XXV

После краткого приветствия лейтенант созвал в кабинете для совещаний всех офицеров, от старших до младших. В тёмном пространстве кое-как поместились около десяти человек. Все разошлись по углам, кто-то припал к шкафу, когда-то хранившему на своих полочках сотни книг. С приходом немцев вся запрещенная литература была сожжена, оттого сейчас там красовались от силы двадцать-тридцать потрепанных корешков. Генри прижался спиной к подоконнику, случайно наступив на ногу Йенсу. Карл прошептал им обоим: — Я его знаю. Ридель ощутил сильный запах перегара и чуть скривил лицо, подставляя ладонь меж собой и Карлом. Сказанное вовсе не удивило — самого Карла тоже перевели из Могилёва. Лейтенант, стоя ровно и неподвижно, осматривал всех присутствующих. Генрих был несколько насторожен его видом. На фронте все, имеющие подобное звание, были сорокалетними мужичками, повидавшими жизнь. Сейчас же перед ним стоял совсем молодой человек. Идеальный ариец с плакатов: приглаженные светлые волосы со свежей стрижкой, тонкие губы, вздернутый нос, серьезность в голубых глазах. Создавалось ощущение, будто он хочет соответствовать своему званию. На вид лет двадцать восемь. За лейтенантом по пятам следовали двое солдат, что приехали с ним, сейчас они стояли у него за спиной и злобно осматривали присутствующих. Оба темные, загорелые. Морщинистые лица и недоверчивый взгляд, словно у гиен. Под их зоркими взглядами все чувствовали себя неуютно, будто лейтенант вот-вот спустит своих верных псов с цепи. В углу пятились две молоденькие девушки, явно немки: слишком уж уверенно они держались среди стольких офицеров Вермахта. Генриха и лейтенанта разделял тяжелый крепкий стол с раскиданными по нему карандашами. Он смотрел на новое начальство с явным недоверием, но скрыть этого не мог и не хотел. Разделяющие их несколько метров стали для Риделя слишком символичными: гордый немецкий офицер, идеальная выправка, аккуратная форма, собранность, подтянутость и дисциплина стояли ровно противоположно Генриха, вовсе забывшего, за что он воевал, забывшего немецкие идеалы, попрекающего приказы и методы войны, с чуть пробивающейся темной щетиной на лице и пустыми глазами. — Что у вас по ситуации с партизанами? Вы, доложите, — лейтенант Адам фон Вицланд указал взглядом на кое-как держащегося на ногах Карла. Он отдышался и на несколько секунд опустил голову, пока лейтенант сцепил руки за спиной. Рядом тут же разнесся след от его похмелья. — Унтерфельдфебель Карл Шиллер, — не выдавая их знакомства, процедил Карл. — Лейтенант, должен признаться, я прибыл сюда совсем недавно и полного представления о данной проблеме не имею. Ридель недавно сталкивался с бандитами и может доложить о нынешнем положении. По кабинету вновь прошелся отвратный запах спирта. Все начали переглядываться. Знающие его фамилию тут же зорко вгляделись в Генриха. Он собрался с мыслями и начал: — В данный момент на тер... — Для начала представьтесь, унтер-офицер, — лейтенант перебил его и задрал нос, разглядывая погоны Генри. Йенс кинул взгляд на друга, тот почти скривил лицо от недовольства. Он незаметно пнул товарища по сапогу, приводя в чувства. Генри вскинул брови, посмотрел на Йенса, не торопясь отвечать, и снова повернулся к фон Вицланду. — Унтер-офицер Генрих Ридель, семьсот седьмая пехотная дивизия, — он говорил тихо, но все его слышали. Вскинул голову выше самого лейтенанта, чуть выдержал паузу, а затем продолжил. — В настоящее время на занятой нами территории действует бригада под командованием некого Павлова. Большинство — бывшие военнослужащие, насчитывают, по нашим сведениям, около четырехсот человек. Действуют вдали от деревни, чаще всего ближе к этому квадрату, — Генри выправил сложенную карту и указал пальцем на местность, как раз туда, где на него напали. — Также недавно нашими усилиями было обнаружено, что в этом районе создана новая бригада. Схваченные в соседней деревне подпольщики назвали имя их капитана — Константин Заслонов. Должен предупредить, что партизаны создают значительные радиопомехи, поэтому приказы до нас поздно доходят. Ежедневно мы отправляем патрули на каждый квадрат для поиска подозрительной активности. Но, сказать по правде, мы все считаем, что занятая нами местность к партизанам отношения не имеет: ни разу за три месяца диверсий тут не случалось. — То есть вы уже три месяца зря отпускаете патрули, тратя время на бесполезные пустые леса? — лейтенант смотрел на Генриха так, будто это он отдавал тщетные приказы. Генри протяжно вздохнул, его раздражение нарастало и отдавалось вяжущим покалыванием в местах ранений. — У нас один солдат на два квадратных километра местности, и мы успешно поддерживаем созданный порядок, охраняем территорию от появления новых групп бандитов. Вы считаете, удерживание столь обширной территории бесполезно, герр лейтенант? — Достаточно, — фон Вицланд не поменялся в лице, лишь поднял руку, жестом заставляя Генриха замолчать, — скоро наступят холода, и местные активно начнут помогать партизанам. Сейчас нужно сосредоточиться на поиске врага внутри поселения, а не в лесах. Унтерфельдфебель, — он обратился к Карлу, и тот попытался встать ровнее, когда зоркие глаза лейтенанта остановились на нём, — с этого момента вы будете отвечать за патрулирование. Выходить по три человека на квадрат три раза в неделю, но дни выбирайте без системы, спонтанно. И днём, и ночью. Вам могу выделить тридцать человек из состава, завтра утром жду от вас списки по группам. Вы, Ридель, — для Генриха такое произношение его имени было будто плевок в лицо, — сразу как мы выйдем отсюда, соберите двадцать солдат и проверьте каждый дом, ищите всё подозрительное. Надеюсь, вам не нужно объяснять, как это делать? С докладом придёте завтра в два. Карл с Генрихом одновременно отсалютовали. Адам фон Вицланд начал рассказывать последние новости с фронта, о которых солдатам и до того было известно. Заставил всех, кто имел наручные часы, сверить их с его собственными. О двух девушках позади себя он и вовсе позабыл, представив их уже напоследок. Они были вспомогательным женским персоналом, медсестрами Красного креста, так усиленно боровшегося за нейтралитет, но активно выступающего за Рейх. Йенс решил, что их приезд — правильное решение. Когда Генрих был ранен, единственному врачу, который его оперировал, ассистировал обычный солдат, не отличавший бинт от ваты. А так как одному военно-полевому хирургу нужны как минимум пять медсестёр, то на Восточном фронте, должно быть, дела шли очень плохо, раз до этого не могли выделить даже одного человека в помощь обер-арцту. Карл пытался оглядеть девушек, в то время как они рассматривали присутствующих чуть ли не наглее, чем он сам. Они стояли гордо и прямо, как две противоположности. У одной во все стороны торчали светлые кудри, из-за низкого роста она смотрела на всех снизу вверх, её пухлая задница то и дело задевала что-то сзади, отчего она оборачивалась, проверяя, не снесла ли чего. А звук пошатывающихся за ней предметов сливался с громкими ударами капель дождя о стекло. Вторая же была худой, статной, серьёзные черты лица и хмурые глаза усмиряли любого, чей взгляд она ловила на себе. Её черные прямые волосы и голубые глаза были весьма редким сочетанием. Этому учили Карла ещё в институте, когда они проходили генетику. У него самого были чёрные волосы и светлые глаза, чем он, после рассказа преподавателя о его уникальности, всегда гордился. — Можете идти, с остальными познакомимся позже. Генри вышел, медленно переводя взгляд на Йенса. Он нахмурился, почувствовав, как капля дождя упала ему на голову и скатилась за воротник. — Пойдешь со мной в гости к русским? — Генрих натянул фуражку, чтобы капли дождя не попадали ему на лицо. — Друг, я посижу дома, в такую мерзость не хочу выходить. Ридель, конечно, предпочел бы компанию Йенса, но заставлять товарища не хотелось — чувствовал, что находится в эдаком долгу из-за всего, что было связано с Катей. За её защиту и за его молчание. Кое-как собрав двадцать человек из рядовых солдат, что уже расползлись по домам греться, он разделил их на группы, сам взял с собой Вильгельма и Ганса, которых вовремя подловил и вытянул из столовой. Дождь, к счастью, закончился, оставляя после себя непроходимые грязевые впадины на дороге. Каждый дом они в действительности проверяли тщательно. Заглядывали под тумбы, на шкафы, проверяли подпол и испытывали шаткость половиц. Генрих читал любые найденные листки или тетради. Беспорядок они оставляли нешуточный, поэтому он заранее предупредил, что его дом будет проверять его группа, во избежание проблем с уборкой. Один из домов в центре деревни, крошечный, выглядел так, будто был построен недавно: аккуратно и светло, словно приветствует всех, кто проходит мимо. Стены сложены из толстых брёвен, которые придают ему особую прочность и долговечность. Генри подметил, что даже тут, на востоке, вспоминает профессиональные навыки и оценивает каждую конструкцию, которую видит. Крыша дома аккуратно укрыта тёсом — тонкими досками, уложенными внахлёст. Внутри наверняка царила атмосфера тепла и уюта до их прихода. Большие окна, что несвойственно для деревенских домов, точно пропускали излишне много света для столь мелкого жилища. Генри грузно выдохнул. Тот самый дом, где он получил под ребра от русского. От этих воспоминаний боль будто снова стала реальностью. А сама обстановка раздражала и тревожила. Неприятный осадок в его голове бесцеремонно взболтали и заставили весь поганый поток мыслей всплыть наружу. Генри остановился у входа, пока Ганс с Вильгельмом забежали внутрь. Рассматривая дом, он прислушался, ухватывая пистолет. Шепот из сада за пристройкой сильно напрягал слух, предвещая опасность. Мужчина тихо обошел дом и, остановившись на самом углу, пытался вслушаться в русскую речь. — Я не знаю, где они хранятся! — высокий напуганный голос явно принадлежал девушке. После гостеприимства того русского паренька этот дом нужно будет проверить гораздо тщательнее, и Генрих сделает это с явным удовольствием. — Спрячься на берегу, я позже найду тебя и скажу, возвращаться или нет. Иди! Давай, вылезай! — в груди тут же сжалось напряжение, когда Генрих распознал Катин голос. Он на момент застыл, но решил долго не мешкать и вышел из-за угла с поднятым пистолетом. Низкого роста темноволосая девушка, уже почти убегающая в заросли за домом, остановилась и охнула, поднимая руки. Он бегал глазами и не мог найти Катю. — Wo ist der Zweite? — «Где вторая?» — сказал он на немецком, наводя пистолет в грудь девушки, надеясь, что Катя сама выйдет. Так и случилось. — Стой, — она вылезла из ветвей винограда и подняла руки. Девушка была ошарашена, не зная, что делать. Ситуация была до смеха ужасной. Тот же сценарий, что со Славой и Ксюшей, её не устраивал. Даша, её подруга, воровала еду из столовой для партизан, а её жених, Дима, хранил сводки с фронта от них же. И если, как она выяснила, проблем с Дашей не будет, то вот сведения Димы могли подписать им обоим приговор. Не было ясно, где они хранились, и Даша сама не знала, есть ли они в доме. Катя думала, стоит ли выдать Диму Генриху, чтобы он оставил Дашу в живых, или надеяться, что никаких листовок в доме нет? — Komm ins Haus. Lebendig! — Генри громко скомандовал им зайти в дом, и девушки быстро обошли его, подходя к крыльцу. Катя нервно сглотнула. В доме уже было всё перевернуто, от хлипкого маленького стола отвалились две ножки. У Даши, заходя внутрь, сперло дыхание от того, что происходило с её жилищем. Ещё никогда немцы не устраивали таких погромов при проверке. Генри чуть не провалился в открытый подпол, вовремя заметив пустоту под ногами. С полок всё сброшено, у кухни на полу валялась рассыпанная крупа, из корзин раскиданы овощи. В помещении разносились звуки двигающейся мебели и немецкая речь. Вильгельм крикнул Генриху, что все найденные записи лежат на полу у входа. Он подобрал их в руки, убрав пистолет, а сам встал в проходе, чтобы девушки не вышли, пока он будет их проверять. Распознавать слова в написанном от руки тексте было сложно, и Генри плохо справлялся с этим, подолгу вчитываясь. Рецепты пирожных, плова, поздравление на Новый год — Генри откидывал ненужные листы на пол. Катя мельком пыталась вглядеться в то, что читал немец. В какой-то момент, когда девушки уже начали потихоньку успокаиваться, Генри нахмурился и начал произносить прочитанный текст вслух: «В ночь с пятнадцатого июля фашисты только обороняются у села Лобаново, одиннадцатого июля рассеяно пятьдесят танков противника, пехота почти полностью уничтожена... При этом наши потеряли только девять человек убитыми и пятнадцать ранеными» — вот то, что он искал, и вот то, чего он никогда не хотел связывать с Катей. Он озвучивал всё на русском. Только спустя секундные размышления он понял, что ни Ганс, ни Вильгельм не должны были этого слышать. Это было не только доказательство причастности этой девчушки к партизанам, но и Кати. Его Кати. — Вильгельм, Ганс, — солдаты сразу же подняли взгляд, тяжело дыша. Генрих показал на Дашу. — Увести эту. Потом возвращайтесь, ждите меня у входа дома, и продолжим. Генри свернул уже не раз смятый лист и положил к себе во внутренний карман, не подумав, что тот насквозь промокший. Его почти тошнило от происходящего. Он уже не понимал, где правда, а где ложь. Девушку увели под руки, та что-то неразборчиво крикнула в сторону подруги и затихла. Катя смотрела прямо на Генриха, не отрываясь, и нервно дышала. От напряжения на его лице играли желваки. Он смотрел куда-то вдаль, не замечая ничего вокруг. Неужели у него никогда не будет человека, в котором он будет всецело уверен? Почему он смог поверить, что тут, на востоке, именно Катя его не предаст? Генри отрицательно покивал головой. Как только дверь закрылась, он заговорил: — Скажи, что ты к этому не причастна, — он нахмурился, развернулся к ней всем телом и смотрел на Катю в ожидании ответа. — Генри, я... — она замолчала, не в силах произнести ответ, вздернула брови и прикрыла лицо руками, от безысходности почти потекли слезы. — Мне нужно успокоиться, секунду, — Катя дважды глубоко вдохнула и медленно выдыхала, в глазах темнело, а в голове была лишь вязкая каша. — Послушай, только не перебивай меня. Я знаю, что ты слышал, о чём мы говорили за домом. И это... даже хорошо. Потому что мы не имеем никакого отношения к этому. Это не наше. Я знала об этом листке и поэтому просила Дашу спрятаться. Она тут ни при чём. Это просто новости с фронта. — Откуда? Она открыла рот, уже почти произнеся имя Димы. В голове снова искрой промелькнула картина, как Слава замертво падает на землю, его одежда медленно покрывается бордовым пятном, а Ксюша неистово вопит. Звук её крика Катя почти услышала наяву. Она не могла позволить последнему близкому человеку пережить тоже самое, поэтому застыла с глупо открытым ртом, хватающим кислород так, будто его не хватало. Генри пристально смотрел на неё, а внутри его противоречивые чувства, словно термиты, разъедали всё изнутри. — Если эта девка и в правду непричастна, её отпустят. Но ты должна сказать, откуда это у вас. — Помнишь праздник Ивана Купала? — Катя начала лепетать первое, что приходило в голову. — Это было раньше, чем сведения, описанные тут, ты меня за идиота держишь? — выпалил Генрих и со злобой схватил девушку за локоть. — Я же просила, не перебивай меня, — Катя убедилась, что он успокоился, и продолжила. — Я ходила в тот район собирать травы и нашла это. Он такой смятый, потому что валялся на земле, скомканный. Я боялась говорить Йенсу, а тебя тогда не было. — Что именно ты там собирала? — Пустырник, — Катя отвечала быстро, понимая, что он пытается её подловить. — Зачем? — после этих слов она всё же замялась. — Ты тогда уехал, и я думала, что это навсегда. Я много нервничала. Пустырник хорошо успокаивает, поэтому я пила его ночами, чтобы уснуть. Генри, не отрываясь бегал глазами по её лицу, улавливая каждое движение глаз, каждый жест, пытаясь распознать ложь в её словах. В какой-то момент хотелось просто пристрелить её здесь, чтобы убить эти сжирающие мысли в голове. — Катя, — он произнёс её имя на одном выдохе, медленно придвинулся и слабо обнял, носом зарываясь в её волосы. Генри невероятно хотелось, чтобы все её слова оказались правдой. — Я не верю ни единому твоему слову. Девушка стояла неподвижно, пока немец не смотрел на неё, глаза бегали по дому, словно отражая то, что творилось в голове. Она придумала уже сотни способов оправдаться, но ни один из них не был даже немного правдоподобным. — Ты поверишь, когда вы будете проверять наш дом. Наш дом. Наш. Дом. Звучало хорошо, подумал Генри, если бы это не было так приправлено слащавой ложью. — Посмотрим. Пока что не отходи от меня ни на шаг. Ганс и Вильгельм вернулись. Генри был в нетерпении, поэтому их дом они пошли проверять сразу же, хоть это и нарушало обговоренный порядок. Катя шла за ними, Генри не мог дать ей уйти из виду, чтобы та не спрятала любые доказательства её причастности. Он всем сердцем надеялся, что она даст ему неопровержимые факты её невиновности. Они зашли внутрь, и Йенс с Карлом тут же вышли в горницу. — Генри, тут быть осторожнее, да? — спросил молодой Вильгельм, приподнимая светлые брови. Генрих отрицательно покачал головой, осматривая дом, будто видит его впервые, и ответил: — Нет, только пытайтесь мебель не ломать. В остальном так же. Все записи сразу мне в руки, — Катя тихо села за стол, но Генрих, заметив это, быстро подошел к ней и поднял. — Будь рядом, чтобы я видел тебя. Она слабо кивнула, смотря в пол. — Что-то случилось? — Йенс с подозрением посмотрел на Генри. — Да. Нашел её в доме девчонки, у которой были сведения с фронта. Йенс немного помолчал, переводя осуждающий взгляд на Катю. Он ничуть не был удивлен и лишь бросил напоследок: — Тогда подвал проверьте, слишком уж быстро у нас кончились запасы, вдруг сносила всё в леса, — он вышел из дома, тихо прикрыв за собой дверь. Карл ещё немного понаблюдал за происходящим. В его очках отражался свет от окна, отчего глаз было почти не видно. Чуть погодя он тоже вышел вслед за Йенсом, не найдя для себя ничего интересного. — Еда кончилась, потому что вы много жрёте, а не потому, что я помогаю партизанам! — со злостью, почти шёпотом, произнесла Катя на русском, чтобы её понял только Генрих. — Да неужели, — ответил он с той же раздражительностью. Она взбесилась. Мало того, что она кормила их своими припасами, так они ещё и за это хотят осудить её. — А ты вспомни, хоть один день вы ели обычную пресную кашу? А? — Катя совсем перестала себя контролировать, от скопившегося гнева она уже почти кричала на немца: — Всегда: вот вам огурцы, помидоры, капустка, каша обязательно с маслом, грибной суп. Да ваших запасов хватает дня на три. А вы приносите на неделю! Ты спасибо должен сказать, — девушка отвернулась от Генриха и всё же, несмотря на запрет, уселась на стул за его спиной. — Ненавижу... Несмотря на свою нервозность, Генри и так был уверен, что это правда. Еды не хватало, и он это замечал. К тому же Катя бы не стала носить припасы партизанам. Не потому, что еды не хватало, она попросту не тот человек, который запросто отдаст результаты своего труда постороннему. Жадная, эгоистичная, агрессивная и лживая сука, развязная и бессердечная. Что он мог в ней найти? — Что я должен был увидеть? Катя поднялась и зашла к себе в комнату. Вильгельм хотел вытолкнуть её из помещения, но Генрих в одобрительном жесте показал ему, что им нужно пройти. Катя открыла шкафчик письменного стола. Там лежала лишь одна тетрадь, карандаш и её запачканный кушак. Генриха передёрнуло от вида собственной засохшей крови на ткани. — И что мне этот пояс? Катя отрицательно кивнула и достала тетрадь, молча вручая немцу. Он приказал ей следовать за ним и вышел из дома, усевшись на скамье под окном, девушка опустилась рядом и ждала. Генри долго вчитывался, хмуря брови, наклоняя голову в бок. «Я готовлю немцам и убираю для них дом, стираю, пока они по частям сжирают нашу страну. У меня даже нет желания и храбрости сопротивляться их присутствию. Кто после этого окрестит меня героиней, если я опасаюсь любой мелочи?» Генри чуть задумался, положив тетрадь на колени и вздернув голову к небу. — Ты могла заранее написать это, — немец повернулся к ней, отчего Катя смутилась. — Я бы не стала писать там о тебе, если бы хотела просто создать иллюзию невиновности, — тихо сказала девушка, поглаживая свои ладони. Генри снова посмотрел на тетрадь. Читать русский текст было сложно, но и доверять делать это Кате было бы глупо. «Кажется, я всё же любила тебя. Но ты всё равно уехал. Что такого ты видел в этой Лене, чего нет во мне? Почему именно она смогла ощутить тебя, но ты так просто отказался от меня? Ещё и следуешь своим приказам, как безвольная псина. Если бы ты остался, всё было бы иначе. Всё было бы хорошо.» Генри тяжело вздохнул и прикусил губу. Упоминание знакомого слуху имени ввело его в ступор, но он вскоре понял, о ком речь. Та девушка с Ивана Купала. По телу тут же рассыпался невесомый стыд. Катя старалась не смотреть на немца. Генри не подал виду, будто что-либо удивило его, но откуда она могла узнать о этой Лене? Хотя, раз уже знала, это было неважно. Плотное тяжелое ощущение расползающейся злости на самого себя окутывало разум. Генри тряхнул головой и решил долго не заострять на этом внимания, читая дальше: «Но вот уже столько времени тебя нет, и у меня не укладывается в голове, что ты ушёл навсегда. Как бы это ни звучало ужасно, я жажду видеть тебя здесь, здоровым и полным сил. Такие ублюдки, как ты, обычно не умирают так легко. Я не собиралась вытаскивать тебя из этого ада, но надеялась, что ты сам захочешь выбраться. Ради меня. Ты ведь хоть чуточку любил меня? Йенс не врал? Если это так, то ты должен был бы сам решиться на этот шаг. Но ты чёртов покойник, лишённый желаний, любви и совести. Знаешь, если рай и ад действительно существуют, мы встретимся с тобой внизу, и ты будешь там более почётным гостем, Генрих». «Йенс, поганый ты язык», — подумал Генри и поднялся. — Сходи куда-нибудь, — тихо сказал он. Катя в непонимании подняла на него широко распахнутые глаза. — Просто уйди с моих глаз до вечера, мне нужно это обдумать. Не возвращайся раньше. Катя кивнула. Она поднялась со скамьи, отряхнув мокрую юбку. Девушка с опаской вышла за территорию дома, оглянулась назад и, встретив злостный взгляд Генри, тут же отвернулась. Пространство деревенской улочки будто сузилось до крошечных размеров. Ей некуда было идти. Совершенно некуда. Мать Аксиньи её прогонит, Даши с Димой дома нет. Но всё же Катя решила идти к ним, поможет убраться. Такой череды смертей быть не может. Их отпустят наверняка. За каждой черной полосой должна идти белая. Удивительно, что Генри разрешил ей просто уйти, она ведь могла сбежать, если бы его подозрения были правдой. Может, он знал, что она не бросит подругу? Её побег был бы рассчитан как признание в их незаконной деятельности. Катя бесцельно зашагала вперед. Когда глазам открылся вид знакомого дома, она открыла дверь и огляделась. Солнце уже протиснулось сквозь плотные тучи и освещало пространство вокруг. Дом Даши. Уже родное место. Девушка скинула с себя мокрые от дождя вещи и взяла одежду подруги, несуразно скинутую на пол из шкафа в маленькой спальне. Хоть они и были ей велики, всё лучше, чем промерзнуть насквозь. Через несколько минут мебель уже была расставлена на прежние места. Вещи аккуратно сложены. Почти с любовью Катя наглаживала каждый предмет одежды подруги, опасаясь за неё. Она уже сотни раз копалась на всех этих полочках, сотни раз открывала этот скрипучий шкаф, доставшийся им от родителей, но именно сейчас эти предметы обрели сокровенное значение. Они хранили память о Даше, о её Даше. Катя попыталась отречься от мыслей о возможных последствиях и продолжила убираться. Руками собрала раскинутые по полу крупы, не зная, что с ними делать. Выбрасывать еду, чужую еду, было бы кощунством. Когда с уборкой было закончено, она пыталась найти любые другие доказательства причастности Даши к партизанской деятельности. Катя с усилием открыла сундук у окна горницы. Достала оттуда всю утварь. Кухонным ножом подцепила дно сундука, поддевая тонкую фанеру. Под ней красовались начищенные Димой части винтовки и жестяная баночка, видимо, с патронами. В собранном виде она бы, вероятно, занимала бы много места. Вокруг было набито сено, при чем с такой плотностью забитое, оно бы не позволило ни единой детали издать и звука, если бы сундук даже опрокинули. Катя в уме похвалила Диму за осторожность, но все так же яростно ненавидела его: он был виноват в случившемся. Он и только он. Девушка осторожно вытащила оружие. Катя пыталась вспомнить места, куда немцы не заглядывали, ругая себя, что сразу не придумала, куда его деть. Сундуки они проверяли тщательно. Следовало бы придумать место получше. Легкая тревожность с каждой секундой нарастала. Открытое виду оружие развалилось на полу. Она оглядывалась по всему дому, пытаясь найти будущий тайник. Терзая свои мысли, Катя вспомнила жалобы Даши: хлипкие подоконники. Катя метнулась к ним и тут же схватилась за выкрашенный в белый цвет плотный кусок вырезанного дерева. Она чувствовала, как под её усилиями он шатался, но отходить не хотел. Она тихо материлась от накатывающей паники, дергала с усилием ещё и ещё. Дерево медленно начало поддаваться. Открылось мелкое пространство, собравшее в себе немало мелкого сора и веточек. От дождя края дерева разбухли и размягчились. Катя упала на спину, когда толстая деревяшка отошла и повалилась вместе с ней на пол. Она резко вскочила, потирая ушибленную голень, и пригляделась к открывшейся щели. Конечно, вот почему Даше все время дуло оттуда: брус был слишком низко подрезан, видимо, не угадали с расчётами. Катя быстро схватила части винтовки и осторожно уложила, попутно выгребая из открытого подоконника старые мокрые от дождя тряпки, неясный мусор и паклю — всё, чем пытались заполнить пустоту. Рядом хватило места и для патронов. Плотно утрамбовала всё сеном из сундука. Взяв тяжелый кусок дерева, она попыталась вставить его обратно, но даже поднять его было огромным усилием. Когда она еле-еле попала в проемы слева и справа, то чуть надавила. Это удавалась уже намного легче, и Катя с силой пыталась забить подоконник обратно. Она повернулась боком и, помогая себе всем телом, забила выпирающие части на место. Пусть подоконник и был хлипким, это было отличным местом. Катя с облегчением прибрала за собой беспорядок и тут же уселась на стул. Тучи совсем рассеялись, позволяя солнцу наконец освятить проклятую землю. Деревья успокоились, и лишь огромные раскинутые по земле лужи вводили в отчаяние. За это время все группы солдат, включая и группу Генриха, арестовали троих человек. Среди них были и подруга Кати, и её жених, который пришёл защищать её. Так же им попалась какая-то полумёртвая старуха, которая не понимала немецкий язык, а возможно, и русский тоже. Генрих сомневался, что она вообще понимала хоть один из языков. Сидя напротив, он не мог разобрать ни слова из её речи. Он снова и снова спрашивал её, почему она хранила украденные у немцев продукты в узелках в подвале, но она лишь издавала невнятные звуки в ответ. В конце концов, Генрих позвал того русского, что месяц назад зарядил ему в ребра. — Переведи мне. Я ни слова не понимаю, что она говорит. Генри снова задал свой вопрос полной старушке и внимательно посмотрел на Диму. Парень был очень бледным. В дневном свете его лицо казалось совсем серым. Рубашка висела на нём мешком, а закатанные рукава придавали ему вид какого-то чернорабочего. — Скажи мне, что она говорит. На русском, внятно, я не понимаю её вздохи, — повторил Генри и рывком повернул свой стул к Диме, уже теряя терпение. Бабуля снова получила вопрос и дала простой ответ. И ничто в её лице не напоминало даже отдаленной настороженности. — Сказала, что это гостинцы для её внучат в... — Дима вздохнул. Баба Маша открыто признавалась, что еда предназначалась для партизан. Она осознавала, какие последствия её ждут за это, но, судя по её решительному виду, была готова к ним. Жизнь в оккупации фашистов была невыносима, и даже несмотря на то, что её кончина могла бы принести ей покой, Дима всё никак не мог произнести последнее слово. Ему казалось, что скажи он его, то смерть старушки окажется на его совести. Тем временем, серьёзное лицо немца, с тонкими губами, которые едва заметно нервно подергивались, было устремлено на него в нетерпеливом ожидании. Его глаза смотрели спокойно, полуприкрыто. Нахмуренные брови и поднятый подбородок не предвещали ничего хорошего для тех, кто находился рядом. — В лесах, — еле закончил Дима, когда бабушка легонько кивнула ему. Генри повернулся на старуху и потер лоб рукой, снимая фуражку и прикрыв глаза. — Verdammte Scheiße! — «Гребанное дерьмо». Он тихо выругался и жестом выпроводил Диму обратно. Следующей на очереди была как раз его невестушка. Генри позвал её идти за ним. Проходя узкий темноватый коридор пустой комендатуры с девушкой, Генри посмотрел на Диму. Тот, увидев Дашу, тут же поднялся и, обходя Генриха кругами, начал тараторить: — Герр офицер, это не она. Она никак не причастна, отпустите её, она не знала. Это всё я, — Дима начал тыкать пальцем себе в грудь, почти гордясь своими происками, — Я этим занимался, я добывал сведения. Прошу, отпустите её. Даша молчала, она только лишь остановилась, завидев, как немец встал напротив её жениха и молча смотрел. Лицо немца было настолько уставшим и недовольным, он почти морщил нос от возмущения. Генриху было искренне плевать на любые оправдания. Хотелось, чтобы это всё скорее закончилось. Он озарил Диму долгим спокойным взглядом, надеясь, что тот сам поймет, что Генриху нет дела до его слов. Дима ещё раз кинул взгляд на Дашу, опустившую голову, и сел обратно на тонкую скамью вдоль коридора. Генри продолжил идти в маленькую комнатку, из которой только что выпроводил старуху, что кое-как встала со стула не без его помощи. Даша уселась напротив, Генри закинул ноги на стол, потянулся в карман за сигаретами, но вспомнил, что отдал их Кате. Протяжно вздохнул и скрепил руки в замок на животе. Он посмотрел Даше в глаза и молчал, думая вовсе не о ней. Как же он дошел до такого? Несколько месяцев назад он валялся в окопе, весь в грязи, и стягивал сапоги с трупов. А теперь с невозмутимым лицом, в теплом светлом помещении, с задранными на стол ногами, огорчался, если не находил сигарет в карманах. — Что ты смотришь? Рассказывай, — Генри не отрывал взгляда от этой девушки. Её ярко голубые глаза будто светились, волосы взъерошились, а платок спал ещё по пути, когда её уводили из дома. — Откуда это в твоем доме? Даша молчала, словно не понимала его, а Генриху от этого пустого непонимания в чужих глазах хотелось пристрелить себя. Он почесал голову, взъерошив русые волосы, и спустил ноги со стола. — Екатерина сказала, что она записала это со слов соседа, это правда? — он намеренно хотел представить другую версию, чтобы проверить, будут ли они вдвоем лгать ему. Даша всё так же молча сидела, глядя на немца и сложив руки на колени. Она смотрела вовсе не моргая, казалось, девушка перестала даже дышать. — Это нашел Дима, мой жених. Принес домой, мы прочитали и спрятали. Катя тут совсем ни при чём, — от последних слов Генри стало чуть легче, но он понимал, что так или иначе вся троица врала ему. — Хорошо, — Генри кивнул пару раз головой и продолжил: — Ты её подруга? Даша глубоко вздохнула и ответила ему слабым кивком. — Что Екатерина делала на период с середины июля по сегодняшний день? Что ты знаешь? Если скажешь правду, можешь быть свободна, и, возможно, твоего женишка даже не убьют. Генри скрестил руки на столе и ждал ответа. В его серых глазах отражались ветви березы за окнами. Он не хотел более никаких выяснений. Всё это было по долгу службы, но он занимался вылавливанием партизан несколько месяцев кряду, уничтожая деревни без всякого разбора и ясно понимал: если здесь найдутся партизаны, хотя бы эти трое, то судьба других деревень вполне может постигнуть и эту. А допустить это значило пойти против собственного желания остаться здесь. И Генрих в коем-то веке выбрал собственный эгоизм, а не великий Рейх. Массивный учительский стол, теперь используемый немцами, тихо поскрипывал, когда солдат водил по нему руками. Его интересовало то время, что он отсутствовал. Что Катя делала, пока его не было? — Как и всегда. Сидела дома. Её хотели увезти трудиться к вам, в Германию, но отправили вместо неё другую. Вот и всё. Но вам же не это интересно, да? — Даша опасливо глянула на Генриха, и тот обратил на неё взгляд. — Она говорила мне о вас. Генрих вскинул бровь, и девушка продолжила: — Она не партизанка. А я пошла работать в вашу столовую, чтобы сохранить жизнь себе и Диме, думала, что тогда буду хоть что-то значить. Мы все просто пытаемся выжить, нам незачем подвергать себя такой опасности, — Даша продолжила оправдываться, даже не осознавая, как смогла заинтересовать офицера своими словами о том, что Катя говорила ей о нём. Сначала он ждал, что девушка продолжит говорить, но тратить время на её оправдания смысла не было, а применять насилие он не мог и не хотел. Он не из гестапо и не из СД. Даже не из СС. Пусть этим занимаются те, кто должен. Генри поднялся, закрыл в кабинете эту странную парочку и вышел из душного здания, но уличная прохлада не принесла никакого облегчения. Он попросил сигарету у Вильгельма, облокотившегося на выходе. Ридель, сунув руки в карманы за спичками, посмотрел на мирно стоящие березы. — Бабка помогала партизанам. Она слишком стара для того, чтобы её вешать. Пусть отведёт тебя туда, где она оставляла им еду. Застрели её по-тихому там. Вильгельм вздохнул и посмотрел на Генриха. Теперь Ридель, сменив погоны, имел право приказывать ему что угодно, но, в силу их дружбы, Вильгельм взвесил, может ли говорить с Генри откровенно. Он сдвинул брови и ответил: — Я не хочу снова заниматься этим, Генри. Он смотрел на Риделя с тем же самым утомлением, что и у него самого. День был слишком долгим. Унтер-офицер покачал головой и цокнул языком. — Тогда отпусти девушку домой, парень пусть сидит здесь. Завтра с ним разберёмся. Ему нужно принести воды и еды. Проследи, чтобы он не сбежал, это важно. С этим-то справишься? — он протянул Вильгельму ключи от комнаты, где оставил парочку. Бывшие школьные кабинеты русских... Вильгельм одобрительно моргнул, и Генри похлопал его по плечу. Он заметил, что слишком многое спускал молодому солдату, частенько выполняя за него грязную работу. Да, он был ещё мальчишкой, но после их Восточной компании этот светловолосый лучезарный паренёк давно должен был повзрослеть. И Генри заметил это сейчас, в его уставших глазах. Погода вновь испортилась, ветер сбивал ветки деревьев и мелкие листочки. Генрих чуть придерживал старушку и помогал ей идти всё дальше и дальше от деревни. На требование отвести его к нужному месту она снова неясно пролепетала, отчего он отбросил любые попытки узнать место встречи с бандитами и отвёл её так глубоко в лес, насколько она смогла дойти. Только они зашли за первые густые деревья, он достал пистолет. Всё думал, а есть ли там пули. Она обернулась на него, и Генрих, едва уловив взглядом её морщинистое лицо, сказал ей по-русски, пытаясь отвести взгляд: — Вы можете уйти прямо сейчас, я не буду вас преследовать, и вы останетесь живы. Либо, — Ридель вскинул брови и чуть дёрнул пистолетом. Повисла напряжённая пауза, но женщина всё-таки ответила: — Я пожила своё... Старушка на удивление начала говорить внятнее. Её морщинки впитывали свет заходящего солнца. Тусклые глаза, казалось, слезились, но немец понимал, что это было от старости, а не из охоты вызвать жалость. — Сделаете это сами? — Генрих протянул пистолет женщине, готовый к тому, что она может застрелить и его самого. Холодная сталь отражала лучи солнца под тихие звуки сверчков вдали. — Да как же я? Такой грех... Сам. Половины её слов Генри снова не расслышал, но понял их смысл. Он обошел женщину и приставил пистолет к её голове. Уже отвернувшись от неё, чтобы выстрелить, он услышал, как она снова начала говорить, он нахмурился и начал прислушиваться. Нет, то были не слова. Молитва. Генри вздохнул и дождался, пока она закончит. — ...Аминь. Выстрел прозвучал быстро и тонко. Послушался звук вздымающихся ввысь птиц. Грузное тело несуразно упало лицом вперед. Сердце пыталось вырваться из груди, будто он был на поле боя, а не в спокойном лесу. Немец потер чуть щетинистый подбородок, обошел тело и направился обратно к деревне. На сегодня ему больше не хотелось работы. На сегодня больше вообще ничего не хотелось.