XXIX

Катя направилась к подруге, как только проснулась. Даша ещё спала, но даже тихие стуки в дверь вынудили её подняться. — Прости меня. Ты права, я о многом не задумывалась, — Катя стояла на деревянном пороге, к которому прилипло раскисшее от ночного дождя зерно, которое девушки вчера усердно выметали из дома. Её руки то и дело сцеплялись за спиной, и она невероятно смущалась, не зная, куда себя деть. — Ты же знаешь, что я не злюсь, — Даша потерла лицо ладонью и ей же поправила волосы, грузно вздохнув. — Я хочу побыть одна. Твой немец и так сегодня с самого утра меня поднял. — Он заходил? — удивленно спросила Катя. — Да.  Девушки чуть помялись перед друг другом, после чего Даша прервала напряженную тишину: — Я пошла спать. Правда, не хочу никого видеть, — подруга зашла в дом и закрыла перед Катей дверь. В её голосе и действиях не было ни капли злости. Катя знала её лучше всех и явно видела, что Даша ужасно устала. Её краткие выходные она всегда оставляла для работ по дому, но сейчас явно была для этого вымотана. Такие переживания явно измотали её.  Катя нервно сглотнула и спустилась с крыльца. Она обязательно поговорит с ней позже. Неприятное чувство, словно её отвергли, заползало под кожу и холодно блуждало по венам. Стоило ли давить на подругу, когда для восстановления требовалось всего лишь время? Она размеренно зашагала домой, мимолётом проходя дом Ксюши и немного остановившись у него. Пуст. Скотину наверняка уже забрали и пустили на мясо, а все продукты растащили. Весь день проходил в серой рутине, и вечером Катя с Генри почти не говорили. Она была занята мыслями о подругах, пока он думал о том, как нелепо выглядел перед лейтенантом. Катя переодевалась, и Генри, смотря на неё, на момент допустил цепочку размышлений: была ли она лучше Герты? Он на протяжении длительного времени вовсе не общался с девушками, но для себя подметил, что, несмотря на их внешнюю красоту, они различались всем остальным. Герта была высокомерно серьезна, всегда с идеально прямой осанкой, черные волосы и безупречные черты лица придавали ей вид благородной дамы, которая занималась совсем не той деятельностью, которая ей бы подходила. И что она вообще делала в этой чёртовой стране? А Катя? Катя русская. Генрих даже не понимал: её поведение свойственно всем девушкам этой национальности или же она сама по себе была такой взбалмошной и неусидчивой. Она разительно отличалась от Герты своей свободой. В жестах, в действиях, в мимике. Была более живой, активной и в какой-то степени открытой. Она не скрывала своих недостатков, её идеи всегда брались будто из ниоткуда. Иногда Генри казалось, что он говорит с разными людьми. Катя только рассказывала одно, и тут же поток её мыслей уходил совсем в другое русло, девушка начинала говорить совершенно о посторонних вещах, чем вовсе ломала его линейное мышление. Лицо её было кругловатым, глаза, когда она улыбалась, становились столь узкими, что Генри даже мог приписать её к монголоидной расе. Но улыбка была столь красивой... Иногда она поднимала левую бровь. Сначала это казалось слишком нагловатым, но уже спустя месяц их знакомства он находил это весьма симпатичным. Вот в чём разница, Катино лицо почти никогда не было расслабленным, лишь когда она спала, в жизни же на нём играли сотни эмоций, которые, в отличие от Герты, она не стеснялась показывать. Она вообще ничего не стеснялась. Иваны всегда казались ему трепетными по отношению к Богу, даже несмотря на коммунистические идеи. Но Катя не почитала ни того, ни другого. — Катя, — он оторвал девушку от её мыслей и уселся на уголок кровати, широко расставив ноги и откинув голову на раскинутые в стороны руки. Она не обратила на него внимания, но Генри продолжил. — Ты веришь в Бога? Девушка нахмурилась, складывая вещи в шкаф. Стоя к Генри спиной, она закатила глаза, устав от его странных, ни к чему заданных вопросов. Она чуть помолчала, задумавшись. Её отец верил, и, пока он был жив, Катя тоже верила. Но, стоя около его могилы, она всё время задавала вопрос, адресованный папе: «И где твой Бог? Почему он не уберег?» И если благополучие от этого не зависит, то какой смысл вообще верить в то, что было придумано людьми. — Нет, но мне нравится концепция. — Что ты имеешь в виду? Катя легла в постель и укрылась, Генрих повторил за ней. Они смотрели друг другу в глаза, и Катя продолжила говорить: — Ну представь, всего один человек во имя насаждения мира и добродетели нашёл последователей, они записали его откровения и рассеяли религию почти на всей земле. Знаешь, намного проще следовать за военачальниками, за воинственными людьми, которые используют наши животные чувства. Как ваш Гитлер. А Иисус хотел мира, сложно поднять дух людей через принятие и смирение. А он смог. — Тогда почему ты не веришь? — Генрих перебил её, пытаясь подловить хоть в чём-то. — Ну ведь Бог описан нам людьми, книги написаны ими же. Будь на земле что-то божественное, это бы изобразили вовсе не так, как на иконах. Это было бы что-то такое, чего мы никогда не видели, понимаешь? Но люди по сей день не показали ничего сверхъестественного. — Показали. Как же серафимы с шестью крыльями? — он громко зевнул и потер глаза руками. — Голова и шесть крыльев — вот твои серафимы. Генри, люди никогда, — Катя выделила последнее слово, — не изображали того, чего когда-либо не видели своими глазами. Это всё больная фантазия людей. Собранные из обрывков образы того, что они уже видели. — Я не согласен, у нас есть много изображений того, чего мы ни разу не видели... — Назови мне хоть одно, которое я не смогу объяснить, и я тут же откажусь от своего мнения. Они так увлеклись спором, что у мужчины пересохло во рту, но вода уже кончилась, и он, захватив стакан, вышел в горницу. Мельком глянул на часы и замер. Четыре утра. Неужели они всё это время говорили? Генри осушил стакан и снова заполнил, возвращаясь. — Четыре часа, — утвердительно сказал он, оставляя стакан на тумбе рядом с Катей. Девушка округлила глаза и удивленно посмотрела на него. — Серьёзно? Лучше бы мы не выспались из-за чего более приятного, — она громко смочила горло холодной водой. — Может, ты уже признаешь, что я права? — Нет. Я ещё не использовал свой главный аргумент, — Катя кинула взгляд на немца, но он, опережая его вопрос, ответил. — Ты русская. Катю это задело, но она промолчала, пытаясь не подать виду. Лишь выдала тихий вздох, запомнив его слова на будущее. — Я, наверное, ни с кем в жизни не говорил без перерыва пять часов, — Генрих обнял Катю сзади и притянул к себе. Девушка ощущала теплые потоки воздуха на своей спине от его дыхания. — Ты права только в том, что лучше мы потратили это время на другое. Катя улыбнулась ему и ответила: — Но что бы мы тогда делали остальные четыре часа пятьдесят минут?