XVI

Лучи солнца мелькали среди ярких листьев высоких деревьев. Они пробивались сквозь кроны и бесцельно бегали по высокой траве. Катя пробиралась с пустой корзиной через плотно заросшие кусты. Легкий шелест доносился со всех сторон. Дикая малина царапала её ноги, а берёзка, оплетающая кусты, тормозила движения своими витиеватыми ростками. Резкими шагами девушка рвала её, ступая по мокрой от росы траве. Свежий аромат заполнял легкие. Заходить в такие дебри стало серой зоной в предписанных правилах оккупантов. Казалось бы, Катя была недалеко от своего же дома, но этот лесок мог показаться немцам хорошим прикрытием для партизан, особенно сейчас. Пройдя, наконец, к маленькому болотцу, Катя сощурилась и забегала глазами по глинистому берегу в поисках нужных ей трав. Высмотрев, наконец, белые верхушки, она прошла ближе, присела и без особых усилий начала вырывать их вместе с корнями. Земля была столь мягкой, что обувь на несколько сантиметров тут же вдавилась в почву. Девушка вдохнула теплый воздух, ощущая липкость кожи. Тёплые лучи пропускали свой жар через её юбку и рубашку. Когда корзина была почти заполнена, Катя решила отправиться домой. Она услышала легкий шелест позади себя и тут же обернулась, замерев. Нужно бросить корзину и спрятаться, но резкий прилив страха сковал тело. Она чуть попятилась, не отрывая взгляда от источника звука. Мужская фигура. Катя стала быстрее дышать и выпучила глаза. Мужчина остановился, завидев девушку, но уже через мгновенье продолжил идти. С усилием всматриваясь, Катя признала в знакомом силуэте Диму. Она резко выдохнула и успокоилась, пока не заметила в его руках плотно набитый узелок. – Что ты тут делаешь? – нервно выкрикнула Катя, пряча корзину за спину. – А ты? – его голос казался не менее раздраженным. – Травы собираю, – выпалила она, сведя брови. Встреча оказалась для обоих весьма неожиданной и оттого неприятной. Они не были готовы к ней и весьма сторонились друг друга. Каждый чувствовал себя неловко и напряженно, словно попавшись на преступлении. В воздухе висело напряжение, которое становилось всё более ощутимым с каждой минутой. Оба старались избегать прямого взгляда. – Понятно, – Дима окончательно выпутался и остановился в нескольких метрах. На его тёмные волосы упал лучик света, залатанная коричневая рубаха казалась несоразмерно великой для его тела. Катя получше вгляделась в узелок в его руках, надеясь, что это не то, о чём она думает. – Куда ты это несешь? – она указала свободной рукой на светлую ткань. – Тебе-то какое дело? – он насупился. Неотрывный взгляд Кати чётко дал понять, что она не готова была уйти без ответа. Дима тут же скривил лицо и ответил: – Дуру из себя не строй. Еда это. Девушка поджала губы и подошла ближе. Тяжелое напряжение в теле резко сменилось диким гневом. Еда для партизан. Для тех, кто подверг расстрелу два десятка невинных людей. Корзина с тихим грохотом упала на мох под её ногами. – Ты больной? Из-за этих шаек убили двадцать человек! – Катя старалась говорить тихо, будто тут их мог кто-то услышать, но с каждым предложением её голос повышался. – А еда от Даши? Из немецкой столовой, да? Он пытается помогать своим, но какой ценой? Ценой жизни его невесты? Интересно, для Димы эта жертва стоила бы того? – Успокойся, – Дима взял Катю за локоть и легонько тряхнул, успокаивая. – Никто ничего и не узнает, если ты не расскажешь. Катя вырвала свою руку и молча отвела взгляд, пытаясь сосредоточиться. Дима вскинул подбородок и полез во внутренний карман рубахи. – Держи, – он протянул ей пару сложенных и истрепанных листков. – Читай! Катя с недоверием развернула бумагу. Там она кое-как разглядела текст, написанный будто на коленке: карандашом, кривым почерком. Она с тяжестью вчитывалась, но не могла разобрать. Девушка хмурилась и старалась сильнее вглядеться. Дима не выдержал и просто начал цитировать написанное, показывая пальцем на строчки. – В ночь с пятнадцатого июля фашисты только обороняются у села Лобаново, одиннадцатого июля рассеяно пятьдесят танков противника, пехота почти полностью уничтожена, – Дима водил пальцем всё ниже и ниже. – Тринадцатого июля в ходе боев рассеяно триста человек, три автомашины, семнадцать мотоциклов. Подбито восемь танков и восемь минометов. При этом наши потеряли только девять человек убитыми и пятнадцать ранеными. Вот смотри! Четырнадцатого числа солдат противника убито до ста человек пехоты, а наших только пятеро полегло. Пятнадцатого – триста фашистов и сорок четыре наших бойца. Дима посмотрел на Катю, ожидая положительной реакции, но она лишь с недоверием взглянула на него, не отпуская листы из рук. – И откуда это у тебя? – Какая разница? – Дима начинал повышать голос, не получив желанной реакции. – Немцы не так непобедимы, не нужно перед ними стелиться. Наши уже не отходят вглубь страны! Красная армия отбивает захваченные территории. Они скоро и до нас дойдут! И что тогда будет с теми, кто помогал немцам? Дима топтался на месте, пока девушка не отрывала от него взгляда. Она и сама понимала, что так оно и будет, не скоро, но когда-нибудь их точно освободят. – Это от партизан, они мне переписывают сводки, которые получают их радисты, а я им за это вон, – парень дернул плечом, покачивая плотный узел, – еды маленько да сигарет. – Откуда тебе знать, что это правда? – А ты мне не доверяешь? Катя протянула листы, и Дима их забрал. Они оба оглянулись, чтобы вокруг не было посторонних. Смешанные чувства охватили все мысли. – Эти знания не стоят жизни и тебя, и Даши. Ты должен её защищать, а не подводить к расстрелу, – Катя подобрала корзину и накрыла её своим платком, сняв его с головы. – Кать, а ты думаешь, мне легко сидеть тут, пока все мужики на фронте? Легко быть бесполезным? Я уже думаю уйти в леса, – парень сел на мох, развязал узел и достал оттуда одну пачку сигарет, наших, советских. – Будешь? – он протянул одну Кате. – Я понимаю, но сейчас не время для геройств, – она глубоко вздохнула и взяла сигарету. – У тебя вся задница намокнет. Дима не обратил внимания на её слова, достал из кармана упаковку спичек, отломил и зажег. – Дим, я тебя умоляю, не втягивай в это Дашу. Вон, Ксюша уже осталась одна. Ты единственный, кто может защитить её здесь. – А Родину кто будет защищать? – парень перевел взгляд на девушку, но на его слова она лишь закатила глаза и поджала губы. – Я осторожен, – Дима выдержал паузу. – И про Ксюшу... Ты бы хоть сходила к ней. Всё-таки мужа похоронила. Она-то за тебя, знаешь, как переживала. Нам сегодня только говорила, как рада, что твоего этого жильца хлопнули. Катя опустила взгляд и умолкла. В груди снова стало тяжело. Катя прикрыла глаза и стала медленнее дышать. Впервые с момента его гибели ей хотелось заплакать при постороннем. Дима сделал затяжку и выпустил густой едкий дым. Гнев уже улегся, и злость отошла на дальний фон, оставляя ту самую горесть. Горесть неприемлемую и ненужную, ту, которую Катя не должна была испытывать от смерти фашиста, но ничего не могла с собой поделать. Её внутренний голос только и твердил ей, что он враг, убийца. И мысли эти не прерывались, смешивались в отвратном презрении, но чувства все равно выдавали ту самую печаль, гнетущую и пожирающую. – Отчего радоваться? Он же меня не трогал. Даже помогал, – Катя сделала последнюю затяжку и легким движением выкинула сигарету ближе к болоту. Она успела произнести слова и тут же пожалеть о них. Пустые оправдания для очередного фашиста. – Ну, может, тебя и не трогал, а Ленку с Бояров ещё как тронул. Кто теперь девку замуж возьмёт? – он почесал лоб и с раздражением смахнул с плеча божью коровку. Катя выдохнула и медленно повернулась к Диме, осознавая его слова. Чуть потупила взгляд, потерла глаза рукавами и повернулась, поднимая корзину. – Я пошла, будь осторожнее. Катя уже отошла, пока парень медленно поднимался. Ленка с Бояров. Красивая девушка... Грудь сжалась от подступившей обиды. Может, Генри нравились девушки с формами. Господи, он что, изнасиловал её? Где он вообще мог с ней... Осознание резко пробилось к её мыслям. Стоны и плач на Ивана Купало... Ком встал в горле, Катя будто не могла нормально вздохнуть, пока перебирала в голове всё произошедшее. Корзинка глухо опустилась на землю, и девушка зажала рот ладонью. Простояв так несколько секунд, она снова подняла корзинку и резко, почти истерически рассмеялась. Мало того, что этот ублюдок умер, так она ещё и пыталась оправдать его в глазах своих друзей. Как же хорошо он смог запудрить ей голову. Катя думала, будто уже не верит в сказки парней. Но Генри она верила беспрекословно. Обманута, словно ребенок. Он казался таким искренним, таким настоящим. Его слова о том, что он хочет защитить её, казались ей спасением, звучали так убедительно. Она даже не задумалась о том, что это может быть пустым звуком. А Йенс оказался прав, как никто другой… Все его действия были лишь симптомами бессодержательной скуки, что побуждала его на глупости. Он просто использовал её присутствие как развлечение. Катя всё время считала его жертвой обстоятельств, объясняла его преступления неспособностью противоречить режиму, и он сам время от времени доказывал ей это. И у него это почти получилось. Останься он рядом, она, вероятно, никогда бы не увидела правды. Катя чувствовала себя опустошённой. Она потеряла не только его физически, но и сама вера в него исчезла. Как она могла быть такой наивной? Как могла поверить? Она подняла голову и посмотрела на небо. Солнце уже садилось, окрашивая горизонт в золотистые и розовые оттенки. Катя глубоко вдохнула свежий воздух и почувствовала, как внутри неё что-то изменилось. – Ты молодец, Дим! – крикнула она, стоя у деревьев, пока парень не скрылся из виду окончательно. Дима прав. Нужно было хоть как-то помогать своим, чтобы истребить эту заразу. Уничтожить их всех. Всех и разом. Дом был окутан приятным глазу желтоватым светом. Катя умылась от своего грима, наложила еды для Йенса. Только закрыв двери своей комнаты, она услышала, как немец вернулся домой. До её слуха дошел легкий разговор, но второй голос был ей незнаком. Немцы с грохотом откинули сапоги. – Катя! Наложи ещё порцию! – окрикнул её Йенс. Девушка осторожно приоткрыла дверь из своей спальни. Она через узкую щелочку взглянула на мужчин. Йенс вытянулся, хватаясь за поясницу, и с обыкновением уселся за стол. Второй немец, пониже, с темными волосами и чуть пухлым лицом, уселся за её место, потирая голову. Катя медленно вышла, и незнакомец бросил на неё взгляд. Улыбаясь, он чуть посмеивался, говоря с Йенсом, делая это так неестественно, приглушенно и протяжно, что девушка насторожилась. Он поправил очки и прошелся глазами по Кате сверху вниз. Она опустила голову и принялась накладывать еды, которой осталось не так уж много, чтобы накормить ещё одного здорового мужчину. – Она знает немецкий? – спросил гость, указывая пальцем на девушку и смотря на Йенса, пока тот уже принялся есть. – Да, Катя хорошо говорит. Грудь сковало легкое напряжение. Девушка чувствовала себя более-менее защищенной дома, но такие визиты ей не нравились, до этого Йенс никогда никого не приводил. – Добрый вечер, – солдат снял фуражку и оставил её на столе. – Меня зовут Карл Шиллер. Покажите мне комнату, пока еда стынет. Катя выдохнула и на секунду замялась, когда поняла зачем этот человек здесь. Она посмотрела на немца с нескрываемым отвращением. Её раздражала даже его немецкая стрижка. Тёмные, аккуратно прилизанные волосы и блеск голубых глаз. На вид ему можно было дать лет тридцать. Девушка задумалась, а готова ли она снова отдать немцу комнату, где жили её родители? Где жил Генри. Видеть, как другой человек выходит из той самой комнаты, другой лежит на той кровати? Нужно непременно попробовать оставить её себе. – Пойдемте, – Катя подошла к спальне, где сейчас приходилось жить ей самой. Девушка вопросительно кинула взгляд в сторону Йенса, будто прося взглядом разрешение забрать комнату Генри себе. Но Йенс только кинул краткий взгляд и снова отвернулся к еде. Молчание во все времена было знаком согласия. Катя раскрыла двери. – Если вам подходит эта комната, я уберусь и принесу постельное. Карл вскинул брови, вновь поправил очки, огляделся с полуоткрытым ртом и коротко покивал. – Хорошо, уберись тут и уходи к себе. Старайся не путаться у нас под ногами. Катя опустила взгляд и зашла в комнату, прикрыв дверь. Она металась по всем углам, собирая свои вещи. Скидала всё на тяжелое одеяло и свернула его в узел, радуясь, что сможет перенести всё за раз. Шмыгнув тихонько из комнаты в комнату, она снова мельком оглядела нового квартиранта. Его знаки отличия не давали ей никакой информации, но по его внешнему виду можно было предположить, что его статус не сильно отличается от статуса Йенса. Может, чуть выше должность? Поверхностная уборка была закончена, и девушка вытащила из-под кровати собранные ей высушенные травы, которые также собиралась унести. С хрустом она взяла их в охапку. Несколько травинок и мелких листочков упали на пол, отчего девушка зло нахмурилась, предвещая новый этап уборки пола. Хорошо, что вещи отца она уже давно спрятала в шкаф в предбанник. Сразу после того, как Генри на них позарился. После всех манипуляций Катя наконец закрыла за собой дверь и оглядела комнату её родителей. Её комнату. Теперь лишь её. Она с тоской взглянула на кровать, остановившись у неё. После уезда Генри она ничего не трогала в комнате, лишь два раза протирала пыль и заправила постель расшитым покрывалом. Тут он когда-то спал. Тут обнимал её. И он больше никогда здесь не появится. Не взглянет на неё своим пронизывающим полупьяным взглядом. Катя сдёрнула плед и аккуратно села на кровать, сбросив тот на пол. Волнение разливалось по телу мелкой дрожью. Девушка прошлась ладонью по его подушке. Она понимала, что этот человек того не заслуживает, хорошо, что его больше нет. И это здорово, что он больше к ней не прикоснется. Разум её видел картину чётко и ясно, но ощущения она заглушить не могла, поддаваясь им, даже не стараясь сопротивляться. Чувство горя, потерянной и пустой влюбленности даже слегка нравились ей. С отрицательными эмоциями она хотя бы чувствовала себя живой. Что бы там ни было, она хотя бы ещё может любить, переживать и ощутит это снова когда-нибудь, просто с другим. Катя склонила голову к подушке и глубоко вдохнула, прикрыв глаза. Слегка улыбнулась, забралась под одеяло и вскоре уснула, не обратив внимание ни на нового жильца, ни на звуки за дверью.