туда, где всегда сидела Катя. За все полтора месяца он ни разу не покусился на её место за столом. Генри вспомнил её слова о том, как она скучала по нему. И то, как она обняла его. К этому времени у Генриха уже сложилась уверенность, что у русских нет ни чувств, ни эмоций, ни личности. Они низшая раса и движимы лишь инстинктами к выживанию и размножению. Ничего в них нет. Генри опустил голову и закрыл глаза. Он вспомнил, что ощутил, когда прикоснулся к ней. Когда гладил её по волосам и целовал её лицо. Это всё являлось результатом серости его дней, усталости от войны и желания новых ощущений. Но неужели ему больше никогда не будет так же хорошо? Никто больше не скажет ему такие слова, и её кожа больше не будет такой мягкой и теплой. От неё останется только смутное воспоминание образа и холодное безжизненное тело. Вновь он поднял взгляд на часы, косо висевшие на стене. Без пяти десять. Ганс с Вильгельмом уже наверняка выдвигаются. Немец ещё немного посидел, смотря на стрелки часов, нервно подергивая одной ногой и ловя каждый звук бегающей стрелки словно удар собственного сердца. Стена в его сознании наконец сломалась. Он резко поднялся и забежал в комнату к Кате. В шкафу нашел мужские вещи. Наверняка они принадлежали её отцу, и она никогда не простит ему их осквернения. Нашел рубаху по размеру и широкие штаны, которые быстро сменил и заправил в сумбурно натягиваемые немецкие сапоги. Генри так и оставил свою форму лежать на полу в её комнате. Он с усилием пытался визуализировать карту, которую буквально несколько часов назад наблюдал в штабе. Чтобы попасть в указанное Катей место, ему нужно было пройти через всю деревню, поэтому Генрих решил, что, подобно самой Кате, пойдет за огородами. Он даже не успел придумать, что будет говорить, если его заметят свои же. Начался комендантский час. Уже в конце деревни Генри увидел друзей, он шел прямо параллельно Гансу и Вильгельму, оставаясь незамеченным. Он никогда себя так не ощущал, будто поменялся местами с русскими. Он шел вдоль реки, пока не заметил тусклые отблески огня на воде. Шум песен и смех он расслышал, лишь подойдя ближе. Генри сел у берега, не доходя до места праздника, не зная, что делать дальше. Никакого плана у него не было.