XXVII

Катя легла, повернувшись лицом к Генриху, и нежно провела рукой по его мягкой щетине. Он лежал неподвижно, словно спал, но она уже знала, что немец всегда притворяется спящим, чтобы избежать разговоров с ней. Весь этот вечер она провела с Дашей. Подруга так переживала и волновалась, что с её женихом что-то случится, что собрала воедино буквально все теории и догадки, представила сотни вариантов его казни, но отказывалась принимать хороший исход, о котором всё твердила Катя. Когда где-то в жизни творится хаос, то в другой сфере всё налаживается, это баланс, так и должно быть, и так будет. Отчего-то Катя верила в это всем сердцем, поэтому вовсе не переживала за Диму. Подруги выпили, после чего начали вспоминать те славные времена, когда они были беспечны и счастливы, когда они наслаждались простыми радостями жизни. Даша хотела стать работником архива, а Катя так мечтала поскорее участвовать в строительстве чего-то поистине важного. Она хотела выйти замуж в двадцать один, а Даша задумывала родить пятерых детей от высокого красивого мужчины. Каждый день был наполнен смыслом и приносил новые впечатления. Девушки начали вспоминать их первую любовь, сначала смеясь, затем плача. Первая любовь никогда не приносила ничего, кроме горького и важного опыта. Она всегда вселяет надежду, что ты принцесса из сказки, и вот твой один-единственный принц, других принцесс и быть не может, но всё меняется, нежные мечты рушатся, и ты больше не в сказке, да и принцев, оказывается, бывает много. Груз от потери прошлой беспечности, груз собственного взросления, как бы то ни было, тяготил столь же сильно, сколь и оккупация. В отличие от оптимистично настроенного Димы, подруги понимали, что нормального будущего после такого им не положено. Под конец вечера девушки снова завели разговор о немецком солдате. Даша всё утверждала, что тот натешится Катей и забудет, или того хуже — убьет. Но она лишь ухмылялась и кивала, потому что была крайне уверена: Генриху нужно было от неё вовсе не тело. Он так давно не чувствовал ничего, кроме страха, отчаяния, перманентной тревоги и холодной стали в руках, что вовсе позабыл о другом. И лёжа с ним в кровати, и ощущая его тяжело вздымающуюся грудь, и чувствуя тепло чужой кожи, она совершенно забывала о его вражеской форме, о перманентной угрозе, что следовала за ним по пятам, и даже о его цели на этой земле. Катя придвинулась ближе и задела его кончиком носа. Генри раздражался от запаха алкоголя и сигарет, но не хотел отодвигаться: её прикосновения были приятными. Они дорогого стоили. Девушка улыбнулась и провела пальцами по его волосам. Пьяные мысли плохо складывались в четкий текст, но она раз за разом пыталась состроить четкие предложения: — Генри, — она чуть надавила мужчине на плечо, чтобы он перевернулся на спину. Катя со странным чувством пыталсь говорить, не глядя ему в глаза. — Я не знаю, что с этим делать. С осторожной нежностью её пальцы коснулись его ранений. После разговора с подругой она всем сердцем хотела показать Генри, что, возможно, понимает, как ему сложно. Тяжело принять то, что они враги. Это хотелось забыть, оставить далеко в сознании, но раз за разом это всплывало на поверхность, как только они покидали эту спальню, будто все их чувства таились только здесь и обязаны были раствориться вовне. — Ты мне нравишься, и я совсем не знаю, как с этим быть. Мне нравится твоя родинка на щеке, а ещё та, что на руке, — девушка провела по его плечу, где, как она помнила, красовалось маленькое коричневое пятнышко. — Твоя красивая улыбка. А ведь я всё реже вижу её, и то в основном, когда ты говоришь с кем-то кроме меня. Мне жаль, что я не вызываю у тебя положительных эмоций. Она почти театрально вздохнула, строя огорчение. Каждое её слово сопровождалось комком пьяных мыслей, собираемых в единую картину. Ей было интересно, заставит ли это его говорить: «Нет, нет, конечно, вызываешь, о чём ты». Она сомневалась, что он даже подумает об этом, но Кате хотелось услышать это именно сейчас. Разум сам давал ответ на вопрос. Если бы она не вызывала у него хороших ощущений, он бы не лежал с ней в одной кровати после случившегося. Но всё в ней требовало услышать эти слова. Катя уложила свою голову ему на плечо. — Но я чувствую себя такой счастливой рядом с тобой, — она чуть приобняла Генриха и с тяжестью приняла то, что всё сказанное было правдой, и оттого произносить это давалось с трудом. Что бы она из себя ни строила, этот мужчина делал её в какой-то степени беспечной. Извращенной степени, неправильной, даже незаконной, но им обоим было на это уже глубоко плевать. — Я в жизни не видела таких красивых глаз. И знаешь, когда ты смотришь на меня своим этим взглядом, я чувствую себя самой счастливой на свете, но когда отворачиваешься, я готова всё отдать, лишь бы ты снова взглянул на меня. Понимаю, что я всего лишь какая-то советская девчонка. Но ты правда мне нравишься, Генри. Я бы не вылазила из этой постели никогда. Генрих поцеловал Катю в лоб и обнял. И хоть его раны саднили от неудобного положения, он был не готов даже шелохнуться, чтобы случайно не перебить её. Он уже и не помнил, когда слышал что-то подобное в свой адрес. Её теплые слова действовали на него лучше любых лекарств. Нервы всё ещё глухо разыгрывались внутри, действуя колкими ударами в грудь, заставляя сделать хоть что-то, сказать, ответить ей. Но он уже позабыл, как говорить что-то подобное. В голове он мог прокрутить сотни текстов, он мог сказать Кате то же самое и намного больше, но, пытаясь произнести это вслух, у него будто ком вставал в горле, не позволяя проронить и слова. Он помнил, как впервые признался ей. Это стоило ему таких усилий, что он до сих пор набирается сил, чтобы сказать что-то вновь. В моменте он почувствовал, как руки слабо трясутся. Какой стыд, если она это заметит. Он настолько отвык от подобных чувств, что даже не мог шевельнуться. В голове всё мелькали мысли: сказала бы она то же самое, если бы знала, что он сегодня сделал? Генри вспомнил, как успокаивал себя в бою. Даже не осознавал, как вообще можно сравнивать бой и теплую постель, но ощущения были схожи. Он закрыл глаза покрепче и дал себе время отстраниться, представить, будто ничего этого не существует. Всё вокруг — сон. И только он хозяин этого сна. Когда проснется, ничего уже не будет. Катя посмотрела на Генри. Он открыл глаза и потянулся к ней. Так отстраненно поцеловал, что губы еле касались. Все органы чувств будто вытесняли реальность, бесстрастно заставляя его опуститься ниже к её лицу, почувствовать чужое дыхание и невыносимо медленные прикосновения нежных губ к его губам. Их тела соприкоснулись, и Генрих всем сознанием желал ощутить каждый сантиметр её тела своим собственным. Под слоями одежды как гром барабанит чужое сердце. И тепло чужого тела, и его запах, уже ставший знакомым. На момент в его голове проскочила мысль, что всё это и впрямь нереально. Что не могло в этой девушке сочетаться всё, чего он желал на этой войне. Одно её присутствие наедине с ним отстраняло мысли о гибели, о потерянных годах, о содеянном. Прикосновения доставляли невообразимые яркие чувства, каждое её слово ласкало слух, каждый её хитрый взгляд манил. Он словно был околдован. Такого не бывает. Может, он позабыл, каково это? За сегодня он вспомнил их близость не меньше сотни раз. Было ли это всё реальностью? Или его мозг создал мираж, пытаясь спасти убитую психику? Катя закинула ногу на Генриха и со сбивчивым дыханием опустила руку на его мягкие волосы. Перекинула ногу чуть дальше и всем телом быстро оказалась сверху. Прохлада от открытого настежь окна уже совершенно не охлаждала. Генри приподнял её майку, прикасаясь к горячей коже на её талии, сжал её и стал целовать Катю ещё жарче, ещё сильнее. Он желал обладать всем её телом, всем разумом, всем, что в ней было. Он медленно провел по её спине вверх, затем вниз, цепляясь пальцами за тонкую резинку шорт. — Кать, — послышался тихий хруст, затем шуршание и снова хруст, — Катя! — хруст, шорох, хруст. Девушка резко обернулась. Генрих, удерживая её одной рукой на себе, сам резко поднялся так, что их тела соприкоснулись. Мысли Кати полностью очистились, в миг она отрезвела и с ошарашенным испуганным взглядом уставилась в окно.  Даша, с приоткрытым ртом, цепляясь руками за деревянный подоконник, смотрела на них со стороны. Лицо за окном тут же скрылось, оставляя за собой лишь звуки быстрых шажков. Хруст, шорох, снова хруст. Катя вскочила и тут же ринулась к ней. — Стой! — убегающая подруга даже не обернулась. Катя резко перебросила ногу через подоконник и одним плавным движением спустилась вниз. Генри лишь изумленно смотрел на всё это: она явно спускалась так не первый раз и вовсе не второй. — Даша! — Катя догнала подругу и резко развернула за плечо. — Отстань от меня. Девушка почти рыдала и скидывала руки со своих плеч. Их шепот разрезал ночную тишину. — Что случилось? — Диму могут убить эти уроды, а ты там лобзаешься с одним из них! Это же он его и забрал! Он! И он же сегодня отвел в лес бабу Машу... Ты думаешь, она вернется? Кать... Ты совсем ничего не видишь? Девушка застыла на месте и резко выдохнула. Пелена её мыслей тут же рассеялась подходящей трезвостью. Катя в миг испытала спектр эмоций, переходящих от легкого стыда к ярой злости. Баба Маша. Теперь Ксюше не к кому возвращаться: они лишили её братьев, отца и мужа, а теперь и матери. Она приложила ладонь ко рту и опустила взгляд. Отчаянно Катя искала в себе обиду, горечь или раздражение, которые были бы направлены на Генри, но никак не могла разыскать в себе эти чувства. Все они цеплялись за серую форму, но никак не за людей под ней. Ни единого сожаления, будто это стало обыденностью. То, что люди не возвращаются из леса, стало привычным. Вместо злости на оккупантов Катя начала винить саму себя за отсутствие мгновенной ненависти к ним. Она резко вернулась к мыслям о Генри: — Мы сегодня только про него говорили, и ты вовсе ничего не рассказала об этом! Хочешь сейчас мне что-то сказать? Говори! — она тяжело дышала и бешено жестикулировала, словно все обвинение за совершенное упали на её плечи. Повисла пауза, позволяющая Кате отдышаться. Даша же только отвернулась и нервно поправила волосы, уставившись в пустоту. — Я ходила к Диме, — она успокоилась и тихо заговорила. — Как ты... Вы говорили? — Да, поругались. Потому что он полный идиот, его точно повесят... — Да с чего ты так решила? Ночная прохлада вызвала у Кати резкий приток сил. Она смотрела на Дашу, снова не понимая, с чего та всё усугубляет. — Он не хочет их сдавать, — шёпотом произнесла она на ухо Кате. — Да и не надо никого сдавать. Он находил эти сведения в лесу, чуть ниже по реке, вот и всё, ни с кем не говорил, нигде не участвовал. С ним ничего не случится! Обещаю! Раздался тихий шелест и девушки мгновенно пригнулись, оглядываясь. Не найдя источника звука, Даша продолжила: — Кать! Это у тебя теперь есть защита, а не у него! Понимаешь? Он им тут не нужен. Молодой парень! Они его убьют, даже если он ничего не сделал. Катя замолчала и задумалась. Даша была права. Немцы избавлялись от сильных мужчин при первой же возможности. Единственным вариантом выжить было пойти в полицаи, но Дима бы не стал поступать на службу к немцам даже ради спасения своей жизни. Среди ветвей дунул холодный ветерок, и Даша съёжилась, словно обнимая себя. — Вспомни, что было с Ксюшей. Её даже Слава не спас. А его не спасла и служба у немцев. И даже твои бесполезные крики на площади его тоже не уберегли. Даша отвернулась и вытерла слезы. Взглянула в небо и глубоко вздохнула, опустив глаза. — Извини, что пришла. — Нет, Даш, пошли, переночуй у меня, или я к тебе приду. — Смотря на тебя, я буду только буду представлять перед глазами этого твоего фашиста. Нет. Прости, но твои любовные истории зашли слишком далеко. Даша пошагала, высоко поднимая ноги, пытаясь не задевать мокрую траву. Катя не стала бежать за ней. Ей было одновременно и стыдно, и обидно, и больно. Может, она и в правду заигралась? Её друзья один за одним покидают её, а она даже не замечает этого. Ничего не делает. А может ли сделать хоть что-то? Или делает недостаточно? Она никогда не чувствовала себя настолько ничтожной, как сейчас. Это начинало с большей и большей силой сжирать изнутри. Катя вернулась домой. Генри не спал и ждал её. Он приподнялся на локтях, когда она зашла в комнату. Девушка легла к нему в постельи слабо обняла. — Всё нормально? От этих слов Катя тут же заплакала. Чувство стыда разъедало изнутри. Понимание, что она смотрит на Генри и вовсе не может сопоставить все факты с реальностью, расщепляли её психику пополам. Генри в форме и Генри перед ней — два разных человека. Не он творил эти ужасные вещи, не он забрал последнего члена Ксюшиной семьи. Он не мог. Она с силой вытесняла все мысли об этом, но они будто набатом пробивали выстроенную ей границу между Генрихом в этой спальне и за её пределами. Это всё один человек. Катя тяжело вздохнула и схватилась за голову. Ей казалось, всем своим поведением она теряет единственного близкого человека. Мужчины приходят и уходят, а друзья остаются, так всегда говорила Аксинья. И Катя старалась твердить себе именно это. Именно друзья переживают с нами все горести и трудности, выслушивают нас в трудную минуту. Любовь проходит, но чувства искренней близости остаются всегда. Девушка вытерла слезы, пока Генрих неустанно гладил её по голове. — Расскажи мне. Резкое осознание происходящего будто снова отрезвило её. Он ведь просто пользовался ей? Она словно тыл, словно иллюзия нормальной жизни. Отвлечение. Но разве не достойна она сама получить что-то взамен? Вознаграждение за эту низкую роль. — Генри, — Катя резко подняла голову. Глаза полные слез, брови сдвинуты, она снова казалась совершенно беззащитной перед ним. — Умоляю тебя, отпусти того паренька, он не представляет опасности. Я понимаю, что этим управляешь не только ты, но молю тебя, — девушка помотала головой и продолжила, стараясь не разрыдаться вновь. — Из-за всего происходящего все в деревне меня на дух не переносят. Та женщина, которую ты сегодня увел в лес... Генри, просто чтобы ты знал: ты ел её соленья почти месяц. Раньше она давала мне их просто так, просто потому что я дружила с её дочерью. Пока тебя не было, немцы убили её зятя, а затем увезли дочь на работы в Германию. Даша и Дима — единственные, кто у меня остался. Никого больше. Ни семьи, ни близких, только эти двое. Сейчас они — это вся моя жизнь. Довоенная жизнь. От неё больше ничего не осталось. Прошу тебя... Генри глубоко вдохнул. Он не мог ответить. Ему нечего было отвечать. Он давно размышлял над этим и знал, что когда-нибудь из-за Кати перед ним встанет этот выбор: она или его долг. Но то, что это случится так скоро, он и подумать не мог. Если сейчас он поддастся ей, то она сможет пользоваться им и дальше?  Он застыл, бегая глазами по её лицу. Катя слегка шмыгнула носом, и он подумал: неужели эта девушка, вся в слезах, полная сомнений, та, у которой отобрали Родину, дом и даже её тело, сможет ему чем-то навредить? — Ты можешь поклясться мне, что он не причастен к партизанам? — мужчина чуть помолчал и продолжил. — Если ты соврешь, я клянусь, что сам повешу его. Тебя я тронуть не смогу, но могу пообещать, что меня ты больше никогда не увидишь. Катя на момент задумалась. Ей будто снова нужно было выбирать между её и чужим счастьем. — Клянусь.