XIII

Катя хотела лечь обратно в кровать, но она будто полностью обессилила. Чувство бесцельности и потерянности настолько заполнило собой всё вокруг, что, упирайся ей в лоб немецкий «Маузер», она бы не сдвинулась с места. С титаническим усилием она разложила руки на столе и опустила на них голову. В мыслях пусто, и лишь на повторе крутится картина, как Генрих выходит из дома и садился в машину. Девушка не наблюдала времени. Всё вокруг стало неважным: проверить подругу, приготовить ужин, убраться – неважно. Йенс зашел в дом только около одиннадцати вечера. Деревню уже окутали сумерки. Дождь медленно капал, стуча об окна. Вдалеке виднелись раскаты молний, наполняя дом резкими синеватыми отголосками света. Он возникал и тут же исчезал. Мужчина сложил фуражку, снял китель и протер лицо руками. Он невероятно устал. Йенсу пришлось в новинку возиться с бумагами целый день, обучаясь у более опытных офицеров. Радость от повышения быстро улетучилась под давлением обязанностей. Он вышел в горницу и крикнул: – Катя, где ужин? Дверь спальни Генри скрипнула, и она, словно призрак, показалась в проёме. – Сейчас всё сделаю. Йенс нахмурился и проследил за её шагами. Грузные, тихие и осторожные. – Что ты там делала? Генрих ещё не пришёл, и Йенс был недоволен тем, что Катя бесцеремонно вошла в его комнату. Она вела себя так, словно могла зайти и в его спальню. Брать его личные вещи. Это Йенс вовсе не одобрял, даже ради уборки. – Йенс, – девушка подняла голову и кинула на немца тусклый взгляд, – Куда уехал Генрих? Йенс чуть замер и сжал брови. Уехал? Он ничего не говорил. Может, просто решил отдохнуть где-нибудь? Катя поймала его растерянный взгляд и задумалась. Он пытается сделать вид, что не знает, или правда удивлен? – Он забрал сумку и уехал из деревни, – уточнила она. Йенс чуть насупился. Генри сказал бы ему. Предупредил. От такой неосведомленности он стал чувствовать себя неловко. Катя начала мелко нарезать овощи. Значительно медленнее и громче, чем делала это обычно. Наверное, им обоим так казалось из-за кромешной тишины, повисшей в доме. – Я не знаю, – кратко ответил Йенс, усаживаясь за стол, – Он ничего тебе не говорил? – Сказал, что у него поменялись планы. Йенс ошарашенно кинул взгляд на девушку. Немного подумал и постучал пальцами по столу. Варианты, куда мог деться его друг, сумбурно кружили в голове, переходя от мыслей об обычном приказе до того, что Катя работает на партизан и убила его. Всё же чаще всего простой вариант самый правильный. Может, он всё-таки дезертировал? – Его могли перенаправить в другую местность, – утвердил Йенс, чтобы не оставлять девушку без ответа. Весь вечер он изредка наблюдал за ней, пытаясь отмести страшную теорию. Настороженность не исчезала ни на секунду. Она выглядела подавленно, будто заболела или устала. Могла ли она действительно убить его? Как бы там не было… Йенс замечал всё, что эти двое пытались скрыть. Он видел и их взгляды, избегающие друг друга, и часто слышал ругань. Видел, как Генри быстро отворачивался, только Катя начинала смотреть в его сторону. Он всё прекрасно понимал. Напускное безразличие его товарища, его бешеные глаза, когда он от дурости бегал и искал по деревне рыженькую девушку для оберштурмфюрера. Или, его безумный взгляд, когда тот думал, что Катя слышала их разговор о сожжении деревни, и такой же, как вчера, когда она сбежала. Это было сложно не замечать. Иногда Йенс бесился оттого, что Генрих врал ему. Врал, что Катя ему безразлична. С самого их знакомства они откровенничали друг с другом, сидя в промёрзшем блиндаже, не скрывая и доли правды. Сначала они оба были в Польше, в разных частях, не имея возможности узнать друг друга. Там к местному населению относились снисходительно, с неким уважением и сопереживанием. Йенс чувствовал себя героем. Но когда Восточная компания перешла на СССР, их мир изменился. Опьянение от успехов развеялось прахом по заполненной немецкой кровью русской земле. Их познакомил январь. Это была катастрофа. Мороз такой силы, что невозможно даже вздохнуть, не обжигая глотку. Ноги постоянно коченели, многие обмораживали лицо и конечности. Никто не знал, как выжить в этом аду. Этот кошмар было не забыть. Они тогда потеряли много людей и техники. Гитлер был неправ. Обещал быструю победу, но все они застряли здесь на долгие месяцы. Все понимали, что Германия вела их к гибели, но под страхом оказаться в ещё худших условиях в штрафных частях никто не решался и слова сказать об этом. Поэтому в памяти Йенса четко отпечаталась их первая встреча. После боя, в ночь, Йенс вылез из окопа. Минус двадцать, жуткий ветер. Он хотел раздобыть себе теплой одежды. Куртки, шапки, хоть что-то. Мародерство и грабеж строго запрещались, но в условиях суровой зимы их моральные и патриотические качества серьезно обмельчали. Когда Йенс подошел к одной из воронок, то увидел, как Генрих – совсем зеленый рядовой – снимает с полуживого русского валенки. Они о чём-то переговаривались на русском хриплыми и севшими от мороза голосами. Йенс замер. Понимал, что должен был доложить об этом: контакты с врагом были запрещены. Под трибунал. Генрих, как он думал, должен был испугаться и перестать, но Ридель только взглянул на сослуживца и продолжил заниматься своими делами. Когда валенки были сняты, Генри пошарил у русского во внутренних карманах куртки, достал флягу и дал тому отпить. Оставшееся одним глотком допил сам и выбросил металлическую флягу в сторону. Поднимаясь из глубокой воронки, он пару раз скользнул сапогом вниз и едва не упал на морозную землю. Тут же посыпались проклятия, уже по-немецки: «Чёртов ад. И Гитлер! И эта проклятая страна!.. Чего уставился? Иди, доложи!» Йенс тогда молча замялся на месте. В конце концов он снял варежку и протянул руку Генриху. Тот ухватился, вылез, вцепившись замерзшими пальцами в добытую обувь. Позже Йенс неуверенно спросил Риделя, не видел ли тот других русских с добротной шапкой. Тогда они вместе сходили и за ней. После этого случая товарищи изо дня в день шептались. О бесполезности Восточной компании, о том, как дезертирство уже не кажется им чем-то бесчестным. Ведь их обманули. Эти постоянные проблемы и трудности, нехватка продовольствия, кажущаяся бесконечной зима сделали их характер намного жестче, они уже не щадили ни русских, никого. За эти холода они срывали свою злость на иванах, но не скрывали этого лишь друг от друга. Осуждали бесчеловечные приказы по уничтожению местных, потому что не видели в этом никакой пользы, кроме обычного истребления. К концу августа они участвовали в одной операции и получили распоряжение о сожжении деревни вместе с жителями. Йенс помнил, как из всех солдат Генри первым, после получения приказа, безукоризненно схватился за канистру с керосином. Он даже не поменялся в лице, пока все с открытыми ртами, застыли на месте. Позже приятель сказал ему ту правду, которую все и так хранили у себя внутри: «Чем больше мы бы стояли, тем дольше бы это продолжалось. Это бы сделали. С нашим участием или без него. Вопросы чести и совести мы давно забыли, так отчего же нам не сделать это поскорее?» И он был прав. Разъезжая от деревни к деревне, они совсем переставали сочувствовать хоть кому-либо. Даже хлипкой брезгливости не осталось. Поэтому к началу мая солдаты уже могли спокойно говорить на личные темы под чужие крики, лишь иногда стараясь перекрикивать вопли, чтобы слышать друг друга. Тогда они уже знали друг о друге почти всё. От того, где учились и служили, до того, как выглядела их первая любовь. Обсуждали все душевные терзания, оставленные им от прекрасных дам. Говорили о том, как сильна была их любовь, а после не проходило и часа, как они уже затаскивали какую-нибудь недурную бабу в укромный угол. Это стало для них абсолютной нормой. Лишь оттого, что так поступали все. И когда Йенс видел, как друг ведет себя с Катей, то удивлялся, отчего тот не рассказывает ему о их связи. Ведь до этого такие разговоры никого не смущали. Катя, по его мнению, вытянула лучший из возможных счастливый билет. Девушка даже не представляла свою жизнь, которая могла бы быть, не защищай её Генрих. Оттого её поведение Йенса сильно бесило. Эта русская должна была Риделю ноги целовать и ждать по вечерам у двери на коленях. Лучше с открытым ртом и пока греется суп. От нахлынувшего раздражения Йенс выпалил на Катю свои же опасения: – Катя, я думаю, он не вернется, если его перенаправили, – в ответ она лишь слабо кивнула и продолжила сметать грязь с пола. Йенс попутно постукивал по столу и с опустившимся взглядом продолжал капаться в своих мыслях. Затем, быстро спросил: – Ты любишь его? Вопрос для неё был слишком конкретный. Слишком однозначный. Вводящий в ступор. Катя на секунду застыла, и тут же вернулась к делам. Она не любила. Но чувствовала к нему дикое влечение, она часто радовалась, когда вечерами он возвращался. Беспокоилась о нём. Однако Катя уже испытывала любовь, и это было совсем на не похоже. – Я спрашиваю это для себя, – уточнил он. Йенс понимал их обоих, но не мог признать, что происходящее между ними вызывало у него раздражение. У них есть уникальная возможность ощутить это редкое чувство, а они лишь попусту тратят время. – Нет. Катя так привыкла, что Генрих говорил с ней наедине по-русски, что ей было сложно перестроиться на другой язык. Тем более обсуждать на нём что-то серьезное. – А он тебя любил, – Йенс допил горячий чай и собрался идти к себе в комнату. Катю в один момент захватило волнение. Оно наполняло её тело такой нужной ей энергией, при этом захватывая дыхание резким приступом. – Это он тебе сказал? – быстро спросила девушка, немедленно ожидая ответа. – Я тебе это говорю. Катя испытала целую бурю эмоций в один миг. Словно её оттолкнули, и она с силой врезалась в стену. Бешенство, короткий окрыляющий гнев, разочарование. А самое главное – отчаяние. Девушка отбросила с силой веник и села на корточки, закрыв лицо ладонями. Йенс раздраженно вздохнул. Эти романтические перипетии лишь усиливали его и без того бушующий гнев. Он и сам был весьма огорчен, стараясь скрыть это за усталостью. Йенс считал Генри единственным верным другом из всех, что остались рядом, что ещё были живы. Один мог поднять настроение, другой – помочь советом, но только Генрих мог проникнуть глубже, в саму мысль. Было бы истинным пренебрежением с его стороны так просто молча уехать. Он никогда так не поступал с ним. Йенс поднялся, потянулся, и позвонки его чуть хрустнули. Спина резко почувствовала облегчение, хоть сам он испытывал в данный момент крайнюю угнетенность, не зная, что случилось с его чуть ли не единственным другом. – Вставай, – тихо сказал Йенс. – Пошли со мной, поговорим. Я прилягу – сильно устал. Катя выпрямилась. За это время она не издала ни звука, и Йенс не ожидал увидеть её раскрасневшееся лицо, полное влажных следов от слёз. На долю секунды он заметил, как жалость к ней промелькнула в его мыслях, но он тут же отринул это чувство. Немец плюхнулся на кровать, а девушка встала в проходе. – Я пристрелю тебя, если узнаю, что ты хоть одной душе расскажешь о моих словах. Ты поняла? Катя чуть задумалась, пытаясь сосредоточиться на его размеренной речи, и ответила: – Да. – Я был в Польше. У моего поста ежедневно пробегала девушка, в одно и то же время. А в руках всегда трепалось ведро для воды. У неё были прекрасные тёмные волосы. Я помню это как сейчас. Весь её образ. Я как идиот три недели наблюдал за ней. Отчего-то нашел её очень привлекательной и радовался, когда она проходила мимо. Через неделю у меня начали проскакивать случайные мысли о том, как мы сыграем свадьбу после победы. Как она будет позировать со мной на фото. Эти фантазии появлялись в моей голове сами по себе. Меж нами не было ни одного разговора или поцелуя. Абсолютно ничего. Я только и делал, что смотрел, и уже отчего-то знал, что будет так, как я хочу. Точно будет. Йенс заметно потух, он грузно вздохнул, сведя брови, и продолжил рассказ, пока Катя поуспокоилась и внимательно прислушивалась, чтобы сосредоточиться на его рассказе. Её чувства всё ещё горячились от смешанными искрами эмоций, но те словно накрывались куполом, пока Йенс говорил. – Однажды приехали части СС. Одного из них я знал – жил с ним по соседству. Он сразу подошел ко мне, когда узнал, заболтался со мной на посту. Рассказывал о чем-то, сейчас даже не вспомню. Эта девушка вышла из-за угла с ведром и споткнулась. Вся вода попала на нас двоих. А я как дурак даже радовался этому, ведь мы наконец могли поговорить, хотя бы обменяться парой слов. Она так отчаянно посмотрела на меня и что-то сказала, и как бы я ни старался, я не могу вспомнить, что именно. Он замолчал. Потом тише: В следующую секунду её голова резко откинулась назад. Она упала. Кровь начала смешиваться с пролитой водой. Я улыбался, всё ещё не осознавая, что произошло. Тот эсесовец засовывал пистолет в кобуру и ругался себе под нос. Я тогда посмотрел на него с таким ошеломлением. Оно меня так захватило, что я и двинуться не мог. Он даже не узнал, что сломал весь мой мир в пару секунд. Катя внимательно слушала, пытаясь не упустить ни одной детали. Быстро воспринимать его слова было сложно. Йенс говорил сухо, едва ли показывая свою печаль, будто рассказывал эту историю уже в сотый раз. Но Катя видела в его глазах тихую горесть. История казалась бы придуманной, если бы не этот полный трагизма взгляд в пустоту. Катя вздохнула и опустила голову. Огонь её чувств резко затих. Она внутренне уколола себя, понимая, что ей самой будто бы стало легче от чужого горя. Разве должно становиться легче от подобных слов? Разве чужое несчастье может облегчить собственное? – Это покажется глупым, но мне было лишь двадцать, и я любил её. Не телом. Просто… за то, что она есть. Спустя несколько недель после того, как её труп упал к моим ногам, я понял, что война совсем не место для любви. И тебе следует это понять, – на последней фразе Йенс поднял на Катю взгляд, уверяясь, что та его слушает, – но если уж подобное сложилось, то вы полные идиоты, раз тратите время на ссоры. Пауза. – Я ни разу с ней не заговорил. И до сих пор мучаюсь: смогла бы она любить меня? Сейчас… Поэтому спрошу тебя, через Генриха. Ответь честно. Мне нужно закрыть это. Йенс стиснул челюсти. И ещё некоторое время сомневался, рассказывать ли Кате правду? На его лице напряженно играли желваки. Нужно ли ему знать её мнение, они ведь разные. Она не та девушка, совсем не та. – Ты знаешь, что было с селом Заболотье? Совсем рядом. – Сожгли, – коротко ответила Катя и нервно сглотнула. Она произнесла ответ тихо и четко. Волнение от одного упоминания этого места забиралось под кожу, и Катя перебирала сотни вариантов того, что он мог сказать следующим. Он посмотрел ей в глаза. – Значит, знаешь, – пробурчал он себе под нос, снова посмотрел ей в глаза и продолжил, – Ты придаёшь значение тому, что Генрих – солдат. Мы захватили твою страну. Ты же не глупая, ты знаешь всё. Насилие и смерть. Вот что идёт вслед. Боже, в других деревнях… – он приложил ладонь ко лбу и вздохнул, – Каждая девушка, будь ей хоть пятнадцать… А потом – пуля, потому что таковы расовые законы. Голос его стал жёстче. – Думаешь, он не был частью всего этого? Он пил два месяца кряду! Даже не замечая, убил ли кого-то. Каждый день! Людей рожали, воспитывали и растили годами… А он даже не вспомнит, стрелял ли, – голос стал тише, – Нашей группой были убиты четыре с лишним тысячи человек. Ровно перед тем, как приехать сюда. Генрих даже не знает этого числа: он просто не помнит. Катя, мы пришли сюда не помогать вам и не спасать от большевизма. А Генри, он ведь... худший из всех. Исполнял приказы без сомнений. Пытался оправдываться, но всё же делал это и дальше. Убивал, сжигал. Так скажи мне, Катя… Как ты могла влюбиться в него? Йенс так ревностно описывал ей своего товарища, возможно, пытаясь вразумить её женское неразборчивое сердце. В частности, он говорил это для личного возвышения себя в собственных глазах. Он жутко раздражался при одной мысли о том, что эта девчушка могла полюбить такого отморозка, как Ридель, и как та девушка могла не заметить добропорядочного и честного Йенса. Может, если бы она вовремя обратила на него внимание, всё сложилось бы совершенно иначе. Эта мысль не давала ему покоя и тревожила по мере всего его размышления об отношении Кати к Генри. Лицо её застыло. Глаза потускнели. Всё, что она упрямо отрицала, встало перед ней не как слух, а как правда, выстраданная правда. Она видела, но не хотела верить. Ведь бывают хорошие люди… Не было для неё больше ни бешенства, ни гнева. Иллюзия, которую она сама построила, сама у себя и отняла, а на её месте не осталось ничего. Всё, о чем она думала, о чём мечтала, моментально выбилось из её картины мира, оставляя за собой пустой лист, новую, переписанную историю всего, что она ощущала к этому человеку. Чувство тотальной пустоты внутри. Всё заиграло другими красками, противными, заветренными, гнилыми. По кирпичикам создавая себе прекрасную картину, реальность разрушала её иллюзии, как бы старательно и крепко она не строила их, заслоняя себе действительность. Йенс снова продолжил, и Катя взглянула на него глазами столь ясными и чистыми, будто пелена с них спала под натиском его слов. – Как ты смогла полюбить человека, который за день до встречи с тобой прикуривал сигарету от горящего дома? Как?