XI

Генрих закатил глаза. Наклонил голову вбок и коснулся затылком стены. Мокрая грязь с его сапог тянулась к нему от самой двери. Мысли вмиг очистились. Он скрутил руки на груди и тут же вновь ощутил боль от старого удара, далекую и тянущую, под самым ребром. Устало моргая, он прошёлся взглядом по дому. Что, интересно, он нашёл в нём, когда желание поскорее вернуться сюда с отпуска так било ключом? Несуразные абстрактные коврики? Вечно изгибающиеся, пыльные. От одного взгляда на них хотелось чихать. Стены? Они так давно впитали в себя сухой, забытый запах чужой семьи, что сами будто желали его выпроводить. Плохо натянутые занавески на давно некрашеных окнах никогда не спасали от палящего солнца. Зачем он чинил чёртову лестницу в подпол? Он знал, что Катя не заметит. Стоящие с водой вёдра, то и дело кочующие из одного угла в другой. Не сосчитать, сколько раз Генрих запинался о них. Зато они обязательно стояли именно так, как ей было удобно. Тяжёлые резные двери... Её родители явно хотели приватности. Генрих пытался снять сапог, помогая себе вторым. Тот поддался и отлетел в сторону. В лунном свете было видно, как от обуви разлетелась грязь. Со вторым он поступил так же. Из сапог выпали заправленные широкие бежевые штаны. Не понятно, сколько им было лет, но они явно были сделаны качественно. Как и рубаха. Всё из плотной и немного пожелтевшей ткани. Вещи наверняка впитали его пот. И не только его: с этой русской Леной он и не подумал полностью раздеться. Генри снял рубаху, оголяя тело. На его плече виднелся след от Катиного укуса. Он до сих пор побаливал, а вокруг уже сходил коричнево-желтый синяк. Он тяжело поднялся, помогая себе руками. Расстегнул пуговицу ширинки и штаны легко спали. Мужчина аккуратно вылез из них, оставаясь в одном нижнем белье. На его ногах виднелись всех форм шрамы. Причин их появления было так много, что всех он и не помнил: занятия спортом, бурная юность и взбалмошное детство. Генри сжал одежду в кулаке. Нужно пройтись до реки, чтобы постирать. А ещё набрать воды – протереть землю с пола. На несколько секунд он замер, прокручивая свои мысли ещё раз. Отчаянно искал в себе искреннее желание всё это сделать, но ни в одном потайном уголке сознания его не находил. Пытался и заставить себя, но как только этот тусклый огонек загорался в нём, то мгновенно угасал в воспоминаниях об этом дне. Генрих разжал руку, и одежда упала на пол, кучковато раскинувшись. Он спокойно переступил её и зашел к себе в спальню, скрипнув дверью. Катя, услышав, как затихли шаги, осторожно вышла в горницу. Она уже переоделась в когда-то белую майку и хлопковые штаны, сшитые ещё её матерью, когда девушке было шестнадцать. Вещи отца лежали на полу. Она, похрамывая, сгребла их в охапку. Хотелось тут же их постирать, но поход в баню или до реки оказался бы для неё эстафетой. Аккуратно сложив одежды, Катя оставила вещи на скамье, в надежде отмыть их от любого следа немца завтра. Она посмотрела на дверь от спальни её родителей, которую Генри у неё отобрал, и тихонько подошла к ней. Генрих услышал три протяженных глухих стука и повернулся на кровати. Конечно, это Катя. Впервые её появление раздражало. На часах было уже около двух ночи и глаза слипались. Стук полностью игнорировался. Казалось, она совсем не ценила его стараний. Попросту не замечала их. Это будоражило в нём самые злостные чувства, самые скверные. От этого Генри уже порядком устал, но надежда, что Катя хоть сейчас скажет что-то хорошее, терзала сомнениями. – Заходи. Дверь тихо скрипнула. Катя осторожно скользнула в комнату. Она хотела сесть на стул у шкафа, но на нём лежала его форма. Сначала девушка хотела остаться стоять, но с каждой секундой ноги начинало сильнее жечь. Взяв немецкую форму в руки, она тихо присела, сложив её у себя на коленях. Генрих смотрел на неё, не говоря ни слова. Напряжение между ними ощутимо витало в воздухе, и было сложно найти подходящие слова. Катя тихо выдохнула и, стараясь не выдать своего недовольства, произнесла: – У меня только один вопрос, и я была бы благодарна тебе, если ты ответишь честно. – Говори, – сказал он, не отводя взгляда. Голос был ровный, но в нём чувствовалась усталость, будто он уже проиграл этот разговор до его начала. То, что Катя сразу не извинилась, убило в нём всякую надежду на понимание. – Зачем ты туда пришел? Генрих воспылал от накипающей злости, она грузом прошлась по всему его телу и подступала к горлу. Он медленно поднялся, подошёл к окну и закурил, не глядя на неё. Он тоже много чего хотел узнать. А что Катя делала в лесу с этим партизаном? О чём они говорили? Зачем она вообще говорила с ним? Мужчина потер лицо ладонью. – А ты? – спросил он наконец, выпуская дым в щель между рамой и стеной. – О чём вы говорили с партизаном? – Каким… партизаном? – Катя начинала нервничать, и беспокойство охватывало её холодными тисками. Она никогда не контактировала с партизанами, даже никого из них не знала. Любое сотрудничество сразу же подписывало бы приговор. – Ваня. Ты крутилась с ним всю ночь, – Генрих запомнил его слишком хорошо. И надежда вскоре найти и вздёрнуть его только сильнее разрасталась с каждой секундой её молчания. – С чего ты решил, что он партизан? – девушка свела брови и покрепче сжала форму в своих руках. – Часы. «Трофейные». Так вы это называете. Ты собираешься отвечать? Генрих начинал раздражаться всё больше, сон отошел, и теперь он хотел лишь услышать то, чего знать, на самом то деле, не желал. – Ни о чём мы не говорили. Он спросил, откуда я. Я ответила. Потом ушла к реке. Просидела там ещё с полчаса и вернулась за подругой. – И в лес вы не ходили? – Даже не пытайся меня обвинить. Я одна сидела на берегу и слушала, как кто-то стонет в кустах. Генрих резко обернулся. В глазах застыла не злость, а стыдливое отвращение к тому, что было, но он скоро замаскировал это ухмылкой. Она ведь не знала, что это был он? Если бы и знала, честно бы не ответила. Но лучшей стратегией всегда было нападение. – А голосок-то был похож. – Разве ты не слышал, как она потом плакала? – она посмотрела прямо на него, и в голосе мелькнула лёгкая издёвка. – Но если заинтересуешься сплетнями, то завтра я непременно разузнаю всё в подробностях. Катя начинала раздражаться оттого, что их разговор снова спустился в другое русло, и она до сих пор не получила ответа. Генри усмехнулся и опустил взгляд. Это был провал. Если Катя выпытает у подруги, как выглядел тот мужчина, то Катя сразу поймет, о ком речь. Парней на празднике и так было с десяток. Ошибиться будет сложно. От напряжения торс снова начало тянуть. Он не знал, как ему выкрутиться и молчал. И какое ей было до этого дела? Казалось бы, никакого, но он не хотел, чтобы Катя узнала. Генрих снова сжал кулаки и глубоко вдохнул. Заставил плакать двух девушек за один вечер. Новое личное, блять, достижение. – Ты подождешь меня тут? Катя разочаровалась, что ответы снова получил только Генри. Она не видела больше смысла говорить с ним, поэтому перенесла вес тела на больные ноги и положила его форму на место. – Пойду к себе, – девушка поправила волосы и вышла, прилагая немалые усилия, чтобы не хромать. Ушла, оставив его одного. Генрих почти побежал к реке. Вода уже была холодной, но манящей своей прозрачностью и чистотой. Спокойной и нетронутой. Теперь он понимал, почему Катя так хотела помыться в тот вечер, после того как Гельмут всю её излапал. Его по-прежнему тревожили мысли о том вечере. Пустые догадки, несмотря на слова Кати, терзали его почти ежедневно. От чего именно она так хотела отмыться тогда? Утром, уезжая, Гельмут шутил, что не помнит половину вечера. Генри выбросил эти всплывающие раз за разом мысли и ступил в реку. Он не понимал, начинало ли уже светлеть, или в эту ночь вовсе не темнело. Генрих резко распахнул дверь её комнаты, выдохнул и быстро опустился на пол, спускаясь по стене. Девушка пронзительно повернулась к нему, подминая твердую подушку. Похоже, сидеть там, словно провинившийся мальчишка, стало входить в его привычки. Устав терпеть пустой треп, не дожидаясь от немца ни единого слова, она снова спросила громко, четко и ясно: – Зачем ты туда пришел? – выговорила она почти по буквам. Вся мебель в комнате ловила на себе тусклый холодный свет, пропускаемый через неплотную ткань штор. Тишина нарушалась лишь слабым пением птиц и легкими касаниями крон березы о крышу дома. Генрих ощущал, как влажная кожа ловит на себе утренний холод. Каждый раз, когда Катя спрашивала подобное, ему хотелось скрыться, чего он вовсе не желал показывать. Он держался ровно, спокойно и уверенно, но всё его сознание тянуло его выбежать из комнаты, избегая вопросов, на которые он и вернулся ответить. Он чуть ухмыльнулся, не прерывая зрительного контакта. Катя смотрела на него пристально, чем явно давала понять, что без ответа она не останется. Генрих отвёл взгляд, рассматривая бледно-голубую полосу меж занавесками. Он не хотел отвечать, но уже столько было скрыто, столько событий он прятал в потайной уголок в своей голове, столько мыслей хранилось там же, что он сам вдруг захотел вывалить правду. Эти тайны заполнили его разум, одна за одной они отходили на край его сознания, и, скопившись в таком количестве, гнили там, тошнотворно пытаясь выйти. Быть сказанными и принятыми. Генрих заметил, что с началом войны ему намного легче говорить ложь или вовсе молчать. Истина так и сопротивлялась вырваться из его уст. Он улыбнулся, опустил голову и покивал: – Ты предпочла бы увидеть там других солдат? Катя подняла бровь и нервно сглотнула, внутри всё вскипело: – Ты не слышишь меня! Я спросила: зачем ты туда пришел? – Чтобы тебя не убили. Сказал быстро. Так, будто это должно пролететь вскользь и остаться незамеченным. Катя снова кивнула и улыбнулась. Теперь ей нравился этот момент. Он был, вероятно, неловким и даже комичным со стороны. Тревога в миг рассеялась. Монолитная стена между ними рассыпалась, и она наконец нашла в ней дыру. Их игра друг с другом наконец остановилась. Генрих так редко мог говорить с ней откровенно, стараясь отшучиваться и уходить от ответа, что эти четыре слова казались ей победными. Это было подобием вечной игры, где даже раскаяние – тяжкий грех. Их положение обязывало закрывать рты. Но теперь наступило время, когда границы притворства начинают рушиться. Они оба начинают говорить честно. Но не только выговариваться друг другу было сложно… Слышать то, что Генрих старался скрывать, так же давалось с неменьшим трудом. В какой-то мере это вводило в ступор, но Катя каждый раз пытались взять себя в руки. Если она попытается сейчас отшутиться или уколоть его, то он более никогда ей откроется, но если сама будет с ним честна, то это станет отрывной точкой их тонкого доверия. Генри тихо присел у её кровати, прямо как тогда, когда сказал ей о чувствах. Он без какого-либо выражения эмоций на лице дотронулся до её ног, почувствовав жесткую ткань, и посмотрел на стопы девушки. Катя попыталась быстро скрыть разболевшиеся ноги и одернула их, как слабость, ерзая на кровати: В её горле внезапно возник ком, и она ощутила, как её грудь словно сдавило. Она тотчас же мысленно укорила себя и осознала, что быть искренней – это поистине сложнее, чем попросту лгать. Необходимо быть честной и открытой. С тяжестью она решила преодолеть саму себя, иначе она сама всё разрушит. – Извини... Просто они болят. Девушка взглядом указала на ноги и уставилась в серые глаза немца. Генрих вздохнул и вышел, не закрыв за собой дверь, Катя услышала звук открывающихся в горнице полок. Он вернулся со стеклянной баночкой в руках. Перекись водорода, которую ещё мать с отцом наказывали привезти ей из Могилёва. Ей было не меньше трёх лет. – Я еле разобрал ваши дурацкие буквы. Девушка улыбнулась. Она тоже с трудом читала по-немецки. Так что в этом они были на равных, и всё же, Катя признавалась себе, что Генрих намного разнообразнее знает её язык, чем она его. Он мог говорить целыми предложениями, по долгу что-то описывая, а она лишь тараторила глаголами и самыми распространёнными прилагательными, больше ориентируясь на то, чтобы речь была понятна, забывая о правилах и произношении. Мужчина по очереди обрабатывал её стопы перекисью, срок годности которой давно закончился, но Катя не торопилась об этом сообщать. Она жмурилась и пыталась молчать, но иногда тихое шипение вырывалось. Она чувствовала жуткую неловкость и старалась не смотреть в его сторону. Когда Генрих закончил и убрал лекарства обратно, Катя тихо произнесла: – Спасибо. Он издал короткий смешок. Катя очень редко благодарила его, поэтому её «спасибо» для него становилось особенным, не формальным ответом на действие, а настоящим. Тогда он понимал, что она действительно благодарна, а не условно учтива. Генрих развернулся к девушке спиной, присел на корточки и сказал: – Забирайся. Катя нахмурилась и не поняла, чего немец от неё хотел. Она уже было хотела спросить, но в последний момент убила этот вопрос. Генрих обхватил её ноги руками и ей только и оставалось взяться за его плечи. Его одежда была все ещё влажной, как и волосы, от этой прохлады у Кати пробежали мурашки. Генрих же расценил их для себя совершенно иначе. Он поднялся, удерживая Катю на руках, подметив для себя, что она весит не более шестидесяти килограмм. Именно столько он таскал за собой в Польше, когда у них отказала техника. Катя была легче. Он немного приподнял её, покрепче обхватывая бедра руками, чтобы взяться поудобнее. Медленно проходил через двери, чтобы она не ударилась. Зашел к себе и опустился у кровати. Под ребрами снова раздалась тупая боль, но он не подал вида. Катя чуть смущенно уселась на мягкую постель, которая все полгода до этого принадлежала только ей. Генрих снял с себя рубаху, отвернувшись к Кате спиной. Она не отрывала от него взгляда. Её тело охватило цепкое напряжение, вызванное самыми разными мыслями. Зачем он раздевался? Она не была скромницей, но всё происходящее до жути пугало. Генрих начал снимать штаны и девушку будто обуял паралич, а паника нарастала. Он разлегся на кровати, будто её вовсе не было в комнате. Мягко взял твердую от напряжения руку девушки в свою. – Я не собираюсь к тебе приставать. Кате слабо верилось в такие заявления, но она все же аккуратно легла, сразу укрывшись свежим от прохлады одеялом. Тело казалось скованным цепями. Она не прекращала смотреть на Генриха чуть испуганным взглядом. Катя призналась себе, что хотела бы этого, но сама, особенно сейчас, не смогла бы этого сделать. Сама опасность будто била ей в виски, не позволяя и шелохнуться. Она всё пыталась понять, от чего испытывала столь сильное смущение. Тело будто застыло, в ожидании нападения. Все органы чувств сосредоточились на любых его движениях. Взгляд резко остановился на жетоне, что болтался на его шее. Катя старалась даже дышать без звука. Всё это было не из-за какой-то опасности. Это не было и её влюбленностью. Не было простым человеческим смущением. Всё, что она ощущала – истинный стыд. Неподдельный и чистый. Она позволяла немцу прикасаться к себе, позволяла себе лежать с ним в одной кровати. Сколько её соотечественников убил человек, что лежал перед ней? Десятки? Сотни? Сколько трупов ему пришлось перешагнуть, чтобы оказаться здесь, с ней? Сами мысли будто сдирали с неё кожу, и стыд всё растекался раскаленным железом по её венам. Самым мерзким для было то, что Катя вовсе не хотела уйти. Она глубоко вдохнула и выпалила первое, что пришло в голову, чтобы разбавить напряженную тишину: – Что ты себе позволяешь? – Генри молча повернулся к ней, вырываемый из собственных мыслей, и Катя продолжила, – Ты решил, что можешь просто лечь со мной в одну кровать? Я приличная советская девушка. Генрих не поменялся в лице, и это смутило её ещё больше. Лишь вкрадчиво впился взглядом в её глаза. Катя чуть вскинула брови и тихо рассмеялась. – Ты прав, когда это я была приличной советской девушкой... Уголки его губ бесстыдно приподнялись. Ему это нравилось. Нравилось, что Катя ничего из себя не строит, хоть и было видно, как она смущена. Внутри него тягуче расплылось спокойствие. Он взялся за одеяло и подвинул Катю к себе. Девушка лишь хмыкнула от неожиданности, внутренне ликуя от того, что Генрих наконец прикоснулся к ней. Смесь осуждающей вины за свои действия и сладостного наслаждения от совершаемого порока заполнили все её мысли, почти лишая возможности физических ощущений. Это легкое и непринужденное для него движение дало ей какое-то немое разрешение, и Катя придвинулась ещё ближе, стараясь дать физическим ощущениям больше значимости. Она уперлась носом в его грудь, чувствуя жар его тела на своем лице, водила кончиком носа по коже. Одной рукой она осторожно скользнула по ему по спине, оставляя плавный след приятных ощущений. Вот оно. Генри опустил голову, подбородком взъерошив Кате волосы. Её запах. Снова. Как он был рад смыть с себя любое напоминание о другой. Лучи света всё ярче освещали комнату, наполняя его цветами и формами. Воздух едва заметно нагревался, не позволяя замёрзнуть. Катины рыжие волосы торчали из-под одеяла. Он тоже получил своё разрешение, объятый её прикосновениями. Генри поцеловал её волосы и опустился на кровати ниже. Он с осторожностью прикоснулся к её шее, сменяя легкие прикосновения едва ощутимым поцелуем. Горячие губы столь ярко ощущались на её коже, что Катя покрепче ухватилась за его спину. Его рука медленно вела от её бедер к талии и выше, лишь ощущая тепло под тонкой тканью. Её запах казался ему уже столь привычным и приятным, что с каждым вздохом он нуждался в нём всё больше. Хотелось поглотить её целиком, чтобы каждая клеточка тела соприкасалась с его и горела огнём. Он не мог оторвать от неё рук даже на секунду, словно отпусти, и она тут же исчезнет, словно мираж. Катя молчала. Она так много хотела бы сказать, но дыхание затаилось в груди. Её прикосновения наверняка скажут ему намного больше. – Ты не можешь умереть, – Генрих говорил тихо, шепча слова Кате в шею, отчего она чувствовала его дыхание на своей коже, – Я тебе этого не позволю. Я хочу, чтобы это всё, – мужчина снова провел рукой по телу девушки, сжав её талию, – было только для меня. Катя стала чаще дышать, пытаясь скрыть как её тело начинало пылать под его прикосновениями. Внутри бурной рекой пронеслось дикое желание, которому она не могла позволить дать выход, оставляя его лишь в сбивчивом дыхании и тяжести в груди. В голове за секунду проносились сотни сценариев. С каждым прикосновением её всё меньше волновало мнение окружающих о их связи, её дальнейшая жизнь и то, что за форму он носит. Катя, прикрыв глаза, прокручивала сотни мыслей, прерываемых всё новыми ощущениями. Поддаться своим чувствам полностью казалось ей равным смерти. Спать с немцем – это одно, но влюбиться в него уже совсем другое. Но не упустила ли она этот момент? Всё её тело горело жутким пламенем. От каждого движения его рук она уже хотела взвыть. Когда последний раз она такое чувствовала? Она упустила этот момент. Генрих чуть поднялся, он с нахальной улыбкой провёл кончиком своего носа по её, улыбаясь. Глаза у обоих оставались полуприкрыты. Катя снова задумалась о том, как искренне ждала того момента, когда он поцелует её, но Генри будто специально откладывал это на потом. Если он не решится её поцеловать, то всё это точно зря. Он отодвинулся, грубые пальцы нежно обвели каждое очертание её лица. Она смотрела на него глазами, полными терпкого ожидания, её губы были чуть приоткрыты. Генрих, видя её лицо так близко, бегал глазами по каждому сантиметру. В глазах напротив он видел разрешение абсолютно на всё. Он коротко ухмыльнулся и поцеловал её в щеку, затем в лоб, кончик носа, подбородок, опустился ниже к трепещущей шее, с каждым разом всё дольше задерживаясь на одном месте. Катя сжала руки на его спине. Короткий выдох превратился в тихий стон, после которого она сразу же лучше стала контролировать себя, чтобы не поддаться этому окончательно. Её ноги, не ощущая уже никакой боли, то крепко сцеплялись, то разжимались, и она в немом напряжении ерзала ими по теплой простыне, касаясь его. Нежно спустив лямку её майки, он добрался до ключицы, провел по ней языком и слабо укусил, отчего Катя не выдержала. Она развернулась на спину и обхватила лицо Генриха ладонями. Кратко взглянув на него, на этот почти пьяный взгляд серых глаз, она притянула его к себе. Только их губы на долю секунды коснулись друг друга, как мужчина резко отодвинулся и положил ладонь на губы Кати, отрицательно кивая. Его взгляд в секунду изменился. Катя будто вырвалась из сна и тут же широко раскрыла глаза. – Мы не должны этого делать, – Генрих крепче прижал её к себе. Если бы она только знала, как безумно он этого хотел. Но это всё нарушит. Сломает все его планы. Катя глубоко вздохнула. Она даже не успела осознать свои чувства, прежде чем прикрыла лицо ладонями. Девушка стыдливо замолчала. Неуверенность и неловкость пронеслись по её сознанию ураганом. Желание в её теле мгновенно испарилось, оставив за собой только тянущее напряжение. Генрих лег рядом и снова водил рукой по её волосам. – Этим мы всё испортим. – Ты и так всё испортил, – медленно и тихо, её голос был еле различим. Катя по-прежнему прикрывала лицо горячими ладонями. Ей никогда в жизни так не отказывали. Это действительно был удар для её самолюбия. Такой силы, что она даже не осмеливалась раскрыть лица, пытаясь скрыться. Пересилив себя, она сказала: – Скажи, что со мной не так, Генри? Он нахмурился и положил руки под голову, сжимая губы. – Катя... Ты не поймешь меня. – Попробуй объяснить, - требовательно произнесла девушка. Генрих закрыл глаза. Лёг на спину, уставившись в потолок. Он чувствовал, как дикая виновность расползается в нём. Он так не хотел её обидеть, но опять сделал это, уже в который раз. Пытаясь смягчить свои слова, он то и дело пытался подобрать что-то более связное и точное: – Мы не должны. – Конечно, я ведь не немка! – почти выкрикнула она. Катя резко скинула одеяло, лицо скрывалось за волосами. Быстро, но осторожно поднявшись, она с яростью почти выбежала из комнаты и зашла к себе. Она старалась сдержать обиду, но прежний стыд и задетая гордость сдавливали всё её сознание. Катя проплакала около часа, прежде чем уснуть. Генрих лежал на спине, уставившись в потолок. Он всё испортил. Сам. Она была права. Уже в который раз. Он вполне понимал, какие чувства она испытывала. Быть отвергнутой мужчиной, который нравится, когда он уже успел дотронуться чуть ли не до всего её тела... О чем он вообще думал, останавливаясь? Всё это дико раздражало, но любые подобные контакты сделали бы их жизнь намного, нет, гораздо труднее. И всё это – к лучшему. Но что, если они действительно завтра умрут? Мысли Кати начали заражать и собственный больной разум.