XXIV

Генрих всю ночь просыпался от того, что Катя вертелась во сне. В очередной раз пробудившись, он закрыл глаза ладонью от уже забравшегося в комнату холодного утреннего света. На часах шесть утра. Он был совсем разбитым и сонным, голова гудела в висках, но воспоминания о ночи отдавались радостной искоркой в голове. Катя безмятежно раскинулась на кровати, засунув руку под подушку. Только немец поднялся, она тут же прижала всё одеяло в свои объятия. Нога вытянулась вперед, заняв нагретое Генрихом место. Она явно привыкла спать одна. Умиротворение на её лице можно было изобразить маслом на холсте, чтобы запечатлеть этот момент навсегда. В его голове проскочила мысль совсем нелепая, от которой он сразу же открестился: спать с ней неудобно и вовсе непрактично. Вот забрать бы её с собой в Германию. Все солдаты ведь отправляли домой трофеи. Что ему мешает? Генри потер ладонями лицо. Он поджег фитиль в керогазе, установив сверху медный чайник. В нём мельком отблескивал свет из окна. Сходил в туалет и тут же вернулся в дом, с печалью осознавая, что скоро действительно нагрянут морозы: его трясло от уличной прохлады, всё тело покрылось гусиной кожей. Движения были столь громкими, что он удивлялся, как девушка готовит им завтрак: Генрих ни разу не слышал звуков из кухни по утрам. Взяв щетку и порошок, он тщательно избавлялся от противного утреннего запаха во рту. Мужчина выплюнул мятный порошок и вытер губы. Уселся на скрипучий стул и закурил. День точно будет долгим. Слышалось, как птицы начинали тихо петь свои утренние мелодии, ветви березы стучали о крышу, а листья её начинали необратимо желтеть. Они, возрождаясь год за годом, удивляли. Тогда как поседевшие волосы на людях могут нагрянуть внезапно, наполняя владельца чувством приближающегося неизбежного, листья деревьев, многолетние травы и кустарники, цветы — год за годом умирают и возрождаются с непременной уверенностью. Немец скинул пепел. Он подумал, что всё же растенья, даже многолетние, сохраняют жизнь лишь благодаря корням. А что у человека является корнем? Продолжение рода, дети, как говорит наука, или же душа? А может, собственное сознание? Оно вообще умирает? Неужели все эти погибшие немецкие воины не увидят гром победы их товарищей в этой нескончаемой войне, как и его родители, оставаясь в вечном забвении? В комнату все больше проникал свет уже поднявшегося над горизонтом солнца. Нет у людей корня. И ждет всех лишь темнота. Так за что же в целом тогда бороться, если не за проживание насыщенной жизни? Послышалось тихое бульканье в чайнике. Мужчина сразу бросился к нему и снял с огня, чтобы он не начал свистеть, будя всех в доме. Разлил чай в две кружки, размышляя, куда девушка убирает мяту. Он пошарил по полупустым шкафам, уже сильно запылившимся, со следами пальцев, и по стеклянным баночкам на столешнице, но ничего не нашёл. Твердо решив сделать всё как подобает, он открыл крышку подпола и как можно тише залез внутрь, точно зная, что мешочки с засушенными травами именно там. Генри раскрывал каждый узелок белой ткани, но ничего не находил. Фыркнув, решил уже бросить свою затею, пока не вспомнил, что свежая мята росла прямо у фундамента дома. А может, и что-то похожее на неё. Снова ощутив на теле неосязаемую прохладу и влажность воздуха, он забежал в дом, принюхался к собранным травам, улыбнувшись. Угадал. — Просыпайся, — Генрих пару раз легонько пихнул девушку в плечо. Она открыла глаза и тут же начала искать источник своего пробуждения. Девушка потерла глаза и сильнее накрылась одеялом. — Доброго полудня. Катя приподнялась на локтях и широко раскрыла глаза, затем быстро скинула тяжелое одеяло и выбежала из комнаты, кидая взгляд на часы в горнице. Половина седьмого. Она глубоко вздохнула и легла обратно в постель, укрываясь. Генри, сидя на кровати, отбирал у неё одеяло, и Катя нахмурилась. — Ты дурак? — она с силой выдернула одеяло и укрылась им почти с головой. — Потом встану, часов в девять. У вас ведь всё равно выходные или отпуск, или как там у вас это называется. — Я рано встал, мне скучно, так что поднимайся, — Генри поднял низ одеяла, оголяя её ноги, и пощекотал стопы. Она резко дёрнулась и села. — Хорошо, — Катя закрыла лицо руками, — хорошо... Дашь мне сигарету? — Есть лучше, — Генри взял с тумбы кружку и поднес её девушке, — держи. Катя приподняла бровь и взяла напиток, ручка была слишком горячей, и она поспешила поставить его на кровать. Взглянула на немца и грузно выдохнула. — Спасибо, но я разбавляю горячие напитки водой на половину кружки. Генрих закатил глаза, взял чай, и вышел в горницу, выливая половину содержимого и добавляя воды. Катя приметила, что мужчина даже, видимо, не чувствовал жгучего стекла в руках. Что такого он делал этими руками, что они так огрубели? Немец снова вручил девушке кружку, и та благодарно кивнула. — А я тебе что, анекдоты должна рассказывать? — Генри молча смотрел на неё и ничего не отвечал. Катя же не понимала, для чего её вырвали из сна. Из-за его скуки? Ощущение было не из приятных. В голове гулом отдавались признаки недосыпа. Генрих сел на кровать, а затем отклонился, спиной припав на теплый матрас. — Что мне делать с Карлом? — Катя сделала глоток и уставилась на листок мяты, плавающий в кружке. — Я решу это. — Хорошо, — девушка умолкла и задумалась. Неужели он начал хоть что-то делать? Обычно мужчины стараются для девушек, ведомые желанием затащить их в постель. Странно, что Генрих пошел по иной схеме и начал действовать только после. Может, это всё же результат её напускного безразличия, и эта стратегия всё же сыграла большую роль? — Чего ты хочешь? — сказал Генри, и они посмотрели друг на друга. Вопрос показался ей странным. Но глупо было уточнять, и она сказала то, что первое пришло ей в голову: — Пятьдесят немецких марок, — она сделала ещё глоток. Генрих рассмеялся. Он думал, Катя скажет, что хочет закончить войну или встретиться с матерью, но никак не подразумевал, что она заговорит о деньгах, в это время практически бесполезных. — Зачем? — На эти деньги я могла бы купить годовой запас сигарет, патефон и плёнку, чтобы сфотографировать дом, — девушка замечталась и уставилась куда-то вдаль, зевая. — Зачем тебе фотографировать дом? — он забрал из её рук кружку и поставил на тумбу. — Ну, его когда-нибудь сожгут. Я не смогу унести отсюда многого. Хочу запомнить каждый его уголок, — Катя улеглась, снова накрываясь ещё тёплым одеялом, — если, конечно, сама выживу. Генрих вздохнул, вновь думая о том, что когда-нибудь эта деревня повторит судьбу остальных, где он побывал. Ему было искренне жаль, когда он вспоминал о том, что его присутствие предзнаменовало для этого места лишь смерть и пепелище. — А ты? Чего бы хотел? — спросила Катя, пока Генрих ложился к ней. — Звание повыше. Намного выше. Раньше я и не думал об этом, но, — в комнату быстро ворвался Йенс, натягивая сапог. Он облокотился на дверной косяк, пока Катя и Генри лежали, уставившись на него, словно подростки, которых родители застали в одной кровати. Йенса это всё вовсе не удивило. А что ещё должно было в итоге случиться? Он мельком порадовался за друга, но раздражение из-за такого нескрытного проявления их противозаконных чувств тоже сыграло роль в его настроении. — Ридель! Какого хера ты нас не разбудил? — Йенс хмуро наклонился, помогая себе обеими руками, пока высокие сапоги не поддались. — Лейтенант приедет через десять минут, надо выходить! Генрих тут же поднялся с кровати, ища по комнате свои вещи. Йенс захлопнул дверь, отрицательно покачав головой. Катя лежала, будто притворившись мертвой. Взъерошенные волосы лезли в глаза и раздражали их. Ей было немного стыдно, так же, как и приятно. Может, зная, как Генрих к ней относится, Йенс тоже будет вести себя уважительнее? Это навряд ли, но понадеяться стоило. Генри уже застегивал пуговицы на кителе и открыл дверь, напоследок взглянув на девушку. Он переводил взгляд то на неё, то на серые до блеска натертые пуговицы. — Не знаю, во сколько вернемся, но приготовь поесть к двум, — он уже сделал шаг за дверь, но резко остановился. Пошарил в кармане брюк, с недовольством чувствуя уже образовавшуюся там дырку. Генрих аккуратно кинул пачку сигарет в сторону кровати, и Катя инстинктивно поймала. Немец вышел, захлопнув дверь. Серые тучи закрыли собой солнце, потемневшая земля будто имитировала наступление ночи. Солдаты кучками собрались в центре деревни в ожидании. Генри с Йенсом сразу нашли Вильгельма, чей смех пронзал ближайшие несколько метров вокруг. Они подошли, здороваясь с друзьями, и оглядывали мрачную атмосферу наступающих дождей. — О! Ты как, брат? Кишки на место вставили? — Вильгельм вытащил руки из карманов и похлопал Генриха по плечу. — Да лишь бы чего лишнего не доложили. Иногда чуть побаливает, но уже слабо. Генрих попросил у Ганса сигарету, и товарищи закурили. Он был недоволен тем, что их привычную компанию нарушал вечно плетущийся за ними Карл. Если бы он только ходил за ними! Но он вставлял свои бесполезные фразы в каждый разговор, будь то уместно или нет. — Этот тоже из Могилева переведен, как я слышал, — Ганс пригладил тёмные волосы под фуражкой, пока пепел с сигареты опустился ему на китель. Всех интересовало, что за нового лейтенанта им пришлют, но те кусочки информации, что у них были, обычно друг с другом не вязались. — А с чего всех оттуда переводят? — Йенс задал вопрос товарищам, чувствуя, как на руку что-то капнуло. Задрал голову, чуть ли не роняя головной убор. — Население там дохнет, незачем так много солдат. Скоро следить не за кем будет, — ответил Карл. За несколько секунд деревню накрыл ливень. Огромные капли бились о землю, брызгами пачкая сапоги, деревья опустили унылые шатающиеся ветви. Стало ещё темнее, будто тучи и вовсе перекрыли солнечный свет. В один момент пятеро солдат подняли головы вверх, сигареты тут же потухли. Генриху даже было жаль выкидывать табак, но он услышал тихий звук машин сквозь рябящий в ушах шум дождя. — А нам расчет привезут? — Йенс бросил потухшую сигарету под ногу и по привычке втоптал её кончиком сапога. — Едет, — Ганс кинул темный взгляд в сторону машины, не обращая внимания на вопрос.