XV

Катя ни разу не поговорила с Ксюшей после смерти Славы. Даже не пришла на похороны. У неё не хватало моральных сил прийти к ней. В её дом. Туда, где раньше царила идиллия, нарушаемая редкими ссорами из-за бытовых пустяков. Она вообще не выходила из своего двора, видя только изредка мелькающего Йенса. Девушка не испытывала чувства потери или утраты. Все расстрелянные были для неё никем, она даже не знала их имен. Но Катю съедало едкое чувство вины. Она не смогла спасти единственного, кто представлял для нее хоть какую-то значимость, как и не смогла поддержать одного из самых близких людей. Была беспомощна, бесполезна, и это убивало. Её мучили так много вопросов. Она всё прокручивала в голове детали того вечера: в чём был одет каждый человек, лица тех партизан, их неуслышанный голос. Каждую мелочь она пыталась вбить себе в память, чтобы никогда больше не совершить такую же ошибку, как с Йенсом и Генри – забывать лица убитых ими. Она больше не хотела позволить себе думать, что кто-то сможет её защитить. Хоть Катя и видела, что творилось в Могилёве, её мозг затирал ужасные воспоминания, потихоньку открывая те мрачные картины только сейчас. Йенс сегодня вернулся значительно раньше и начал говорить с Катей так, будто это было обычным делом: – Мы уничтожили всех бандитов из той группы, – он сел за стол и достал пачку сигарет. Катя поставила перед ним тарелку с супом, тихо опустив рядом ложку. Она обожглась о горячие края и пальцы тут же зажгло. Девушка села на свое привычное место за столом и судорожно замахала ладонью, нахмурив брови. – Какой? – безразлично спросила она. – Я думал, ты сама знаешь, – Йенс сделал затяжку и подозрительно взглянул на еду. Катя непонимающе всмотрелась в его тёмные глаза и ждала ответа. Он лишь отвернулся от неё, медленно хватаясь за ложку. – Пойманные партизаны сдали нам расположение их лагеря. Мы выследили их, но, как оказалось, они успели подгадить. Убили ещё троих наших. Тех, что возвращались сюда. Мне же не стоит объяснять тебе, кто был среди этих солдат? Йенс аккуратно опустил ложку в суп и, поднеся ко рту, одним резким движением проглотил. Он полностью переключил внимание на ужин. Сморщился, обжигая язык. О ком он говорил? Три солдата. В памяти Кати тут же всплыла картина, как Генри садится в автомобиль. Нет, этого не может быть. Там был его какой-то родственник? Или знакомый? Нет. Катя сопротивлялась своим же мыслям, но очень скоро это стало бессмысленно. Он говорил ей о Генрихе. Она не видела его уже… Девять, десять… Одиннадцать дней. Но он не мог быть мертв. Это не тот человек, который мог просто умереть от диверсий и нападок партизан. Не тот. По коже пробежали мурашки. У Кати ничего не осталось, тлеющая надежда, что Генри вернётся, оборвалась. Катя разложила руки на столе и положила на них голову. Йенс отчётливо понимал, что она испытывает, но поддерживать русскую девку совсем не входило в его обязанности, хоть он и не мог позволить себе врать ей. Возможно, так она быстрее забудет. Он размеренно продолжал есть, не показывая ни одной эмоции. Но еда вот-вот полезла бы наружу. Он не стал себя пересиливать и ушёл к себе в комнату. Катя продолжала оставаться неподвижной. Все её ощущения затихли в глубине размышлений. Осознание смерти приходит не сразу. Оно сначала впрыскивается ядом в разум, после чего охватывает его невидимой волной. Мысли чисты, как и эмоции, пока само понимание не начинает поедать беспечность. Оно охватывает, словно ветер, пробираясь через каждую клеточку тела. Начинаясь легкой тревогой, словно тень на горизонте, затем чувства резко выплескиваются холодной водой, когда человек понимает смысл произошедшего. Время начинает течь медленнее, словно вязкий сироп. Сознание притупляется. И это обезоруживающее чувство схватывает цепями, не позволяя и шевельнуться. Катя не могла плакать, не могла сказать и слова. Связывающая боль в груди нарастала. Её мир рушился с каждым днём. Она жила одной эгоистичной надеждой, что когда-нибудь Генри вернётся, и её прошлая жизнь продолжится. Жизнь лёгкая и простая: когда Генри помогал по дому и девушка не боялась до трясучки, что ужин не будет готов вовремя. Она не испытывала к любви, но лишь благодаря ему обрела чувство нужности в этом мире, чувство мнимой безопасности. Хотелось вернуться к тому, когда Генрих, вот так же, как Йенс, уплетал её еду и часто курил в доме. Она осознавала, что жизнь до его появления была намного лучше. Жизнь до самой войны. Когда Катя училась в Могилёве и имела чёткие планы и мечты, хорошо знала свои ценности. Да и сам город тогда не вызывал у неё приступов тошнотворных воспоминаний. Там, где остались сотни приятелей и подруг, там, где она не была бедна. Там, где жизнь казалась сказкой, но это совсем не ценилось. Казалось, так будет всегда: каждодневные вечеринки, новые знакомства, веселье, музыка, сладости на столе, пустой флирт. Сейчас нравиться было некому. Катя отчего-то резко вспомнила парня, с которым тогда встречалась. Он сейчас, наверное, на фронте, сидит в окопе под палящим солнцем или уже кормит червей в неизвестной канаве. Конечно же, тогда они хотели пожениться, и девушка думала, что это навсегда. Не было и дня, чтобы они сидели дома. Каждый раз её возлюбленный находил что-нибудь новое, всегда было весело, всегда что-то происходило. Прямо как с Генри. Ей не было скучно, пока Генрих не уехал. Было грустно, было тоскливо, но частенько в доме звучал её смех, было даже приятно его общество. Эти эмоции вселяли в неё жизнь, которая потускнела с его уездом. Катя понимала, что думает совершенно не о его смерти, а о том, как ей самой без него плохо. Чистый и неподдельный человеческий эгоизм. Она ужасный человек. Чувство злости одолело её, накрывая с каждой секундой. Заполнило каждый уголок сознания. Злость на саму себя. Как она могла так сильно привязаться к нему? Только он мог её рассмешить или успокоить. За все время войны только этот мужчина был для неё важен или приятен. А та ночь. Ночь, когда каждое его прикосновение возвышало её до небес... Она ещё долго будет хранить сладостное воспоминание о ней. Катя уже позабыла, как после этого она плакала до утра. Это будто стёрлось из памяти, осталось лишь воспоминание о чувстве, которое Генрих заставил её испытать. Мысли уводили её из реальности всё дальше и дальше. Внутренний монолог сопровождался колким самобичеванием за свою беспомощность. Ведь она могла спасти Славу, могла не отпускать Генриха. Каким угодно способом. Любое малейшее проявление или действие меняет не только одну судьбу. Может, поцеловав Генри, когда он уезжал, он бы выбрал другой путь, что-нибудь сделал бы иначе? Вернулся бы к ней. Был бы более осторожным. Сумбурным потоком каждая идея билась в попытке зацепиться, но тут же тонула в другой. Генри должен был вернуться? Он ничего об этом не сказал. Может, он и уехал из-за неё? Нет, он бы и шагу не сделал без приказа. Кто мог представить, что из всех, кто попадётся под руку партизан, будет именно он... Учитывая все сравнения, от них исходил один лишь вред. Двадцать человек погибли из-за одной вылазки. Столько же было в её студенческой группе. Разве можно измерять это лишь погибшими? Втрое больше будут оплакивать каждого из них. Как бы ей ни хотелось придать величия заслугам партизан, Катя пропускала через себя мысль о их бесполезной губительности. Их пределом стало убийство трёх немцев. Можно было поступить более хитро, более... продуманно. Фашисты должны погибать сотнями; нельзя размениваться на такие мелкие операции. Катя ощущала нескончаемую злость на партизан, злость на немецких захватчиков и на весь мир. Она проклинала всех, пока очередь не дошла до неё самой. Как же глупа она была! Легко было говорить за всех, пока сидишь в тёплом доме, не зная трудностей. Она просто пыталась переждать войну, ничего не предпринимая, надеясь, что всё это обойдет её стороной. Горевала из-за одного фашиста, пока мир вокруг рвётся на куски. И что причина её грусти? Генрих? Нацистский ублюдок, погубивший стольких её соотечественников! И, как говорил Йенс, совершивший это абсолютно безжалостно.