XII

На утро Йенс, быстро одевшись, вышел в горницу. На часах шесть сорок, а Генриха нет. Сначала он подумал: туалет, может, или же одевается. Но уже через десять минут постучал в дверь. Генрих спал. Глубоко и упрямо. Сегодня был день, когда должны, наконец, выдать новые указания по дальнейшему передвижению и действиям группы. Приказов давно не поступало, потому что летом партизаны будто бы оттаяли после затяжной зимы из своих нор и перешли в активное наступление, они обрывали линии связи и устраивали радиопомехи. Недели без связи! Пришлось ждать личного приезда адъютанта для получения указаний. Генрих не желал подниматься, даже когда Йенс напомнил ему о раздаче приказов. Бросив свои попытки, он ушел в комендатуру один. Позже Генри всё же проснулся и, выругавшись, суетливо начал собираться, мечась по комнате. Выбежал в горницу, глянул время. Восемь минут девятого. Уже опоздал. В голове всплыла вчерашняя картина, и легкий укол вины снова охватил его. Он тихо зашел к Кате. Девушка беспечно спала. Ему нравилось такое её лицо. Ни улыбки, ни злости, ни слез, просто спокойное умиротворение. На секунду он несознательно представил, что она мертва. Чертовы мысли, бывало, ни с того ни с сего страшными картинами разносились, словно молнии, в его разуме и тут же исчезали. Он поспешно выкинул это из головы. Ему явно нужно было что-то делать со своими воспоминаниями. Опять утопить их в алкоголе? Генри тихо опустился у её лица и поцеловал в висок. – До вечера. Солдат поймал себя на мысли, что он и в правду прислушался к её дыханию, чтобы удостовериться, что всё хорошо. Ему определенно нужно выпить. Зайдя в здание комендатуры, он быстро пробежал к кабинету лейтенанта. Теперь он офицер, хоть и было это весьма притянуто за уши. Но он обязан был там быть. Быть ещё час назад. Генрих вошел, отдав честь. Офицеры уставились на него, стоя за функционально составленными в ряд двумя школьными партами. Сотни потрепанных исписанных листов, карандаши. В воздухе ощущалась утренняя свежесть. – Приношу извинения за задержку. Форма Генри так долго провалялась у Кати в спальне, что вся измялась, ткань собрала на себе тысячи пылинок. От нехватки сна глаза покраснели, словно от болезни. Сам его вид был столь неопрятен, что, как он понял, это заметили все. Неприятное чувство стыда и раздражения за самого себя смешивалось в нём в липкий гнев к этому моменту. Наконец, ему разрешили пройти. Йенс заметил на спине товарища рыжий волос и незаметно для самого Генри скинул его. – Это новый унтер-офицер. Генрих Ридель. Совещание длилось ещё около пятнадцати минут. Генри наивно думал, что в этом сокровенном кабинете обсуждают важные вопросы, планируют сложные операции и решают судьбу армии великого Рейха. Но всё, что немец услышал: ругань, споры и перекрикивания, которые, в конечном счёте, не привели их ни к одному внятному решению несуществующих вопросов. Генри ничего не понимал в планировании, что-то всплывало из памяти ещё с гитлерюгенда, но это были лишь далекие отголоски тех знаний, что там ему пытались преподнести. Он старался помалкивать, как и Йенс. От недосыпа все слова воспринимались туманно, голова была тяжелой. Всё сказанное растворялось, как только было услышано. Йенс стоял перед ним, как бравый солдат, с умным и задумчивым взглядом. Он даже иногда пытался что-то вставить в разговор. – Ридель, останься, остальные можете быть свободны, – его непосредственный начальник был болен уже неделю, и улучшений в его состоянии Генри не видел. Все вышли из кабинета, пока Генрих ждал выговора за его опоздание и неприлежный вид. Но их лейтенант только неформально попрощался с приезжим адъютантом и начал: – Вот, возьми, твои знаки отличия, смени сегодня же, – начальник бросил перед Генри новые погоны на стол. Солдат вздохнул и положил их во внутренний карман. Он хорошо знал лейтенанта, но тот, среди сотни подчиненных, вряд ли помнил его самого. Начальник чихнул, его нос был слегка раскрасневшимся, в то время как остальная кожа на лице, ранее загорелая, оставалась почти серой. На его лбу Генри разглядел мелкие капельки пота. Раскидывая в стороны исписанные листки, трясущимися руками лейтенант взял личное дело в картонной тонкой папке. Сзади виднелся след от кружки. Он сузил глаза, вглядываясь, и начал громко зачитывать. – Генрих Ридель. Берлин, тысяча девятьсот восемнадцатый. Так ты мобилизован со срочной службы? Мюнхен… Четвертая танковая дивизия... С октября по ноябрь тысяча девятьсот тридцать девятого участвовал в Восточной компании. Ранен. Генри удивился, что за дисциплинарное нарушение ему ещё ничего не высказали. Ни упрёка. Только сухие строки из прошлого. Мужчина поудобнее устроился в кресле, сжимаясь в него всем телом. Он читал монотонно и протяжно, его нос был заложен, и говорить было явно сложно, но оттого он не оставлял своего командирского тона: – Парень, если тебя умудрились ранить в Польше, как ты дожил до этого дня? – Лейтенант бросил осуждающий взгляд на Генриха и тут же закашлял в кулак. Затем он даже не поменялся в лице, продолжая, – Переведен в запас. Возведен в звание ефрейтора. Оттуда снова призван на фронт в составе семьсот седьмой пехотной дивизии двадцать пятого января сорок второго. Ага, вот как тебя к нам занесло. За отвагу и доблесть получил звание обер-ефрейтора. Позже, за участие в операции «Бамберг», – начальник вскинул брови, – уничтожив в составе дивизии двести пятьдесят шесть партизан и четыре тысячи сто пятьдесят славян, повышен до унтер-офицера. «Уничтожив в составе дивизии двести пятьдесят шесть партизан и четыре. Тысячи. Сто пятьдесят славян». Генри впервые слышал эти цифры. Неужели лишь за три месяца? В одно мгновение он ощутил абсолютную беспомощность и безысходность, которые сковали его тело и разум. Столько человек за три месяца… И в правду постарался на славу. Когда-нибудь и Катя станет четыре тысячи сто пятьдесят первой? – Похвально, молодой человек. Сейчас-то что у вас за вид? – Выдержав паузу и не получив ответа, лейтенант продолжил, – Поймите меня правильно. До вашего прихода мы обсуждали одно поручение... Напряжение тихо подступало к горлу. – Поймите меня правильно, поездка не скажется хорошо на моей болезни, а раз вы так провинились с первого же совещания, то... Пришло распоряжение: нужно двести остарбайтеров. Тут таких ресурсов нет. Могилёв. Инструкции вам объяснят в комендатуре города. Вы поедете сегодня же. Ничего сложного, но придется повозиться с документами русских. Сердце замерло. Он полностью застыл, боясь шевельнуться. Генри грузно выдохнул и опустил взгляд. Точно ли удастся вернуться? Мысли полностью очистились, и осталась только гнетущая пустота. Генрих был готов упасть замертво прямо на месте. – В распоряжение возьмите пару рядовых. Найдите себе водителя из рядовых, а в городе вам дополнительно приставят людей в помощь. Можете идти. Генрих всё стоял. Пытался прийти в себя. – Jawohl! – «Так точно». Катя проснулась от топота за дверью, кое-как разлепив глаза. Солнце уже слепило, падая мягкими лучами на её лицо. Она потрогала свои щеки. Распухшие. Сразу же вспомнилась причина её ночных слёз. Глаза снова намокли, но девушка быстро вытерла их и поднялась. Она заправила постель, расчесалась и накинула платок. Выходить, пока кто-то есть в доме, не хотелось. Катя дождалась, пока звуки за дверью стихнут, и вышла в надежде побыть одной. Кинула взгляд на часы. Половина первого. Нахмурилась, когда заметила фигуру Генри. Он сидел к ней спиной за столом, непривычно согнувшись. Стыд снова разлился по её венам. Напряжение захватило ребра. Катя решила не прятаться, как маленькая обиженная девочка, а просто вести себя, будто ничего не было. Она на носках прошла к столу и села за свое место. – Почему ты тут? Ваш лейтенант опять болеет? – спросила она через силу, желая хоть как-нибудь завязать разговор, не упоминая вчерашнюю ночь. Генри, опираясь на стол локтями, скрестил ладони и приложил их ко лбу. На появление Кати он даже не обратил внимания. Девушка смотрела на него, ожидая ответа. Солдат поднял голову, но его пустой взгляд только зацепился за одну точку и вовсе не реагировал. Генрих чувствовал полное опустошение. Он ведь знал, что так оно и случится, но старался сделать всё, чтобы ему было легко уехать. Он не смог. Когда Катя вышла, это вызвало в нём только чувство сковывающего напряжения. Не получив ответа, Катя вздохнула. Она отвела взгляд от Генриха и, лишь мельком бросив его на походную сумку, заметила её. Точно такую же сумку немцы принесли, когда впервые вошли в её дом. Серая и громоздкая, с множеством карманов, эта сумка стояла прямо посреди комнаты. Катя снова взглянула на Генри, её брови сошлись в немом вопросе. Он сидел как будто в трансе. Его серые глаза уставлены только вперед, на окно, он почти не моргал. Девушка заметила, что он успел побриться со вчерашнего вечера. Тихая паника нарастала в груди, не распознав сущности его молчания. Может, он решил, что им лучше не контактировать? Чувство настороженности нарастало и крепло. Она начала глубже дышать. – Генри, что-то произошло? Деревню хотят сжечь? Или... Что? У тебя что-то случилось? – девушка осторожно, еле прикасаясь, дотронулась пальцами до его плеча. Неосторожным движением он скинул её руку. И ни разу так и не взглянул на неё. Взял сумку, закинув её за спину. Надел фуражку, оставленную на столе, и быстро произнёс: – Поменялись планы. С этими двумя словами Генрих вышел на улицу. Катя испугалась, она хотела проследить за ним через окно, но лишь увидела, как Генри отдал свою сумку какому-то солдату и сел в автомобиль, стоящий у дома. Её резко охватил жгучий ужас. Двое солдат также последовали за ним. Водитель завел двигатель. Автомобиль тронулся с места, и Катя быстро отвернулась, понемногу понимая, что происходит. Она закрыла рот рукой и рухнула на стул. Её страх и оцепенение вытеснили все мысли, оставив после себя тлеющее волнение. Она снова обернулась, оглядывая горницу, но ни одного свидетельства того, что Генрих только что уехал, уже не осталось. Катя резко повернула голову к полу, и глаза жадно вцепились в пустоту. Шок захватил её, и она не могла ни плакать, ни кричать, ни думать. Только лишь сидела и смотрела в одну точку так же, как до этого сидел Генрих.