VIS PROBANDI

XXIII – Вставай, ты тут затухнешь. Генри с усилием разлепил веки. Его лицо исказилось от бьющего в глаза света. Над ним возвышался Йенс, а позади – Карл, с полотенцем через плечо – Пошли с нами. – Куда? – его хриплый голос отдавался в висках. – К реке, – Карл одёргивал лёгкую сорочку, пытаясь охладиться. – Сколько времени? – Ридель потер глаза. – Полдень. Генрих попросил солдат подождать за дверью. Едва приподнявшись, он застонал – швы натянулись. Он протер лицо и подумал, что в комнате было бы ещё светлее, не задерни Катя занавески. Её и след простыл. Что весьма кстати. Меньше вопросов. На скамье он увидел оставленную ей подушку. Там же раскинулось одеяло, медленно сползавшее к полу. Она ушла от него ночью? Или специально оставила там постель? Катя всегда оставляла себе стакан воды на ночь, и Генрих, вновь ощутив боль в ранах, потянулся к её прикроватной тумбочке. В прозрачном стакане плавали едва различимые пылинки. Не обращая на это внимания, он выпил всё до дна. В сумке нащупал бритву и зубной порошок. Йенс не стал рисковать. Повёл их не к ближнему берегу, где Катя стирала бельё, а к мостку на краю деревни, куда стекались все солдаты. Попутно он проводил Карлу маленькую экскурсию. Там они уселись на прочно выставленный деревянный мосток. Генри разложил рядом с собой зубной порошок и достал щетку. Карл подкручивал штанины повыше. – Жаль, лейтенант не задержится ещё на денёк... – произнёс он, не оборачиваясь. Полуденный берег реки, где часто растёт осока, манил своей тишиной. Солнечные лучи играли на поверхности воды, создавая причудливые блики. Осока тянулась к небу ярко-зелеными листьями, словно острыми клинками пронзая водную гладь. Деревянный мосток тихонько поскрипывал при каждом шаге. Йенс ненадолго забылся, погружаясь в тишину. Генри заметил, что отсюда даже виден их дом. Время словно замедляло свой ход, позволяя забыть о повседневных заботах и наслаждаться моментом. – Приедет. Опять будем слушать нотации, – Йенс достал руки из воды и пригладил русые волосы. – Опять про партизан? – спросил Генри. – О чём ещё? Обыски, шмон в чужих харчах и тряпках… – пробурчал Йенс. – Зато не в окопе, – отрезал Генрих. Ему всегда было не по себе, когда Йенс начинал ныть, будто забыл, откуда они пришли, – Ты был на фронте? – он обернулся к Карлу. – Похож на тыловую крысу? – недовольно спросил Карл, поднимаясь на ноги. По воде пошли круги от его движений. Он отряхнул руки и поправил очки, кидая взгляд на Генриха. – Сначала Франция, затем Югославия, потом с «Центром» здесь. Под Смоленском уже думал, мне яйца отстрелят. Это, кстати, ровно год назад и было, – Карл поднял голову к небу, жмурясь от солнца, и вытер руки полотенцем. – Потом в Могилёв отправили, там и сидел, пока сюда не перекинули. Но, кстати, у вас тут всё гораздо лояльнее, чем в городе. Мне нравится. – Сюда отправили, потому что думали, что я погиб? – спросил Генри. – В том числе, – сказал Карл, расставляя руки по бокам. – Прекрасно, – Генри ухмыльнулся и вскинул брови. – А мой труп им не понадобился для отчётов. Живой я для бюрократии незаменим. Йенс вытянулся, хватаясь за спину, и ответил: – Зато мне тебя сразу же заменили пошляцкие анекдоты и выпивка, так что не рассчитывай на свою важность. Сейчас поправишься да опять на радость свалишь. Генрих нахмурился и тут же спросил: – Куда? – Я так понял, опять в Могилёв, здесь ты уже лишний, – Йенс кинул на него взгляд, уголки губ дрогнули. – Не переживай, ненадолго. Он внимательно посмотрел на Генриха. Лицо хмуро исказилось. – Да ладно, просто хотел посмотреть, как ты тут испугаешься. – Идиот. – Ридель, – Карл встряхнул сорочку, разглядывая, нет ли на ней пятен. – а вы с русской трахаетесь? Генри резко обернулся. В голове мелькнуло десяток ответов, и все мысли занялись поиском наиболее безопасного. Грудь будто сжали в тиски. – С какой из русских? – С нашей. Йенс ещё до твоего возвращения предупредил: не трогать. Я всё гадал почему, но из уважения послушал. Чужие порядки всё-таки. Йенс слабо толкнул Карла в плечо, но тот даже не заметил этого, с раздражением пошатнувшись, и шлёпнул себя по шее, прихлопнув комара. «Молодец, Йенс», – подумал Генри. В момент он понял, что даже его товарищ, которому нет абсолютно никакого дела до Кати, более успешно смог защитить её, чем он сам. – Нет, – бросил он коротко и отвернулся к реке. – Понятно, – Карл натянул сорочку, перекинул полотенце через плечо и взял винтовку. Он был единственным, кто пошёл к реке с оружием. В Могилёве привычка носить оружие по улице въелась в кости, и даже деревенская тишина не заставляла его расслабляться. – Пойду. Иначе комары сожрут заживо. Их в Горянах и впрямь было больше, чем в Восточной Пруссии. Генрих с облегчением выдохнул, дожидаясь, когда Карл скроется за поворотом, ждал, пока они останутся с другом наедине, желая расспросить, что вообще происходило в его отсутствие. Карл вышагивал по пыльной дороге, только почищенные сапоги снова покрылись грязью, солнце всё сильнее припекало, отчего он успел вспотеть. Подходя к дому, он увидел Катю, она шла с корзиной травы и замерла у калитки, пропуская его. Глаза опущены, спина прямая, но пальцы впились в плетёные ручки так, что костяшки побелели. Он придержал скрипучую калитку, молча уступая ей дорогу. Очки отсвечивали бликами. Копна темных жестких волос казалась вовсе чернильного цвета от влаги, он моргал так медленно и устало, что время застыло. Катя чуть подняла глаза. Мелкие впадинки морщин вблизи были более заметными. Замешкалась, потом быстро юркнула внутрь, бросила корзину в спальне и вышла к умывальнику в горнице. Карл скинул полотенце на стул и аккуратно, почти бесшумно, уложил винтовку. Он подошёл сзади. Рука вцепилась в её волосы. Катя вскрикнула, инстинктивно дёрнулась, пальцы впились в собственные пряди, будто пытаясь вырваться из хватки. Она с ужасом оглянулась на немца, не в силах произнести и слова от резкого прилива страха. Карл не разговаривал. Просто тянул за волосы, заставляя её поднять голову и развернуться к кухонным тумбам. По телу пробежала дрожь. Ноги подкашивались, а от ужаса дыхание сбилось, превращаясь в короткие, рваные вдохи. Девушка на мгновенье попыталась обернуться, испуганно бросая взгляд на Карла. Вся её прежняя уверенность и стойкость по отношению к солдатам растеклась по душному воздуху, утопая в своей же наивности. Дикий страх корнем пророс в её разуме, расколов привычную картину беспечного существования. Он резко отпустил волосы и тут же ударил. След от пощечины тут же загорел. Девушка пошатнулась и ухватилась рукой о тумбы, цепляясь короткими ногтями за твердое дерево, отчего на нём остались еле заметные полосы. Тело будто выключилось. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. От резких движений очки Карла в тёмной оправе чуть спустились по ровному арийскому носу. Мужчина поднял голову, чтобы они не спали окончательно. Катя никогда не подвергалась побоям, за всю жизнь она не чувствовала ни одного удара. Именно такого, намеренного, с силой и жестокостью. Она предполагала это где-то в туманных помыслах. Размышляла о том, что терпят симпатичные девушки от оккупантов. Иногда представляла, что почувствовала бы сама, но никогда не могла разогнать эти ощущения даже до такой мелкой точки, как обычная пощечина. От накрывших её чувств она не могла и шевельнуться, от страха и какой-то нелепой обиды глаза наполнились слезами. Катя оставалась совершенно немой, голос застрял в горле. Карл взял её за плечи и развернул спиной к себе, надавил на лопатки. Она упёрлась грудью в столешницу, рёбра заныли от удара. Его ладонь скользнула по ткани юбки с остатками мелких колючек и травинок на подоле. Начал поднимать, путаясь. Когда его пальцы коснулись кожи на бедре, Катя рванула вверх, пытаясь вырваться. Она начала неистово дёргаться в попытке подняться, руками стараясь то опустить ткань обратно, то подняться, опираясь на столешницу. Но у неё не выходило ни того, ни другого. Она попыталась ударить Карла ногой и тут же попала ему в колено. Карл рявкнул, схватил её запястья и скрутил за спину. Он лишь немного поднял их выше, и Катя взвизгнула от резкой боли в плечах. Она задохнулась, но не закричала, только коротко, резко всхлипнула. Уже понимала, что выкрутиться и сбежать у неё не получится. Паника полностью завладела её телом и разумом. Честь и гордость не волновали, но чувство беспомощности сжигало по частям всё внутри, оставляя лишь жгучую накопленную злость, ненависть и жалость к самой себе. То, что происходило за дверьми дома, в миг перестало быть значимым. Случись что с Карлом, её тут же бы расстреляли, но она бы с радостью сейчас же заставила его сердце остановиться. Не думая о последствиях. В моменте ничего не оказалось важнее, чем ощутить критичную и мгновенную безопасность. В горьком осознании беспомощности перестала дёргаться. Ловя сотни мелькающих мыслей, она приняла последнюю попытку выпутаться: – Нельзя! – выдохнула она по-немецки, хрипло, но чётко. – У меня сифилис. Карл замер. Пуговица на ширинке уже расстегнута. Он не отпустил её запястья. Она отрывисто и громко начала глотать ртом воздух. Слёзы спускались по щекам на деревянную поверхность. Глаза метнулись в сторону, ища нож, ведро, хоть что-то. Карл развернул девушку за плечи и с силой встряхнул. Она расставила руки по сторонам, ударившись локтями. Плечи начало дико жечь, сильные покалывания до онемения кружили голову. – Врёшь, – скомандовал солдат. У Кати снова скатились слезы. Он начал кричать прямо ей в её испуганное лицо: – А знаешь, что в Германии делают с лгуньями? – у Кати снова скатились слезы. – Сначала проверяют. Она задрожала сильнее и опустила глаза. Треморные пальцы коснулись юбки, чуть поднимая вверх, оголяя ноги. Утром она исцарапала открытые участки кожи в кустах и сильно расчесала их, на лодыжках остались следы ожогов от борщевика, толь мелкие, что, вероятно, Карл мог бы поверить. Утренний поход за травами никогда так не внушал ей таких надежд, как сейчас. В голове проносились слова благодарности и самому Богу, и природе, и Генриху, без шуток которого она бы и не узнала, как по-немецки будет звучать «сифилис». Карл скривился. Отпустил её. Отступил на шаг, поправляя очки и застёгивая пуговицу. Взгляд упал на свои руки, будто проверяя, не занёс ли что. Катя опустила юбку. Руки тряслись. Встала прямо. Выдохнула. Следующие секунды самые опасные. Если он решит, что она больна, может застрелить её как «источник заразы». Катя вытерла слезы и продолжила стоять на месте, не зная, куда себя деть. В дом зашли Генрих с Йенсом, и девушка сразу отвернулась, поправляя волосы, в тусклой надежде скрыть всё, что тут происходило. Она даже не искала ответа, отчего её терзало желание всё утаить, но тело само машинально прятало все следы. На удивление, случилось насилие или нет, разницы не имело. Она чувствовала, что над ней надругались. Он уже прошёлся по ней, как по грязи. Не телом. Властью. Катя глубоко вдохнула, от боли в плечах в глазах рябило. Девушка прошла в комнату, до опьянения стараясь идти ровно и твёрдо. Но, закрывая дверь, поняла, что спальня эта больше ей не принадлежит, и Генрих мог войти сюда в любой момент. И нигде в этом мире ей нет уголка. Взгляд упал на окно. В детстве она лазила через него, чтобы избежать гостей, которые трепали её по щеке и спрашивали, выучила ли стих. Тогда это было приключением. Теперь, в двадцать два года, она боялась из собственного дома выйти через дверь. В голове пронеслась идея убежать к подруге, но при самой мысли о расспросах Катю вновь начинало трясти. Может, к матери, в Москву? Она ведь смогла добраться по зиме из Могилёва в Горяны, а тут лето, будет легче. Глупости. Она резко схватила корзину с травами и высыпала всё под кровать, не думая о том, как их сушат. Пусть гниют. Вцепилась в подоконник, встала на сундук и высунулась наружу. Солнце обожгло пальцы. Она соскользнула, тихо охнула, но удержалась. Кусочки краски впились под ногти, а плечи с прежней болью, колкой и сильной, разбудили разум. Глаза начали вновь и вновь полниться слезами. Всё же ей удалось перелезть. Свет солнца и пение птиц словно успокаивали её, как безэмоциональные родители, делая вид, что ничего не происходит. Уличный горячий воздух душил. Сначала Катя хотела закрыться в бане, но инстинкт остановил, заставляя не оставаться в замкнутом пространстве. Она ушла к берегу, скрывшись за обрывистыми песками. Руки дрожали так, что она не могла удержать собственные пальцы. Она прижала ладони к животу. Там, где ещё минуту назад Карл сжимал её кожу. Отвращение поднималось к горлу. Пустота. И гнев. Глубокий, чёрный, как уголь. Всю дорогу вытирала рукавом с лица то слезы, то текущие вслед сопли. Вода искрилась под солнцем. Красиво и безразлично. Катя села на песок, обхватила колени. Думать не хотелось. Узел страха в груди сжимался всё сильнее. Она ловила любую мысль, чтобы отвлечься. В песке на склоне Катя разглядела мелкие дырочки. Она безуспешно пыталась подумать хотя бы о них. Откуда они появляются? Хотела прикоснуться, заглянуть внутрь, но вспомнила, как отец рассказывал, что их оставляют насекомые, откладывая яйца. От этой мысли почти затошнило, и она отползла назад. Всё, о чём она думала, незаметно мелькало на втором плане, пока истинные эмоции держали верх, и она отбросила все попытки, устремив пустой взгляд вдаль. Взгляд упал на травинку, пробивающуюся сквозь песок у самой воды. Вокруг простор, небо, земля. Сколько свободы. Зачем им понадобилась её земля? Она чуть подвинулась на тёплом песке так, чтобы её не было видно из окон. Стыд и смущение сжирали изнутри. Она чувствовала себя беспомощной, как будто сама природа осуждала её за вторжение в этот мирный уголок. Катя попыталась заглушить эти чувства, но они лишь усиливались, напоминая о её слабости. Она всё не могла унять из ниоткуда возникающий груз вины. Генрих распахнул дверь комнаты. Хотел попросить Катю нарезать закуску к выпивке. Но её не было. На миг он подумал, что жара ударила в голову. Но нет, она точно не выходила. Под ногами хрустели засохшие белые лепестки и травинки, рассыпанные у порога. Он не стал искать. Спустился в подпол. Оглянувшись, он не нашёл ничего подходящего. Вспомнил, как залезал сюда, чтобы починить лестницу. Тогда на потемневших полочках стояли, казалось, сотни баночек со всякими соленьями. Они тускло поблескивали через холодное помутневшее стекло, собирая на себе паутину. В углу за высоким заграждением лежала горка картофеля, в другом неаккуратно валялись какие-то сетчатые мешки с луком, свеклой и морковью. Они вяло прилипали к стенке и ждали своего часа. Тяжелый запах сырости и древесины окутывал всё тёмное пространство. В полупрозрачных отрывках ткани просвечивали сушёные грибы, в своих мешочках аккуратно подвешенные за уже ржавые гвозди на стенах. Сейчас всё было практически опустошено, будто разграблено. Мешки распороты, пустые банки свалены в угол, картошка проросла и гниёт на дне, источая сладковатую вонь. Быстро, однако, они израсходовали все её запасы. Генрих вздохнул и поднялся, закрывая подвал. – Ну? – Пусто. Принесу что-нибудь с огорода. Карл сидел вовсе хмурым, отчего Йенсу стало не по себе. Генрих вышел, и он начал разливать выпивку по стопкам. – Ночь не спал, вертелся, то ли жара, то ли что. Сегодня мыться и сразу спать. Надоело, – Карл опрокинул стопку и скривил лицо. – Мне в этом доме первое время тоже плохо спалось. А потом привык, – сказал Йенс, смахивая каплю с подбородка рукавом. – А Генриху хоть бы что. Спит как младенец. – Знаешь, обычно я стараюсь не лезть в чужие порядки… И всё таки, – Карл вскинул брови, – на кой черт вы её оставили? Девка только место занимает… Может, я что-то не понимаю. В Могилёве мы сразу таких уничтожали. Он расставил ноги, упёрся локтями в колени и впился взглядом в Йенса. Тот вздохнул и потянулся ладонями к лицу. Не хотелось бы так явно показывать неуважение к старшему по званию, тело среагировало быстрее. Каждый раз слыша подобное, в голове мелькало одно – скорее бы отпуск, не слышать этого дерьма. – Нам сразу сказали, что мы тут задержимся, – неохотно ответил он. – Нужны были руки. Стирка, еда, уборка. Это… рационально, – от последних слов казалось, тошнота подходила к горлу. – Жаль только, другим потребностям не служит, – Карл отвернулся и налил себе ещё. Йенс сглотнул. Ему осточертел этот разговор. Катя его не интересовала, он старался не замечать её вовсе. А Карлу, похоже, было всё равно: с кем. Лишь бы разрядиться. Иногда Йенсу казалось, будто женщина для него, словно патрон: использовал и выбросил. После истории об измене жены Йенс перестал осуждать его за цинизм. Но эта безразборная похоть… Она портила даже то немногое, что ещё оставалось от уважения к офицеру. Можно было часами слушать, как Карл рассказывает о дочке, о Берлине до войны, но не когда всё сводится к одному. – Найди себе уже какую-нибудь русскую и закрой вопрос. – Да кто ж знал, что ваша Катя больная. – Больная? – Йенс нахмурился. – Очевидно же, ты велел не трогать, потому что Ридель на неё зарился. Ну, я так это понял. А сегодня она мне сама сказала: сифилис. Представь! Я уже почти, а там... Йенс резко выдохнул. Его локоть слегка коснулся деревянного стола, и он почувствовал, как пальцы сильнее сжали тонкое стекло стопки. Было безразлично то, что здесь произошло. В голове лишь мелькнуло: Генрих не должен этого узнать. Будь он рядом, всё уже полетело бы к чёрту. Разговор был бы явно короче. Всё идёт плохо, слишком плохо. И неважно, для кого именно – Кати или Карла. Ридель сам всё испортит. – Ты что, не знал? – Карл прищурился. – Я... не интересовался, – Йенс поправил волосы, сложил руки на столе и опустил глаза. – Ещё и дома у неё ни хрена нет, надо будет взять пару гостинцев, когда пойдем на обыски. – А вот тут ты прав, – выдохнул Йенс. В голове кружили сотни вариантов. Что могло бы случиться, узнай Генрих то, о чем сейчас услышал он сам? За драку им ничего не будет, но на эмоциях Генри может и натворить дел посерьезнее. Йенс, казалось, переживал за товарища больше, чем это было нужно, но внутри всё сжималось от отчаянного поиска решения чужой проблемы. К тому же вводить Карла в курс того, что между этими двумя идиотами происходит – худший из вариантов. – Только огурцы и горох, больше ничего не было, – дверь тихо скрипнула, Генри разложил овощи на столе и плюхнулся на стул напротив Карла. Йенс и Генри сидели на привычных местах, а Карл всегда занимал место Кати, в углу. Иногда Ридель подмечал это и раздражался, словно находил потертость на новой одежде. Он понимал: Карл инстинктивно выбрал самое безопасное место. Отчасти, люди остаются прежде всего животными, и наши инстинкты всегда превыше остального. Сзади – стена, оттуда можно видеть вход. Это «безопасно». И сам Генрих ни разу не сел там, он был не прочь сесть спиной к двери. Не потому что «уважал» её, а потому что это было её пространство. И если там ей было комфортно, то этому засранцу стоило потесниться. Новый квартирант в целом ему не нравился. Не за его слова и мелочность, просто за то, что он был заменой. Генрих сразу это понял. Как только вошёл в дом после госпиталя. И если для Карла всё было в норме, то для Риделя атмосфера сразу стала наколенной. Это уже была «его территория». Такое вторжение напрягало до скрипа в зубах. Он слишком привык к Йенсу, чтобы разделять близкое проживание с кем-то ещё. Но Россия не место для личных хотелок . Он достал сигарету, прикурил. Йенс молча налил ему стопку. – Генри, ну ты-то знал, что у русской сифилис? – выпалил Карл и чуть склонился к нему, будто с надеждой. Йенс дёрнул рукой, отчего стопка пошатнулась и часть выпивки разлилась, медленной каплей блуждая по столу в его сторону. Вот и всё. Он с ожиданием взглянул на Генри, готовясь в любой момент его остановить, что словесно, что физически. – Что? – Генрих свёл брови, будто надеясь, что речь о другой. – Да вы смеетесь? Третий месяц живёте и ни у одного не встало на эту девку? К удивлению Йенса, Генрих остался спокоен. Лицо расслабилось. Только глаза: распахнутые, острые, как лезвия, впились в Карла. Он сделал медленную затяжку, отвёл взгляд и, будто между прочим, спросил: – Не знал. А ты как понял? – Сама сказала. Генрих поднял уголки губ и кивнул. – Успел заразиться? – он сделал ещё затяжку, пока Йенс, будто маленький ребенок, наблюдающий за ссорой родителей, метал ошарашенные глаза то вправо, то влево, не зная, как наконец всё закончить и не понимая, почему это вообще происходит, обвиняя во всём самого себя. – Да насрать, давайте выпьем, – бросил Карл, поднимая стопку. Йенс повторил за ним. Генрих поднял свою. Медленно, почти небрежно. – Ты уверен, что можно мешать твои лекарства с русским пойлом? – тихо спросил Карл, поправляя очки. Внутри всё вскипело. Его вопрос стал последней каплей, будто запнуться после хренового дня. – Если я пью, значит можно. Пока он чувствовал, что его друг нашел ему замену, как и этот дом, как и сам Рейх, он никак не думал, что и Катя тоже могла это сделала. Она сторонилась его два месяца, а с этим ублюдком успела переспать за неделю? Что ещё более мерзко – то же самое произойдёт опять, и, вероятно, происходит каждый день, раз для него это столь будничный разговор. – Да нам на всех не хватит двух бутылок! Диалог стал для Генри посторонним шумом. Карл... Думать об этом, как и опасаться, а значит, допускать такой сценарий, было слишком противно. Может, всё это время она и не избегала? Просто не было его. Где они это делали? Прямо тут? Или на той же кровати, где он спал? Генриху проще было безалаберно понадеяться на то, что вскоре он уедет отсюда бомбить Сталинград, чем снова уснуть в этом доме. Это, конечно, было наивно, учитывая его состояние, но всяко лучше, чем покорно принимать то, к чему он вовсе не был готов. Не был готов даже услышать об этом, не то что подумать, а тем более представить. Хуже, чем в январе под Курском уже не будет… Он повторял это про себя. Ведь можно было рассчитывать на везение, если в одной жизненной сфере творится сплошная неудача, то в другой дела должны идти куда лучше. А у него рухнуло всё. И именно тогда, когда он позволил себе думать, что это начало чего-то. Генрих чувствовал себя преданным, и это разочарование до боли требовало отомстить. Но самым гнетущим стало вновь подступающее чувство одиночества. Странные ощущения, будто ты только получил, чего хотел, и всё наладилось, а потом жизнь отбирает у тебя это, грязной тряпкой стирая иллюзии. Быстро же Катя переключилась. – Я пойду затоплю нам баню, – сказал он резко, не выдержав. Генрих поднялся. Йенс тут же предложил помочь, но он отмахнулся, оставляя двух новоиспеченных товарищей наедине. Лучше остаться одному, чем слушать, как Карл начнёт пережёвывать её тело словами. Он взялся за гладкий обух топора, торчащего из большого бревна, по которому явно частенько промахивались, оставляя крупные рваные разрезы. Генрих рванул его вниз и ударил об землю. Топор выскочил. От силы удара у Генриха кольнуло в местах ранений. Он приложил к ним руку и посмотрел на дом. Хотелось метнуть топор либо в стену, либо лязгнуть им себе по саднящим ранам, что заставляли его чувствовать себя слабее. Но вместо этого – кинул на землю. Ветер стал прохладнее, принося с собой запахи ягод и трав с огорода, той самой успокаивающей свежести. Шумная береза во дворе тихо покачивалась, её зеленые листья отрывались и кружились в воздухе, пока не падали на землю хаотично и бесцельно. Утопающая в густой зелени река в далеке выглядела как обычно. Генриха это удивляло. Что бы ни случалось, она двигалась в своем ритме, никогда не волнуясь. Он вспоминал прошлое лето. Понимал, что тогда был намного несчастнее, хоть был одинок в меньшей мере. Тогда жизнь казалась серой. Но и сейчас вся зелень вокруг, леса и поля, которые он так желал когда-то заполучить, стали бестолковой декорацией. Даже застрелиться желания не было. Ничего не хотелось. Он накладывал в левую руку дрова, пока снова не почувствовал ноющую боль, и скинул их у пня, усевшись на него. Откалывал лезвием щепки для растопки. Но пальцы дрожали от злости. Схватил крупное полено, он расставил ноги и с силой замахнулся, ударив. Дерево разлетелось. Топор опять застрял, и Генрих со злостью приподнял его вместе с дровяным пеньком, ударяя о землю, чтобы вытащить. Он схватился за раненный бок, вздохнул, потёр лицо ладонью и продолжил. Катя толкнула калитку, это стоило огромных усилий, почти физических. Взгляд тут же упал на Генриха, таскающего дрова в баню, и она задержалась. Он ведь был не таким, как другие? Заходить в дом вовсе не хотелось, но она понимала, что рано или поздно придётся. Так есть ли разница? В окне виднелись Карл и Йенс за столом, стопки, тихий смех. Катя глубоко вдохнула и зашла внутрь. Подошла к кухонным шкафам, не поднимая головы. Всё помутилось, а грудь резко сжалась. Похоже, переоценила свою сдержанность. Она открыла дверцу, достала крупу. Руки дрожали. Пора было готовить ужин. Никакие события не могли нарушить привычного порядка. Пшённая крупа в жёлто-красной жестяной банке. И как специально – крышка плотно прилегла. Катя пыталась не слушать разговоры немцев, их речь только усугубляла её тревожность. Она схватила банку и вышла. Подошла к Генриху. Он заметил и лицо его будто скривилось. – Помоги открыть, слишком плотно закрыто. Он глубоко дышал, вздымая грудь. Вся сорочка покрылась темно-желтыми пятнами от дров и мелкими щепками. Такого презрения в его холодном взгляде она не замечала, даже когда они ругались. – Попроси Карла, я занят. Она замерла. Губы сами разомкнулись, но голос не вышел. Генрих уже отвернулся, снова взялся за топор, будто её и нет. Для неё это было не просто просьбой открыть банку с фашистской символикой. Это была настоящая мольба о помощи: «Побудь со мной хоть немного, посиди здесь, спаси меня от этих ужасных взглядов, будь рядом». Но ни одна из подобных фраз никогда бы не произнеслась вслух. Она надеялась, что он поймёт. Без слов. Как раньше: по взгляду, по дрожи в пальцах, по тому, как она задержала дыхание. Хотелось произнести всё, что всплывало в её разуме, но не могла подобрать нужных слов. Поэтому попросила лишь об одном: открыть чёртову банку. Кажется, ей стоит привыкнуть к тому, что с Генри всё происходит не так, как она планирует. Злость подкатила к горлу. Хотелось схватить его за ворот и тряхнуть до тех пор, пока не очнётся. Придушить Генри прямо здесь и сейчас. За его непонимание и за то, что она сама не может рассказать ему всё, что случилось. Она тихими шажками побрела обратно, пока и без того растрёпанные длинные волосы метались от ветра в разные стороны. Йенс так и не решился рассказать обо всем Карлу, поэтому они болтали о чем угодно: свадьба родителей, лыжный спорт, какой сорт винограда лучший для создания вина и какие замечательные пироги печет его бабушка, – но никак не о расовых преступлениях. Уличная прохлада чуть отрезвляла. В момент Йенс подумал, что было бы неплохо опять оказаться в промёрзшем блиндаже с Генрихом. Там, где их жизни каждую секунду грозила опасность, разговоры были не как с Карлом. Не поверхностные и пустые, а настоящие. Катя металась по горнице, готовя ужин. Время близилось к вечеру. Из дымохода бани шел серый негустой дым, а в доме разносился легкий запах от приготовленной, ещё испускающей пар, каши. – Я схожу помоюсь. И, наверное, на ночь не ждите, – Карл поднялся из-за стола, оставляя Йенса одного. – Куда собрался? – Друг, мне непременно требуется здоровая русская. Йенс вскинул брови и закурил. – Я думал, напросишься со мной. – В баню или по бабам? Карл разочарованно покивал, перекинул полотенце через плечо и вышел. Йенсу хватило подобных развлечений уже давно. Он выместил достаточно злости на русских за их холодные зимы и те лишения, что ему пришлось пережить. И испытал бы глубочайшее отвращение от такого предложения, если бы подобное не происходило уже множество раз. Выпивка всегда казалась Йенсу спасением от бед, но в последнее время это была лотерея, позволяющая либо забыть все проблемы и пребывать в умиротворении, либо, наоборот, впасть в безмерную тоску, очерняющую самый светлый день. Он снова прокрутил в голове предстоящие хлопоты с новым начальством, затем припомнил себе, что скоро потребуется вновь взяться за винтовку в поисках бандитов. Лучше бы его отправили в Могилёв вместо Генриха, пусть бы радовался тут с Катей. Он раскинулся на кровати. Сам от себя ощущал отвратный запах алкоголя. Йенс свернулся на жестком матрасе, закутываясь в плед, словно маленький ребенок, и безвестно заснул. Катя тихонько перебирала собранные травы у себя в комнате, специально подстелив ненужные простыни. Некоторые она собрала ещё в мае, некоторые – на неделе. Но из-за сухости и жары в последние дни они уже успели засохнуть. Катя вспомнила, как прошлые немцы, оккупировавшие деревню, позволяли ей в апреле уходить далеко в лес за грибами и ягодами. Тогда она носила с собой в корзине энциклопедию. Черно-белые приблизительные зарисовки не давали никакой гарантии, что она собирает не поганки, но значительно всё упрощали. Зря она не ходила с родителями в лес… А мама ругала отца за покупку этих книжонок, что вечно простаивали на полках. В каждой из них, как оказалось, в нужный период жизни находится своя ценность. Она никогда не любила ни огород, ни ежегодный сбор ягод с семьей. Но когда она вернулась в Горяны, то уже поняла – война будет ещё долгой. И нужно всеми способами обеспечить себя провизией. В разоренном Могилёве девушка впервые в жизни ощутила это мерзкое ощущение голода, который ты не в силах утолить, просто физически не способен, потому что вокруг не было ничего съестного. Катя начала изучать по старым энциклопедиям и учебникам виды трав и их свойства. Узнала о том, когда и при каких условиях нужно высаживать рассаду для огорода, училась, какие грибы можно употреблять в пищу, а какие – нет. Всё это было крайне скучно, но необходимо. Она частенько засыпала в руках с книгами, а наутро весь прочитанный ночью материал стирался из памяти, и она свирепствовала, что не может ничего запомнить. Сейчас Катя уже легко отличала какие травы лечат, какие убивают, какие годятся в суп. Она сортировала их в разные стороны, не замечая, как начинает темнеть. В дверь вошёл Генрих. Она слышала, как он ел, как убирал посуду, как метался по горнице. Она научилась отличать его шаги от шагов Йенса. Генри ступал более твердо и нагло, оттого и громче будто он не гость, а хозяин. Йенс же ходил тихо, почти бесшумно, как тот, кто привык не мешать миру. Генрих взял полотенце со стула, обошёл её стороной и вышел, не сказав ни слова. Она не обернулась. Только мельком увидела его сапоги. Пыльные, с царапинами от колки дров, когда он прошёл вплотную к её колену. Хорошо, что дома остался хотя бы Йенс. Катя тревожилась от мысли снова остаться с Карлом наедине. Белая вышарканная ткань простыни была уже вся усеяна листочками, настолько маленькими, что и не скажешь, какому из растений они принадлежали. Девушка неплотно завязала всё в узелки, один за другим. Не находя источника своему чувству, она держала обиду на Генри, отдавая себе отчёт в том, что чувство это совсем беспричинное, будто лишнее, но ясное, как сам день. Он не защитил её. Не спросил. Хотя откуда ему знать? Катя убрала травы обратно под кровать, не желая выходить из комнаты, и смела остатки веточек. Застопорившись у двери, она медленно взялась за ручку и быстро выпархала в горницу с полотенцем в руках. Аккуратно и тихо вышла во двор. На улице стемнело и похолодало, ветер вздымался всё сильнее, пока в отдалении слышался раскат грома. Она тихо присела на траву за углом дома, чтобы её не было видно ни с окон, ни с дверей бани. Катя ещё никогда так сильно не ощущала себя в заложниках своего же дома. Быстро кинула взгляд на свет в маленьком занавешенном банном окошечке. Резко она подумала о том, что Генри, вероятно, ещё нельзя было перегреваться с ранениями. Он вышел уже через пару минут. Как только двери дома за ним захлопнулись, она тут же проскочила в баню. Пока она решалась выйти наружу, её волосы почти окончательно просушились. Ещё несколько минут она собиралась с мыслями, чтобы открыть двери в дом. Внутри девушку поглотил полнейший мрак, время было не позднее, но никто не зажигал лампу. Она прошла к себе в комнату. Пусто. На мгновенье она снова задумала сбежать к Даше на ночь, а на утро вовсе попробовать сбежать с деревни. Но понимала, что без еды и воды дойдет она только до своей могилы. Катя кое-как переоделась в темноте и заплела чуть влажные волосы в косу. Повернувшись к кровати, она заметила там бугорок под одеялом, чуть взвизгнула и прикрыла рот рукой. Генрих уже лежал, свернувшись на боку. Катя взяла свою подушку, тихо положила рядом. Он казался вовсе беззащитным, когда спал. Она легко присела на край постели, разглядывая его. Поднесла ладонь и чуть коснулась щеки. Генрих резко схватил её за запястье и отшвырнул. – Иди спать на скамью, – сказал тихо, не открывая глаз. Катя сжалась. – Мне повторить? – добавил он. Она не понимала. Где она оступилась? Что сделала не так? – Что случилось? – Если тебе не нравится на скамье, иди в соседнюю комнату, – он холодно вцепился в её пораженное лицо взглядом. Катю переполняли гнев и обида. Глупая, необъяснимая, но жгучая. Она сжала зубы, заставив себя говорить спокойно: – Не можешь просто сказать мне, что не так? – Блять, просто отстань от меня. Её дыхание сбилось. Руки задрожали, но голос остался твёрдым: – Не отстану, пока не объяснишь! Генрих молчал. Закрыл глаза. Делал вид, что спит. Единственное, чего он хотел – чтобы её не было рядом. Чтобы не смотрела. Не трогала. – Мне это уже осточертело, – тихо сказала Катя, ложась на спину и уставившись в потолок. – То ты так нежен ко мне… То – вот это. И самое ужасное: ни слова, ни причины. Понимаешь? Ничего. Если с тобой что-то происходит… хотя, к чёрту, – она повернула голову к нему, – Я ведь никогда не высмею тебя за то, что ты думаешь. Выйди ты уже из своего купола. Я не собираюсь осуждать тебя за лишнее слово, как делают в вашем любимом Рейхе. Ты обещал мне говорить прямо. Катя всё больше вскипала изнутри. Гнев сжигал. Но она старалась держать его до последнего. Он молчал. Катя взяла стакан с тумбочки и удостоверилась, что он полон. – Если не ответишь – вылью это на тебя. Раз, два, – стакан медленно приближался к голове Генриха, но он вовсе не реагировал, – Три. Несколько прохладных капель упали ему на висок. Стена спокойствия пала. Генрих взбесился до крайней точки. Он резко вскочил, пока Катя впала в ступор, вырвал стакан из её рук и медленно, полностью вылил его содержимое на голову Кате. Она замерла. Вода стекала по щекам, шее, плечам. Одежда промокла, простыни – тоже. Она медленно перевела ошеломленный взгляд на Генриха. Он стоял, как будто ничего не случилось. Ни злости, ни раскаяния. Только пустота. Катя медленно встала. Сбросила мокрое одеяло. Развернулась и вышла из комнаты. Босиком, с мокрыми волосами, не оглядываясь. – Тебе следовало сразу лечь спать с Карлом в комнате, – бросил он ей вслед. Она остановилась у порога. – С чего бы? – вскинула брови, резко мотнула головой. По коже побежали мурашки, от холода или от ярости. – Скажи честно, вы сразу начали трахаться, как я уехал? Или дала ему потомиться пару дней? Катя на секунду замерла и вдруг рассмеялась. Не тихо, не сдержанно, а резко, истерично, до боли в рёбрах. Смех вырвался из неё, как крик. – Не утруждайся выдумывать. Он сам рассказал мне. Катя рассмеялась сильнее, пытаясь смахнуть капли с плеч ладонями. Для неё смех был лишь тихой истерикой, пока Генриху он казался насмешкой. У девушки внутри взрывались бомбы, ребра ходили ходуном от нервов, в голове пылали лишь мысли о полной абсурдности всего происходящего. – Сука! – гаркнул Генрих, уже не заботясь о том, услышат ли соседи. Катя поджала губы и покивала головой, не в силах избавиться от улыбки, а затем тихо прошептала сквозь смех: – Иди на хрен. – Что ты сказала? – он подскочил к ней, и девушка слегка попятилась назад. – Иди. Ты. К черту, Генрих! – Значит, сразу? Или нет? Ну давай, скажи! – он схватил Катю за плечи и резко толкнул на кровать. Она охнула, упала на спину, раскинула руки в стороны и продолжила смеяться. – Тебя что-то веселит? Ну же, мне просто интересно. Он расхаживал кругами по комнате, хватаясь за голову, пытаясь успокоить самого себя. – То, какой ты ублюдок, – ответила она, приподнимаясь на локтях. – Конечно, раз сразу не... – начал он – и вдруг замер. Взгляд упал на неё, резкий, как удар. Катя не боялась его. Боялась себя. За эту истерику, за смех, за то, что всё ломается. Снова. – Я никогда не спала ни с одним немцем. – Знаешь, я верю солдатам Вермахта больше, чем русским шлюхам. Улыбка с её лица стерлась. Ярость вспыхнула — чистая, слепая. Она рванулась с кровати, чтобы ударить. Он перехватил запястья, швырнул назад. Она пнула его в бедро, понимая, что он не даст ей подняться. И хоть она понимала, что любой её удар казался Генри укусом комара, она не могла себя сдержать и злилась всё больше от невозможности причинить ему ни капли вреда. Он схватил её за лодыжки. Она воспользовалась мгновением и начала бить его кулаками по ключицам, по плечам, вкладывая в каждый удар всё: страх, стыд, обиду, отвращение. Оба были на грани срыва, и ни у одного из них не осталось ни капли благоразумия, чтобы контролировать себя. Он навалился сверху, прижал коленом ноги, стиснул её руки. Она задохнулась. Почувствовала, что не может шевелиться. Прикосновения Карла. Его пальцы на коже. Всё вернулось резко, грязно, без предупреждения. Слезы мгновенно начали стекать по вискам. Она была не в силах выговорить и слова. – Обойдёмся без концертов! – бросил он, но в голосе уже не было прежней жёсткости. – Я... – Катя начала почти захлебываться и чуть закашлялась. – Я не спала с ним! Ублюдок! Отстань от меня! Катя приняла ещё одну попытку выбраться. Отвернулась в сторону. Перестала брыкаться. Тело обмякло не от покорности, а от изнеможения. Он почувствовал это. И самому стало не по себе. В какой раз он сам причинил ей вред? Генрих на миг подумал: а что, если она говорила правду? Что, если она снова, блять, говорит правду? – Отстань… умоляю… – прошептала она, грудь отрывисто вздымалась. Слезы падали, мерзко стекая в волосы. – Я уйду отсюда, только пусти... Генрих ослабил хватку и отсел в сторону, усаживаясь рядом на кровати, пока Катя перевернулась на живот и прокашлялась, продолжая отрывисто вдыхать воздух. Она вовсе не чувствовала в себе сил подняться, будто моральные тревоги полностью съели её физические силы. Тело было неподъемным. – Почему тогда он говорит об этом? Его голос сменился печальным спокойствием. Но у Кати уже не осталось сил отвечать. Она молчала, пытаясь отдышаться под его пристальным взглядом. – Генри… Я уйду, обещаю. Дай мне чуть-чуть… – Ты не уйдешь, пока не скажешь, – он крепко сжал железное изголовье кровати, обхватывая прохладный металл. Катя закатила глаза и повернулась на спину, бессильно глядя в потолок. – Сегодня, когда я пришла домой, он пытался взять меня силой. Пришлось соврать, будто у меня сифилис, но он не поверил. Тогда я показала ему ожоги от борщевика на ногах. Я едва успела их прикрыть, когда ты вернулся. Катя не чувствовала стыда или горькой жалости к самой себе. Просто говорила, сухо и спокойно. В глубине души теплилась надежда, что Генрих почувствует свою вину. Признает свою неправоту, но она знала, что этого не произойдет. Он не умел признавать себя виноватым искренне, а слова ничего не стоят без осознания. Он отклонился назад, укладываясь спиной на сбуровленную постель, и схватился ладонью за бинты на груди. – Это правда? – его шепот звучал болезненно. – Да, – Катя с усилием приподнялась и взяла свою подушку в руки. Она на момент задумалась: куда всё время собиралась уйти? Лучшим вариантом было бы ночевать на матрасе, например, в комнате Йенса, но любые контакты с немцами сейчас казались ей пыткой. Да и сам Йенс точно не был бы рад такому соседству. К Даше. Нужно было уйти к ней ещё до разговора с Генрихом. Она ведь обещала ей… Катя впредь зареклась более никогда не надеяться на его понимание. Шок от его слов сводил с ума. Мысли сменяли друг друга столь быстро, что ни за одну она не успевала ухватиться, чувства переполняли, но не требовали выхода, а оттого разрывали изнутри. Как такое могло произойти? Как всё в её жизни привело к этому моменту? Катя обвиняла себя, раз за разом не понимая, как могла поверить в то, что он сможет защитить её? Или хотя бы понять? Она скинула подушку. Веки её были почти закрыты от усталости и чувства безнадёги. Она посидела ещё пару секунд и поднялась. Подошла к шкафу и быстро достала кофту, накинув её прямо сверху ночной одежды, то же самое и с юбкой. Хотелось как можно скорее остаться в одиночестве. – Куда ты? – Не хочу мешать тебе представлять, как меня имеет каждый, кроме тебя. Генри усмехнулся и покивал: – Так избавь меня от мучений и расскажи, как это было. Катя вскинула брови. Она на мгновение задумалась, а не шутка ли это всё? Вся его нежность, скрытая забота и капли доверия между ними ничем не сравнить с его словами. Если он в действительности не шутил, то он и в правду сумасшедший. Больной человек. И самое отвратительное это не его подозрение, а сами мысли… Сама возможность, что он поверил в это. Тогда об оберштурмфюрере и сейчас. Мерзко. Как мерзко и то, что она всё же ждала, надеялась, что вот-вот он попросит прощения. Рано или поздно он доведёт её до психоза. Катя посмотрела на свою ладонь: пальцы нервно подёргивались в бешеном темпе, как и сама рука. Она закрыла глаза, пытаясь себя успокоить. Вышла из дома и глубоко вдохнула прохладный свежий воздух. Влажные волосы быстро остыли на ветру. Уже подходя к калитке, Катя заметила вдалеке силуэт солдата и вспомнила о комендантском часе. Тихо выругавшись, она развернулась. – Halt, – «Стоять». В нетрезвом голосе Катя узнала Карла. Замерла, не оборачиваясь, а затем тихо рассмеялась. Сам Бог будто испытывал её. Сил на страх уже не оставалось. Но вновь нахлынувшая тревога отдавалась тремором в теле. Она медленно обернулась на Карла, когда он уже заходил во двор. Деревянные петли на калитке жалобно скрипнули. – Wissen Sie, was man in Deutschland mit Leuten wie Ihnen macht? – «Знаешь, что с такими, как ты, делают в Германии?» Катя снова усмехнулась. Эту фразу она уже слышала, и её последствия не означали ничего хорошего. Что ещё, чёрт возьми, может случиться сегодня? Карл практически не стоял на ногах. Он грузно дышал и, медленно шатался. Достал пистолет. Катя отшатнулась назад. Лицо исказилось в новом приступе страха. Он не выстрелил, только навёл на нее. – Sie sind eine Belastung für die Gesellschaft. Frauen sind alle Müll, und du, Syphilitiker, noch mehr. – «Вы бремя для общества. Женщины все – мрази, а ты, сифиличка, тем более». Карл неровно выводил дулом пистолета в воздухе, обрисовывая её силуэт. Он стоял лишь в пяти метрах, и даже в таком состоянии был способен попасть с первого раза. Сердце будто опустилось в пятки. Затихло. Входная дверь скрипнула, и за ней следом медленно показался Генрих. Он вцепился взглядом в Карла, заметив их ещё из окна горницы. – Хочешь её пристрелить? – он аккуратно подходил к солдату, держа руки в карманах. – Какой смысл её существования? Она недостойна этого. Никто из этих свиней недостоин. Катя вскинула взгляд к небу, желая сдержать накатывающие слезы. Там еле-еле виднелись огоньки звезд. Она столько раз смотрела на них, как в последний раз, что смирно для себя осознала, что почти готова к концу, готова к вечной темноте. Может, если сказки про Бога правда, она снова увидит отца. – Друг, я сам это сделаю, – Генрих ладонью опустил холодную сталь в руках Карла. – Иди проспись, от тебя несет хуже, чем от свиньи. – Да… да, давай, – он начал пихать Генри в руки свой пистолет. – У меня есть. Иди в дом. Все так же шатаясь Карл направился к двери, но запнулся, и Генрих ухватил его, кривя лицо от боли в боку. – Спасибо, брат, – Ридель вздернул бровь и закатил глаза. Губы сжались в тонкую линию Входная дверь захлопнулась. Генри рукой указал Кате на калитку. Девушка медленно вышла и шла вперед. Туда, куда он ей укажет. Они отошли от деревни. Ни слова. Ни взгляда. Только шаги. Неужели он был честен, когда говорил, что убьет её, если то потребуется? Она считала его лучше других, но на деле… Он самое совершенное оружие? Фашисты хотя бы не скрывали своих намерений. Не рассказывали Кате сказок. Воплощали в жизнь приказы и исполняли свой долг, без сожалений и лжи. А этот человек... Он дал ей надежду. А сейчас ведет её на смерть. Катя вовсе не хотела сопротивляться. Она потеряла отца. Не знает, что с её матерью и сестрой. Как и с Ксюшей. Бороться было не за что и не за кого. Она снова кинула взгляд на небосвод и чуть запнулась, продолжая идти. Он шел позади, и Катя каждый раз сдерживала желание оглянуться. Генри привел её в лесок у реки, всего в метрах четырёхстах от деревни. За эти несколько минут они не сказали друг другу ни слова. Катя подошла к обрыву у реки, вспомнив, как только сегодня рассматривала на нём песчаные пещерки. Вокруг возвышались высокие стволы деревьев, они казались величественнее, чем она сама и все люди на этой земле. Немые свидетели. Утеряв всякую надежду, она повернулась. Генрих достал пистолет, и Катя скривила лицо. В груди кольнуло. Он спокойно посмотрел на Катю, без какого-либо сожаления в глазах. – Курок взведен, – Генрих несколько секунд покрутил в руках оружие и протянул его Кате. На отчаянном инстинкте руки сами выхватили его. Она нелепо вцепилась оружие двумя руками. Катя не умела пользоваться оружием, да и пистолет в руках Генриха смотрелся угрожающе, в то время как в её руке он был будто лишним, несуразно огромным и удивительно тяжелым. Она держала его направленным в землю и смотрела на мужчину в тихом непонимании. Генрих подошёл к обрыву и снял китель, бросив его на холодную землю. Медленно опустился на колени и поднял взгляд на Катю. Руки болтались ровно вдоль его раненного тела. В мгновение он понял, что встал перед ней так же, как они заставляли вставать пленных русских перед расстрелом. Дыхание захватило, а в голове повис плотный туман, ноги будто стали ватными, неспособными удержать Катю на месте. – Прости меня, я слишком заигрался. Стреляй, – он смотрел на недоумение в её глазах, тихо ожидая мести, будто ему она была нужнее, чем ей самой. Одним рывком Катя навела на него пистолет и прикусила губы. Повисло молчание. Сотни мыслей метались, перебивая, пока она начала замечать, казалось, совсем ненужные сейчас вещи. Но как чудесно было его лицо… Открытое, аккуратное, чистое и сильное, но ничуть не обычное. Чрезмерно породистое: крепкие и нервные черты лежали, словно на портретах в музее, нарисованных, чтобы польстить. Возможно, такая выразительность достигалась за счёт того, что он был не очень типичным на фоне русских парней? На его коже, как на мраморе, чётко выделялись прямые тёмные брови. Нежно-серые глаза даже в такой момент казались ей насыщенными и яркими. Против воли хозяина, по велению его мягких век, они смотрели печально и уставши. Всегда. И даже сейчас не выдавали изменений. Катя на миг застыла, тремор в её пальцах прекратился. Она глубоко вдохнула. В этом и было всё дело. У этого человека с жестоким лицом, несмотря на внешность, а возможно, именно благодаря ей, в отличие от остальных читалось благородство. Ещё не выросшее и чуточку наивное. Это так же явно читалось в губах, щеках и заостренном подбородке. Губы не были пухлыми, даже наоборот, но производили впечатление такой трогательной, обидчивой нежности, какая была особо очаровательна. Это точно не было лицом озлобившегося убийцы. В нём вообще не виделось злости, но и жалости не наблюдалось. Ни к себе, ни к другим. В нём было, скорее, растерянное осуждение и какой-то тайный вопрос, который никогда не будет произнесён, даже про себя. Это было не крестьянское лицо, но и интеллигентным его не назовешь. Артистичная княжеская острота льда его глаз и бесхитростная детская теплая честность, такая гордая и беззащитная, неуловимым образом перетекали друг в друга, соединяя противоположности. – Вспомни, – её робкие слова всё же заставили его взгляд оживиться, – я никогда с момента нашего знакомства не пускала слова на ветер. Всегда делала, что скажу, не давая пустых угроз, – Он продолжал молча смотреть. – Генрих, я не знаю, есть ли там патроны. Может, это всё просто очередная шутка… Но я обещаю, если ты не объяснишь мне всё, что происходит… Я буду отстреливать от тебя по кусочку, – она нервно сглотнула, сдерживая тревогу, и отрицательно закивала. – Я не выдерживаю. Не выношу твоих перемен и… – Я люблю тебя, – он резко перебил её. Дыхание захватило. В желудке будто что-то сжалось. По телу прошлась странная волна напряжения и тут же испарилась. Катя быстро заморгала, затем прикрыла глаза ладонью. Тихий голос разума, кричавший пропускать мимо ушей его слова, заглушался её чувствами. Генрих, заметив её помешательство, продолжил: – Я этого не хочу. Мне это не нужно. Давай избавимся от этого, – Генрих осторожно, почти нежно, поправил ствол в её руке, который держался уже почти безвольно, наводя его себе на лоб. – Сделай это, и мы всё забудем. – То есть ты никогда не сможешь меня принять? От вновь нахлынувшего напряжения по щекам скатились слезы. Генрих хотел было успокоить её, но одернул себя. Отрицательно покачал головой. Катя дёрнула оружие в сторону, вытирая слезы рукавом, и снова навела пистолет на него. Она глубоко дышала, в голове метались сотни мыслей, сотни разветвлённых веток развития событий. Но её не устраивало ни его убийство, ни собственная слабость к его словам, которым слишком хотелось поверить. – Прости меня, – твёрдо произнёс он, – Не хочу взваливать на тебя такое. Но я не могу изо дня в день переживать, что тебя может коснуться кто-то ещё. Ты права, – он отвёл глаза и кивнул, – Весь день я представлял эти картины. Тебя и Карла. Это невыносимо. Мне сносит голову от этих мыслей. Катя вспомнила про Лену. Ту, с кем он переспал на Ивана Купала. Ей стало дико больно от этой несправедливости: Катя ничем не провинилась, но ощутила на себе весь его гнев, в то время как он вовсе забыл о том, что сделал. Полнейшее лицемерие. Она ненавидела его всей душой и с той же силой мечтала безрассудно поверить в каждое его слово. Уже пересиливая саму себя, она медленно моргнула и подняла голову, уверенно произнеся на одном выдохе: – Так, может, не стоит думать, будто я отдалась каждому, кого ты увидел рядом? – А что ещё я должен был подумать? Катя нервно хохотнула, приподняв брови. – И в правду! Боже, как ты можешь так обо мне…А, знаешь, да. Да, я могла бы! Может, хоть тогда кто-то из вас стал бы меня защищать, – горькая злость полностью уничтожила её мнимый контроль, пока на его лице не дрогнул ни один мускул. – Я всю душу и мысли отдала тебе, и что получила? Йенс меня не переносит. Но даже он оберегал меня. Как мог, просто так… – Стреляй уже. Обида полностью захватила её мысли. Генри даже нечего ответить. Он даже не попытался оправдаться. – Генри, почему ты такой слабый? – Катя ждала ответа, но его не последовало, только тяжелый вздох, – Почему я верю, что всё могло быть хорошо? Почему ты не понимаешь, что этому не препятствует никто, кроме тебя самого? Катя снова нервно усмехнулась, не получив ответа. Повисло гнетущее молчание. Она отчаялась узнать хоть что-то. Оглянулась вокруг, остановив взгляд на карманах Генриха, и указала на них дулом пистолета. – Отдай мне спички. Немец нахмурился, пошарил в кармане и протянул ей упаковку. Девушка вырвала её из его рук и сказала, покрутив в руках: – Если выпадет верх надписью – да, без надписи – нет. Она произнесла это скорее для себя самой. Генри даже было неясно, что стояло на кону, когда Катя подкинула упаковку. Генрих ощутил резкое давление и тяжесть, будто вязкая и тонкая пелена в его сознании отдаляла все мысли, фокусируя их только на падающей красной упаковке, одновременно так мало значащей для него и одновременно такой существенной. Время застыло; ребра саднило от напряжения, и он затаил дыхание, будто ни один момент не был так важен, словно от дуновения прохладного ветра сейчас зависела его обрывающаяся жизнь. Напряжение гуляло по телу, захватывая каждую мышцу в свои владения. Спички упали у правого колена Генри, и он опустил взгляд. На упаковке была видна черно-белая крупная надпись с названием, он перевел взгляд на Катю, ещё больше тревожась о том, что последует дальше. Катя всмотрелась в упавшую красную бумажку, чуть отставила правую руку и разжала, выпуская оружие из рук. Пистолет глухо ударился о землю, в момент будто утратив всю свою величественность. Девушка упала на колени, не заботясь о том, будет ли ей больно. Они оказались прямо напротив друг друга, смотря в глаза. Напряжение Генриха никуда и не исчезло, всё так же блуждая в сознании. – Не хочу, чтобы тебя снова не стало, – Катя говорила шёпотом, – Не понимаю, что твориться у тебя в голове, но я знаю, что сделаю тебя счастливым. Генрих ощутил на себе её почти горячие руки, которые обняли его за плечи сначала неловко, но затем сжались за спиной так крепко, что в этом ощущалось слишком много уверенности. Он замер, но потом, отговаривая себя, всё же слегка коснулся её кончиками пальцев в ответ. До того сдерживаемые стыд и боль захватили полностью. За все свои слова и все тяготы, которые доставались этой хрупкой девушке от одного его присутствия. Но так приятно ощущать её рядом, что хочется отгородиться от этого. Напряжение спадало под её прикосновениями. Ещё несколько секунд, и Катя почувствовала позади себя ночную прохладу трав, к которым её прижали. Генри едва успел найти среди темноты испуганные и вновь немного наивные глаза. Они исчезли, и их заменил поцелуй, теперь такой реальный. Если бы он мог сейчас собой управлять, этого бы не произошло, он безжизненно лежал бы с пулей в голове. Да что уж там, если бы он мог собой управлять, ничего бы этого не было... Он мог только ощущать, безысходно цепляясь за свое безразличие, что его целуют жадно и быстро, отчаянно и как-то зло. Странные движения чужого горячего языка сначала показались ему чем-то странным, забытым и сумасшедшим, и уж тем более сумасшедшим было то, как Катя к нему прижалась, согревая. Она аккуратно сложила одну ладонь на его рёбрах, второй крепко схватив его сорочку у плеча, сминая ткань в кулаке. Всегда вызываемый возбуждением стыдливый страх пришёл с запозданием, но, едва придя, растворился в холодном воздухе, потому что никогда прежде он ещё не подвергался таким суровым испытаниям. Всё было как-то... легче. Этот страх оказался до смешного слабым. Он пал, пусть только на время, но он погиб под своим же желанием сделать эту девушку своей. Катя нежно обхватила нижнюю губу мужчины и чуть сжала её, для него это казалось чем-то необъяснимым и храбрым, и от этого по всему телу резкой встряской прошёл ток, острый, жаркий, дробящий на части реальность и всё погружающий в себя. Разум, и так Генриху не принадлежащий, мгновенно заволокло блаженной дымкой. И ни инстинкты, но безумное состояние забвения сподвигло его самого рвануться навстречу, прижимаясь в ответ и поддаваясь этой переменчивой волне, которая охватила его и потащила на глубину. Катя разорвала поцелуй. Вдруг всё это прервалось. Весь рай отстранился и вырвался. Волна удовольствия нехотя и разочарованно отхлынула лишь через несколько секунд. Он сбивчиво дышал, а Катя выглядела испуганной. Она перебирала по мягкой земле ногами, отползая назад. Генрих отрешённо осознал, что всё бы сейчас отдал за то, чтобы вернуть её прежнюю. Ту, что плавала нагая в реке и смотрела на него взглядом, не ищущим подвоха, не знающим в нём злобы. То тело, не ощущающее на себе жестокость его рук. Обратно. Катя отряхивала юбку и уже поднялась, она быстро начала уходить к дому, почти перебежками. – Катя, – Генрих поднялся, вытирая влажную землю с ладоней об карманы штанов. Он метнулся к ней, пытаясь развернуть, аккуратно взяв за предплечье. Девушка скинула его руку и пошагала дальше. Она сама не смыслила резкой перемены своих чувств, но понимала, что всё это действительно, как говорил сам Генрих, не приведет к хорошему. И, вероятно, её слова в его сторону всегда были полной ложью. Хотя, искренне говоря, так просто было нужно. Это было своеобразной местью, хотя бы малой. За то, что он сделал ей так больно и уже не в первый раз. Когда-то эти роли должны меняться, иначе она тронется умом. Если этого ещё не произошло. Все эти безумные перемены в её чувствах кружили голову. Нужно обязательно вернуть себе хотя бы малый контроль. – Не уходи. – Завтра всё будет повторяться опять. Ты будешь меня ненавидеть, придумаешь себе новый повод для обиды. Всё снова будет идти по этому чёртовому кругу. – Нет, постой, – он снова попытался взять её за руку, но девушка махнула плечом и вывернулась. Генри выругался себе под нос и зашагал ей вслед. Из дома она все равно от него никуда не денется. На удивление, в конце деревни не было ни одного патруля. Все совсем расслабились в отсутствии начальства. Катя всё рассчитала. И план в её голове был просто великолепным. Хоть что-то из её представлений должно было обрести форму в том виде, в котором было задумано. Генрих был умнее, и она это не без огорчения признавала. Он был единственным мужчиной, с которым было так сложно, но эта ситуация идеально подходила, чтобы всё прошло безупречно, пока ещё их разгоряченные эмоции не растворились в ночной прохладе. Она вспоминала прикосновения Карла и подумала, будет ли ей вновь так же мерзко прикосновение Генриха? Он уже касался её, но после сегодняшнего дня, если Катя ощутит себя беспомощной снова, то это точно сломает её. Она дошла до ворот, и распустила волосы, не сбавляя шаг. Они освободились от косы и волнами распались у неё на спине. Девушка зашла в баню. Она была уверена, что Генрих зайдет за ней. Просто знала. В голове мелькали сотни мыслей, сотни голосов, смешавшихся в гомон, но только один был громче остальных: «Если я сейчас сниму с себя одежду – я позволю ему коснуться меня. А если позволю, то снова стану собой. А если не позволю – останусь той, кого трогал Карл.» Она глубоко вдохнула. «Пусть. Но пусть это будет он». Тусклый свет лампы озарил ещё теплый предбанник. Ковры на полу успели высохнуть, старый мягкий диванчик, уже впитавший в себя столько влаги, мирно занимал свое место у двери. Тумба, ранее наполненная всякими маслами и старыми вениками, оставалась приоткрытой. Её резные дверцы и нарисованные на них бледные цветы добавляли помещению какой-то печальной нотки. Генрих вошел, нарушая тишину, как только Катя подошла к маленькому занавешенному оконцу. – Ложись в доме, ночью тут будет холодно, – нехотя, его взгляд остановился на распущенных волосах, волнами распавшихся по её спине и хрупким плечам. Вновь она напомнила ему древних нимф, и снова отвести глаза казалось чем-то кощунственным, неправильным. Он на миг растерялся, но продолжил: – Я сам могу тут лечь, если тебе неприятно со мной. Катя улыбнулась его словам, не глазами – губами. Хитрый, но и до того осторожный взгляд завладел, казалось, и им, и всем вокруг. Генрих застыл. Минуту назад она была зла, а сейчас улыбалась ему в лицо. И это показалось бы странным, но она явно знала цену каждому своему жесту, безусловно. Она повернулась спиной и стянула кофту. Мужчина молча ждал ответа, не отводя взгляд. Ткань упала бесшумно. Юбка следом опустилась у её ног. Катя осталась в одном ночном белье: легкие шорты до колен и майка. Рыжие волосы причудливой волной окутывали её плечи, чуть касаясь локтей. Она словно сошла с древних фресок. – Рождение Венеры, – тихо произнес Генри первую мысль, что пришла ему в голову, даже не осознавая, что произносит её вслух. Её мышцы налились свинцом. Каждое его слово стягивало нервы в тугой узелок. Каждое движение, и даже каждый вздох, давались с трудом. Катя обернулась к нему с немым вопросом. Видит ли он в ней женщину? Или врага? – Я, пожалуй, лягу тут, – голос дрогнул, хоть она и старалась, чтобы этого не было слышно. Она желала, чтобы он наконец прервал эту дикую неловкость, как угодно, лишь бы это прекратилось, но Генрих лишь кратко ответил: – Хорошо, – рука уже лежала на дверной ручке, но он так же продолжал неотрывно смотреть на неё. – Или ты ляжешь, – добавила она тише. Катя пыталась всеми силами контролировать всё от и до, продумав каждую деталь. Но заранее понимала, что всё будет не так, как задумывалось. Её чувства к Генриху – давно не игра. Они настоящие. Поганые и мерзкие, но настоящие. А искренняя влюбленность не подразумевает предсказуемости. Она не стала раздеваться дальше. Подошла, остановилась в шаге. Лямки майки бесстыдно опустились, но Катя сдержала порыв поправить их в то же мгновение. Он должен видеть: она не прячется, не боится. Он провел взглядом по её телу. Посмотрел Кате в глаза, уже понимая, как сложно ей дается гордо держаться перед ним. И если сейчас он уйдёт, это станет необратимой ошибкой. Генрих медленно опустился перед ней на одно колено, не отрывая взгляда, и девушка тут же осознала, её контроль уже растворяется в одном его взгляде. Пальцы коснулись её талии, осторожно, будто боясь обжечься. Затем медленно опустились к спущенной майке. Дыхание девушки участилось, и дошедшее до апогея нервное напряжение, казалось, вот-вот заставит её расплакаться. Он поцеловал её кожу чуть выше пояса, не страстно, почти благоговейно. Катя закрыла глаза. Не от удовольствия, от страха, что сейчас заплачет. Мужчина вел руками ниже, снимая всю оставшуюся одежду. Он чувствовал мурашки на её теле и руки всё сильнее сжимали кожу, будто проверяя: она здесь. Она настоящая. Уголки губ невольно приподнялись. Вся одежда упала на пол. Желание было так близко и недопустимо, что отчаянное требование ускорить процесс и сотни табу боролись в его разуме. То же он видел в отражении её глаз. Генрих провел пальцами по её ногам до колен, оставил полосу из невесомых поцелуев, завел руки за спину и крепко сжал ягодицы. Катя резко выдохнула от напряжения и опустила взгляд. На его лице играла хищная улыбка. И отчего-то резко стало легче. Вот оно. Это было вовсе не поклонение. Это был жест человека, который понимал, что стоит на краю. Генрих, услышав вырвавшийся стон, резко поднялся, прижал девушку к стене, переходя на её шею. Одна его рука коснулась стены, а вторая так и не отпускала её талии. Катя тяжело задышала, пытаясь заглушить внутренний запрет. Положила ладонь на щеку Генриха и подняла его лицо к своему, осторожно пытаясь поцеловать. Он резко отвел голову назад, ловя её потерянный взгляд, и прошептал: – Ты – самая опасная женщина, с которой мне приходилось иметь дело, – и в этом голосе не было сарказма. Только усталость. И что-то ещё. Тонкое, словно нить. Он тут же поцеловал её, еле касаясь, но вскоре уже с непреодолимой страстью и желанием. Их губы сплетались, от чего в голове молниями било наслаждение, выбивая из реальности, оставив только их тела в целом мире. Она толкнула его в грудь. Не сильно достаточно, чтобы он понял, чего она хочет, и сел на диван. Если бы он не знал её, если бы не все обстоятельства, он точно бы предположил, что её тянет самой управлять происходящим так же сильно, как его самого. Катя опустила рядом своё колено. Руки дрожали, когда она расстёгивала пуговицы на его сорочке. Он не помогал. Смотрел, как наваждение берет верх над неловкостью. Уверенные движения сменялись стыдливым взглядом. И как только он замечал эту отстраненность – тут же брал всё в свои руки. С каждой минутой они сменяли роли, передавая хрупкую власть друг другу. Катя медленно, почти неуверенно, села на него сверху. Их поцелуй затмил собой всё. Поглотил в себе страх, стыд и всю ту скованность, что ещё оставалась. Запреты в его голове растворились. Не существовало самого вопроса: а можно ли? Напряжение в теле сковывало движения, делая их резкими и сильными. Генри поднял руки, и Катя расправилась с его одеждой, впервые наблюдая его полностью нагим. Его руки коснулись её бедер и с уверенностью сжали. Прикосновение к её тёплой мягкой коже возбуждали до одури. Он был полностью опьянён этим моментом. Он представлял его столько раз, даже не догадываясь, насколько он будет будоражащим, закручивающим его сознание, до истомы вводящий в сладкое забвение. Не важно, кто они, кто она, плевать на правила, совесть и честь. Важны лишь его руки на её коже, только стекающий блеск её волос и томный взгляд. На его груди Катя заметила порозовевшие бинты, вновь опасаясь причинить боль своими прикосновениями. Она поцеловала Генриха, пока он медленно перевёл пальцами меж её ног. Только он коснулся её, как она сразу простонала ему в губы. Чуть наклонила голову и прикрыла глаза. Если бы раньше она знала, какие чувства может испытать с ним. Самое восхитительное наслаждение не только от прикосновений, но и от самого осознания того, кто перед ней. Он убивал своими прикосновениями сам стыд. Олицетворял в себе и змия и сам запретный плод, мысли о котором так отчаянно пыталась изгонять. Генрих терзал её разум столько времени, а теперь находился прямо перед ней. Запах его темных волос в миг стал ассоциироваться с самим грехом. Он приоткрыл глаза. До безумия хотелось ощутить её тепло, войти в неё, испытать то, чего он желал уже несколько месяцев. Но Генрих сдерживал себя, понимая, что жизнь именно сейчас предоставила им момент, когда они могут полностью и целиком насладиться друг другом, не следя за временем. Некуда было спешить. И он хотел взять от этого сладкого мгновенья всё возможное. Лицо Кати покраснело, она приоткрыла рот и каждый её выдох отдавался теплом на его коже. Генри дернул губой и закатил глаза. Он медленно ввел один палец и продолжал смотреть на неё. Как же она была прекрасна, изгибаясь в наслаждении. Генри уже не мог терпеть. Он быстро ввел второй влажный палец и начал двигать ими внутри, наблюдая за ней, подбирая тот темп и движения, от которых её блаженные стоны становились громче. Катя стонала уже совсем не стесняясь, не в силах препятствовать самой себе. Звуки были мягче её обычного голоса, приятные и возбуждающие. Генри приоткрыл рот и запрокинул голову, даже его пальцы остановились, давая Кате хоть на мгновение почувствовать реальность происходящего. Генри тут же обхватил Катю за талию и сменил положение. Её лопатки коснулись дивана. Волнистые пряди рассыпались, рисуя узоры на бежевой ткани. Он не вошёл сразу. Прижал её к себе и просто держал. Она почувствовала, как напряглась его спина. Как будто он тоже боялся. Не её, а того, что сейчас станет возможным. Но на деле он лишь пытался заставить себя оттянуть этот момент. И сейчас она описала бы его как сам осторожность. Катя выгнулась под ним, вцепившись рукой в подлокотник, с силой сжимая плотную ткань в кулак. Генрих почувствовал волну наслаждения, отдающуюся в каждой клетке тела. Все звуки затихли, он чувствовал, как бьется его сердце, пропуская удары. Двигался медленно. Поцелуи коснулись её плеч, ключиц, груди. Он склонился над ней, целуя плечи, шею, грудь. Она не просила «быстрее». Не просила «сильней». Просто приподнялась чуть и он понял. Всё, что нужно было сказать, было сказано молча. Катя крепко вцепилась рукой в его волосы, обхватила шею и притянула. Они слились в поцелуе, Генрих сильнее поддался вперед, отчего девушка снова испустила стон, выдыхая его прямо немцу в губы. Казалось, вот-вот и всё закончится. Он раскрыл глаза и пытался сфокусироваться хоть на чем-то, кроме Кати, но взгляд постоянно опускался на её тело, а в голове отдавались её стоны. Она ощущала жар его тела и то, как они оба начинают потеть, но прикосновения их кожи друг к другу было столь желанным, что ничего не было важным. Движения становились всё сильнее, ритмичнее, громче. Генрих обхватил её левую ногу и приподнял, она не стала повторять жест второй. Просто позволила и тут же напряглась: поза делала её слишком открытой, слишком уязвимой. Она сжала его запястье, когда ощущения стали ярче, насыщеннее, заставляя того сбавить темп и посмотреть ей в глаза. Он отстранился. Катя тут же плавно опустилась на пол, утягивая его с собой за руку. Он легко поддался ей, и, как только оказался близко, она перевернулась. Он вошёл снова. Уже не медленно, но всё ещё бережно. Она опиралась на локти, выгнув спину. Генри отрицательно кивнул, будто не веря своим глазам, лицезрея её тело сверху. Девушка громче застонала. Генрих понял, что сам уже был на пределе, чувствуя, как всё наслаждение из тела медленно уходило вниз. Колени ныли от пола, но она не шевелилась. Только пальцы впились в половицы, а дыхание стало прерывистым. Потом, внезапно, всё внутри сжалось. Она резко опустила голову, прикусив губу, чтобы не выдать звук. Тело напряглось и на мгновение замерло. Он почувствовал это, и влажность, и дрожь, пробежавшую по её коже, как волна. Катя отстранилась, тяжело дыша. Медленно, с трудом поднялась на ноги. Покрасневшие колени едва заметно дрожали то ли от страсти, то ли от стыда за то, что она позволила себе почувствовать. – Всё. – сказала она, не глядя на него. Схватила одежду с пола и начала одеваться. Генри в недоумении наблюдал за ней. – Я не всё! – недовольно, быстро хватая воздух, произнес он. – Не хочу больше. В следующий раз успеешь. Генрих вскинул брови и уселся на пол. Отдышка из-за ранений всё ещё мучила. В какой чертов следующий раз? – Ты серьёзно? – Да, – майка закрутилась у неё на спине. Она не стала возиться, просто присела рядом, спиной к нему. – Помоги. Он тут же поправил закрутившуюся ткань. – Спасибо. – Не за что, – с раздражением выкинул мужчина, устало начиная одеваться. Катя же оставалась совершенно невозмутимой. Она встала, подошла к нему и, совсем неожиданно, поцеловала в спину, между лопаток. Нежно и легко. – Я буду в комнате. Возвращайся скорее. Генрих остался на полу, всё ещё в напряжении, всё ещё в шоке. Не потому, что она «не дала закончить», а потому, что никогда и никто в его жизни так не делал. На лице показалась ухмылка, и он вышел на улицу. Генри только спустя несколько минут ощутил, как засаднили ранения. Мысли о ней потихоньку затухали, отдаваясь привычному потоку. Было совсем холодно. От этого осознания вдруг стало дико страшно. Лето заканчивается, и скоро в этой чертовой стране опять будут морозы. Даже от одного этого понимания на теле появлялась гусиная кожа. Генрих кое-как привык к темноте и смог найти свой китель и пистолет. Зайдя домой, он скинул всё на пол его спальни. Катя лежала, отвернувшись от двери. Он разделся молча, лёг рядом, уставившись в потолок. – Складывается ощущение, будто меня поимели, – сказал он наконец, не глядя на неё. – Извини, – девушка повернулась к нему и положила руку на грудь, не разлепляя сонных глаз. Катя еле сдерживала улыбку: именно такой реакции и ждала. Не ярости. А растерянности. Он молчал. Хотелось спать до забвения, но в голове крутилось столько событий, случившихся за день, что это не давало ему спокойствия. – Ты лучшее, что случалось со мной в этой стране, – Генрих повернулся к ней и приобнял. Катя тихо посмеялась и открыла глаза. Катя чуть улыбнулась. Обычно после такого девушки начинали говорить о любви, о будущем, о детях. Она осторожно провела пальцами по его щеке. – Маленькая моя, – Генри покрепче прижал её ладонь к себе и поцеловал в теплый лоб. Она замерла. Уже больше полутора лет её никто так не называл. И вдруг захотелось сбросить маску. Обязательно сказать что-то приятное в ответ, но слова так и остались лишь в её мыслях, – Прости, что я такой. Я просто ревную к тебе. – Тебя, – поправила она Генри. – Тебя. Она отстранилась, легла на спину. Помолчала. Потом прошептала, будто между прочим, будто не всерьёз: – Чёрт, Генри… Что мне делать, когда тебя убьют? Как мне потом… спать с кем-то другим? Слова повисли в темноте. Она сказала это нарочно, чтобы спрятать страх за цинизмом. Чтобы он подумал: она играет. Но на самом деле, это был искренний вопрос. Потому что всё это не про тело. Это про то, что впервые за долгое время она почувствовала: хотят её, а не тело под юбкой. Поняв её чувства, будет ли он ими пользоваться? Генрих насторожился. Не знал, что ответить. Это было и признание, и вызов. И угроза. Он чуть было не отвернулся, но вспомнил про боль в боку и замер. Минуту спустя уже не её вопрос его тревожил, а другой: а вспомнит ли Карл, что он должен был сделать? И что сказать ему завтра? Может, проще будет убить его первым? В том же лесу.