XVII

Катя проснулась ночью без каких-либо причин. Заснуть обратно так и не выходило. Она тихо попила из стакана на прикроватной тумбе. Спина и шея сильно затекли от неудобной позы. Пролежав еще пару минут, подбирающегося сна она не почувствовала. Мысли, чёртовы мысли опять завели туда, куда было совсем не нужно. Опять к нему. Девушка села, размяла шею руками и подошла к маленькому письменному столу. Лампы в этом доме долго не зажигались – кончился керосин. Но Генри сразу возмутился этому и заправил каждую, как только заселился сюда. Катя легко могла предположить, для каких целей немцы возили столько зажигательной жидкости с собой. Нашарив в комнате спички, она подняла стекло и зажгла лампу. Регулятор медленно вертелся, добавляя света в покрытую мраком комнату. Катя достала из сундука пару листков чуть пожелтевшей бумаги. Во времена студенчества дневник помогал. Мысли всегда текут потоком, не давая и капли ясности из-за эмоций, но когда они ложатся на бумагу, то всё обретает цель и смысл, а главное – они начинают иметь конечный результат. Усевшись поудобнее, она скрипнула стулом, отчего напряглась на пару секунд в страхе разбудить немцев. Убрала в сторону письма, что писала для матери, те, что никогда не будут отправлены. Всё и без того казалось чётко и ясно, каждая мысль была цельная: причины, последствия и вывод, но только взяв в руки карандаш, она впала в ступор. Каждый раз вот так садясь за бумагу она впадала в ступор. Пустой лист пугал. Не придумав, с чего ей следует начать, она решила писать всё, что приходит в голову: «Мама и папа, я очень по вам скучаю. Мне не хватает вашей мудрости и напутственных слов. Совершенно не осознаю, кто я и что мне делать, двигаюсь на пустом животном инстинкте – жить. Я ужасный человек. Опустошена как никогда. Подвела подругу и не могу найти сил хотя бы поддержать её. Я готовлю немцам и убираю для них дом, стираю, пока они по частям сжирают нашу страну. У меня даже нет желания и храбрости сопротивляться их присутствию. Кто после этого окрестит меня героиней, если я опасаюсь любой мелочи? Думала, что после твоей смерти, пап, я уже никогда не почувствую такого горя. Но это посетило меня снова. Вновь я не знаю, для чего мне жить, не нахожу никакого резона от своего существования. Ты нужен мне, как никогда раньше... Знал бы ты, что тут творится. В твоём доме. Кажется, я даже наконец испытала влюбленность, которой так долго не случалось. Он немец, и я не понимаю, как могла пасть до такого. Мама бы разочаровалась во мне полностью, узнав об этом. Я и сама разочаровалась. Как я могла позволить себе это? Так поверила, что ты, Генри, чувствуешь ко мне хоть что-то». Катя прикрыла свободной рукой губы. По щекам ручьём полились слёзы. Они попадали на её пальцы и скатывались на стол, тихо ударяясь о старое дерево. В глазах мутнело, и почерк становился неровным. «Я ведала о всех ужасах, что ты свершал, но была убеждена, что ты делал это из необходимости подчиняться приказам. Никогда не давала себе уверовать, что ты плохой человек. Но чем больше я слышу, тем более понимаю, какая я идиотка. Все твои слова только попусту истраченный воздух, и все действия – это легкомысленные игры, на которые я сама же и повелась. Я ненавижу тебя. Из всех немцев, поверь, прежде всего я ненавижу именно тебя». Катя вытерла слёзы. Она с бешенством надавила на карандаш, отчего он сломался напополам, и обе части полетели на пол. У неё остро закололо под левым плечом. Мысли о родителях приводили её в отчаяние. В один роковой день, когда весть о войне пронзила страну, жизнь Кати, как хрупкий цветок, была срезана с корнем. Ей всего лишь двадцать два, но она ощущала, как юношеская беззаботность тает, оставляя лишь холодный след одиночества. Внутри неё жила душа ребёнка, не успевшего расправить крылья и взлететь. Лишённая такой нужной родительской любви и поддержки, она чувствовала себя как щенок, выброшенный на мороз, привязанный цепью к пустоте. Мир вокруг неё стал мрачным и безнадёжным, и шансы на счастье, как звёзды на ночном небе, исчезли, оставив лишь тьму. Ей не оставалось иного выбора, как смириться с судьбой, лишённой шанса на нормальную жизнь. Она поставила локти на стол и прижалась лбом к ладоням, стараясь неглубоко дышать, чтобы в груди не кололо. Когда боль поутихла, девушка наклонилась и подобрала пишущую часть карандаша. «Кажется, я всё же любила тебя. Но ты всё равно уехал. Что такого ты видел в этой Лене, чего нет во мне? Почему именно она смогла ощутить тебя, но ты так просто отказался от меня? Ещё и следуешь своим приказам, как безвольная псина. Если бы ты остался, всё было бы иначе. Всё было бы хорошо. Но вот уже столько времени тебя нет, и у меня не укладывается в голове, что ты ушёл навсегда. Как бы это ни звучало ужасно, я жажду видеть тебя здесь, здоровым и полным сил. Такие ублюдки, как ты, обычно не умирают так легко. Я не собиралась вытаскивать тебя из этого ада, но надеялась, что ты сам захочешь выбраться. Ради меня. Ты ведь хоть чуточку любил меня? Йенс не врал? Если это так, то ты должен был бы сам решиться на этот шаг. Но ты чёртов покойник, лишённый желаний, любви и совести. Знаешь, если рай и ад действительно существуют, мы встретимся с тобой внизу, и ты будешь там более почётным гостем, Генрих». Катя убрала листы в ящик стола и легла спать. В груди всё ещё покалывало, а дыхание оставалось сбивчатым, но, на удивление, сон подошёл к ней скоро.