XXXII

Йенс сидел у себя в комнате и выписывал, что ему нужно будет приобрести с последней зарплаты и сколько требуется отправить родным в следующем месяце. Эту привычку он унаследовал от отца и по сей день ей не изменял. Он пытался сосредоточиться, но мелкая колкая злость на друга всё ещё тревожила мысли. Злость на его выходки перед начальством. На его беспечность. Безалаберность. Казалось, Генри вовсе отбился от рук. В какой-то момент Йенс даже подумывал, а не убить ли того подпольщика самому, на всякий случай. Отпустить партизана было уже крайней точкой, до такого Ридель никогда не доходил.  И всё же в глубине души Йенс понимал, что по большей части раздражался тому, что все пять дней, после того как Генриха выписали, он то занимался домашними делами: колол дрова, таскал воду. От их прежней дружбы словно и не осталось следа. Большую часть времени Генрих занимался конопаткой брёвен в бане, стащив нужные инструменты со склада. Звуки ударов доносились в окно Йенса чуть ли не все свободные вечера. Зачем было улучшать то, что в итоге будет сожжено до основания? Если Риделю было нечем заняться, то лучшим вариантом было бы помочь радистам, а не бесполезно растрачивать силы. Дом — единственное место, где они могли спокойно говорить, не затрагивая службу, а сейчас даже тут Генри почти не пересекался с ним, вечно оставляя наедине с Карлом. Сам же только и делал, что говорил с Катей. Русская речь, звучащая в доме чаще немецкой, выводила из себя. Йенс знал пару слов на этом злосчастном языке, но из-за обилия её в своей жизни она превратилась в мутный фоновой шум. Так и проходили эти пять поганых дней. Стук металла о металл, шум, стук. Йенс резко прислушался. Неожиданно к этой цепочке звуков прибавились новые. Он услышал стоны. Он на секунду замер, пытаясь понять, точно ли это то, о чём он подумал. Он вскочил с места так, что маленькая табуретка под ним упала и с грохотом перевернулась. Он сжал в руках карандаш, всё его сознание захватила подавленная ярость. Он готов был стерпеть напрасные удары инструмента за его окном, слушать русскую речь под боком, но это было уже последней каплей. Генрих даже не стеснялся чужого присутствия в доме. Присутствия Карла. Карла! Йенс всё пытался сделать, лишь бы Карл не прознал об их отношениях, и сейчас казалось, что Ридель вовсе обесценил все его попытки уберечь мерзавца. Генри ещё немного полежал и поднялся, застегнул штаны и размеренно вышел в горницу. Дико хотелось пить. Осушив один стакан, он налил ещё, но его прервал выходящий из комнаты Йенс. Генрих спокойно взглянул на него, сжимая бокал. Недовольство этой пустой выходкой Йенса всё ещё бушевало где-то глубоко внутри. Эта поездка должна была быть его. Йенс лептал ему о долге и обязанностях, хоть сам перекладывал на Генри свою работу.  Летняя жара в эту минуту не позволяла распыляться на злость. Она успокаивала. Генри лишь желал узнать причину такого поступка товарища. По его лицу казалось, что он снова начнет читать лекции о Кате, но Йенс всего лишь тихо прошептал себе под нос: — Пошли покурим, — взгляд был столь серьёзным, что на хорошую беседу Генри не рассчитывал. — Пошли, — Генри с грохотом оставил стакан. — Расскажешь, почему на меня вдруг скинули твою работу, — он напряженно вышел на улицу вслед за другом. Как только они пересекли порог дома, Генрих, закрывая дверь, попытался что-то сказать, но тут же охнул и чуть двинулся назад, когда Йенс бросился на него, одной рукой схватился за воротник и ударил Генриха головой в лицо. Нос хрустнул, столкнувшись со лбом Йенса, и он тут же пошатнулся. По подбородку заструилась кровь. Йенс дернул его за одежду, размахнулся правым кулаком по широкой дуге и врезал по шее. Хрипя и задыхаясь, Генри скинул его руки с себя и начал отходить. Пространство двора вокруг него закачалось. Он ударился ногой о край скамьи у входа и растянулся на траве. Ушибленная нога болезненно запульсировала.  Значит, утром появится ещё один безобразный синяк. В моменте его разум отключился, и инстинкты царственно вышли вперед. Выругавшись, он схватился за ушибленную голень и заметил мелкое полешко совсем рядом с правой рукой. Голова его кружилась, ярость заполняла кровь, и он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы заметить ещё один удар. Генрих быстро увернулся вправо. Кулак почти со свистом пронесся в воздухе над его головой и рассек пустоту. Генри прыгнул на Йенса, но наступил на камень и подвернул лодыжку. Пошатнулся, словно пьяный, тихо взревев от боли. Думать об этом не было времени. Он заревел и набросился на Йенса с тонким поленом в руках. Йенс успел подставить руку и отвести кусок дерева в сторону, но недостаточно далеко. Раздался резкий хруст, и оно переломилось. Генрих потерял равновесие и нырнул вперед, повалив Йенса на землю. После недолгой борьбы Ридель оказался сверху, он обеими руками схватился за спутанные волосы Йенса и с силой впечатал его лицом в ещё влажную землю, сдавив руки коленями. Следом решительно ударил по лицу. Голова Йенса дернулась в сторону, и Генри врезал ему с другой. Так продолжалось до тех пор, пока Йенс не созрел, чтобы заговорить: — Стой, — глухо отдалось у Генри в голове. — Стой! — Йенс закашлялся и жмурился. Генрих чуть ослабил прижатые его коленями руки, и Йенс перекатился на бок, встал на колени, шатаясь, затем с усилием поднялся. Голова у обоих кружилась, лицо Йенса было покрыто мокрой грязью, как и одежда Генриха. Йенс моргнул и потряс головой, чтобы прийти в себя. Рукой снял с лица куски мокрой земли и посмотрел на Генри. Тот приподнялся и положил руки на колени. Глаза горели от бешенства, он смотрел исподлобья, и, казалось, он вот-вот задохнется от своего гнева, раздувая ноздри, до боли сжимая кулаки и тяжело дыша, словно пробежал десять миль. Ярость грызла его внутренности, словно голод. — Ты стал слишком хорош для меня, — прохрипел Генрих. По его серому кителю стекала струйка крови. — Дерьмо, — Йенс снова провел ладонью по щеке и с болью в голове от накатившего давления уселся на скамью. — Черт! — вскричал Генри, зажимая нос. Он, хромая, приблизился и опустился рядом с Йенсом, широко расставил ноги, чтобы кровь не капала на штаны. — Натрахался? — Вполне, — тихо ответил ему Генри, раздражаясь от стекающей по руке струйки крови. Ярость поутихла, и на её место снова вернулись здравые мысли. — Не хочешь ничего сказать? — Я пожертвовал своим повышением ради того, чтобы ты уехал и забыл эту суку. Мне нужно говорить ещё что-то? — Йенс вытер лицо рукавом, уже не беспокоясь о том, что форма испачкается. — А тебя кто-то просил? — Генри отрицательно покивал. Его голос был гнусавым из-за закрытого носа, отчего казался не таким уж убедительным и выразительным, как обычно. Генрих обдумал то, что сказал ему Йенс, и хорошенько попытался собрать всю картину воедино: — Подожди, — он чуть усмехнулся и посмотрел на грязное лицо товарища, сложив локти на колени и сильно горбясь. — Ты думал, за две недели всё поменяется? — Генри пытался рассмеяться, но лицо тут же поразила резкая боль, а из носа сильнее хлынула кровь, разбрызгиваясь по его руке. — Йенс, мы захватили Польшу два года назад, ты до сих пор говоришь мне про ту бабу, к которой даже ни разу не прикоснулся. Два года! Генри качнул головой и скривил лицо от накатившей головной боли. — Не сравнивай. У меня были искренние чувства... Настоящие. — А я, по-твоему, просто не смог сдержать член в штанах? Йенс многозначительно промолчал. Генри снова покачал головой и схватился за покрасневшую шею. Он осторожно сглотнул кислую слюну, но от этого в горле с нарастающей болью пронеслось мерзкое ощущение сдавленности. — Слушай, я всё понимаю, ясно тебе? Не надо меня опекать, я не малолетний Вильгельм. — Генрих сердито смотрел на Йенса, который аккуратно поднимался со скамьи и медленно пошагал к двери. — И одежду мою ты сам будешь отстирывать! — как можно громче добавил он. — Катя справится, — тихо пробурчал под нос Йенс и зашёл в дом. Генри поднялся со скамьи и последовал за товарищем, волоча за собой ушибленную ногу, словно это кусок дерева. Она болела и, видимо, начинала опухать. Шея в месте удара сильно пульсировала, а разбитый нос разболелся так, что туманил голову. Катя чуть выглянула как раз, когда Йенс закрыл за собой дверь в его спальню. — Что там было? — девушка испуганно подошла к Генриху поближе и вгляделась в его лицо. — Господи... Генри не издавал ни звука, не считая сипения, с которым воздух проходил через его сломанный нос. — Что? — нервно спросил немец, поднимая голову. — Не запрокидывай голову! — почти крикнула Катя, хватаясь за его затылок. — Тебе нужно в госпиталь. — Что там? — он поднялся, быстро схватил маленькое зеркало, и его лицо исказилось в ошеломлении. Кончик носа сильно смотрел в сторону, измазанный в собственной крови. — Scheiss... Scheisse! — «Черт... Дерьмо!» Катя быстро шагала за раздраженным Генрихом, кое-как уговорив того сходить в госпиталь. Они шли за домами, чтобы другие солдаты не видели его состояния. Только сегодня он раскрыл лейтенанту эту крысиную тропу в густых зарослях, а сейчас сам ею пользовался. Генри прихрамывал и по-прежнему зажимал нос, иногда стряхивая кровь. Под царапающей ноги высокой травой чувствовалась мягкая, раскисшая от затяжных дождей почва. Иногда Катя наступала в лужи и морщилась. Она знала, что хрящ ещё можно было выпрямить, и лишь надеялась, что кость не сломана. Уже у входа она остановилась, пока Генрих открывал широкую дверь. — И чего ты встала? — гнусаво спросил он, пока по пальцу стекала очередная скупая багровая капля. Генри держал дверь, ожидая, пока Катя зайдёт, но она замялась.  Она уже бывала там, помогая подруге в столовой, но основной вход местным запрещено было использовать. Пристальные взгляды солдат вокруг, пара мальчишек и курящие неподалеку офицеры ещё больше вводили её в ступор. Катя глубоко вздохнула, перебарывая внутренние сомнения, и всё же прошла внутрь. Девушка шла за Генри по узкому коридору, всё больше и больше ощущая себя лишней, будто её завели в ловушку. Неяркий свет давил на неё ещё больше, то освещая, то вводя в глубокую темноту. Она нервозно осматривалась по сторонам, сцепив руки на груди. Генрих поздоровался с высокой темноволосой девушкой с повязкой красного креста на руке. Она была совсем одна в относительно небольшой комнате, переоборудованной в медицинский кабинет. Девушка округлила глаза и бросила все дела, усаживая немца на кушетку. Герта наклонилась к Генри, и её лицо оказалось в нескольких дюймах от кровавой каши, в которую превратился его нос. Серые глаза, прикрытые тяжелыми веками, бегали по сторонам. Она легонько дотронулась, и лицо его исказилось в жестокой гримасе. Генри глазел в сторону Кати, разинув рот и наморщив лоб, и озирался с каким-то звериным любопытством. Он уже пожалел, что взял её с собой. Ни к чему девушке было видеть его в таком состоянии. Он не хотел казаться ей слабым. Вскоре и медсестра заметила Катю, застывшую в проходе. — Чего тебе? — гаркнула на неё Герта, и в момент Генрих усмехнулся от того, как нелепо звучал её русский. По лицу опять прошла гримаса боли. — Пусть стоит, — твердо сказал Генрих, и Герта ещё пару раз кинула недовольный взгляд на испуганную девушку. — Можно исправить, но будет очень приятно. — Герта, — с недовольством гнусаво прошептал Генрих и повысил голос: — Меня и сейчас не феи щекочут. Делай, что нужно. Девушка закатила глаза и дала Генриху кожаную короткую полоску, он тут же зажал её меж зубов. Она сощурилась и положила пальцы на нос Генри. Он сжал от боли зубы, но не шевельнулся. Одним резким движением Герта выправила хрящ, и Генриха пронзила резкая острая боль, разносящаяся от лица по всему телу, отдаваясь во все конечности. Он сдерживался, как только мог, издавая лишь какой-то тихий рык, чтобы не завизжать на виду сразу у двух девушек. Лицо покраснело, и он сильно сжал свои колени, опустив голову. Резко выдохнул, широко раскрыл глаза и пару раз моргнул, приходя в себя, затем вытащил кожу изо рта. — Это не всё, — тихо сказала медсестра. Герта вытерла руку от крови, подошла к столу и достала из пластикового контейнера какой-то инструмент, похожий на маленькую ложку. — Это что? — с опаской уточнил мужчина. — Узнаешь, — недовольно бросила Герта и указала ему лечь на кушетку. — Ты! Подойти, — сказала она Кате на русском. — Возьми его руки и сильно держи. Он не должен двигать. — Хорошо. После всех процедур Катя и Генри молча шли домой. Лицо немца было почти багровым. Девушка тихо плелась позади, пока он проклинал Йенса и его чёртов непробиваемый лоб. Дома она обработала его ногу. Немец удивился, что одежда не порвалась, но под ней показалась сильная гематома с ободранной до крови кожей на голени. Левая щиколотка чуть опухла, и кожа на ней казалась теплее, чем на остальном теле. То же самое было и с шеей. К этим местам Катя приложила холодную повязку. — Больно! — выругался Генри, когда Катя наложила на шею очередную полоску вымоченной в холодной воде ткани. Она нахмурилась и кинула недовольный взгляд. — А ты что думал, тебя феи будут щекотать? — Катя убрала чашу с водой, исказив его слова, и встала перед окном, наблюдая начинающийся легкий дождь. — Мужики... У вас всё сводится к насилию. — Иногда это необходимо. Генри аккуратно разложился на кровати, шипя от боли и морщась. — Зачем? — с искренним интересом спросила Катя. — Мы не можем, как женщины: говорить и говорить. Бестолку. Мы просто выплескиваем скопившуюся друг на друга агрессию и забываем о ссоре, — Генрих покашлял, и в горле опять заболело, отчего голос стал ниже. — Тебе кажется это глупым, но будь ты мужчиной, то поняла бы меня. Дождь совсем тихо забарабанил по стеклу, и в комнате потемнело, будто уже наступала ночь. Часы показывали только половину третьего, и Кате пора было начинать готовить ужин, затем растапливать баню и стирать одежду. — Чёрт! — он прикрыл лицо рукой и жалобно застонал. — Нам ещё и придётся ехать не по основной дороге завтра. Из-за партизан нужно будет добираться через Хатки, потом Жуково. А дальше вдоль железнодорожных путей. А это намного дольше. Катя молча выслушала его. Генри посмотрел на неё и понял, что девушка совсем пропустила его слова мимо ушей. — Тебе, может, дать книгу какую-нибудь? Ты только не поднимайся пока, ладно? — Чего? Катя на мгновенье вышла и вернулась уже с пошарпанной, когда-то цветастой книгой в руках. — Это мой старый учебник по литературе, вот, — она открыла нужную страницу и села на край кровати. — Смотри, я не знаю, насколько тебе будет сложно читать: произведение довольно старое и язык устарел, но попробуй. Катя забежала в комнату только под вечер, когда на улице уже сильно стемнело, поставила тарелку и столовые приборы на прикроватную тумбочку. Удивилась, что Генри всё ещё читал, совсем молча, даже не обращая внимания на её появление. Она зажгла лампу и поставила её рядом с едой, не понимая, как немец мог видеть в такой темноте. Затем снова ушла, захватив чистую одежду и полотенце. Только ей стоило вернуться, Генри с хлопком закрыл учебник и отложил его на тумбу, рядом с пустой тарелкой. Он посмотрел на Катю и сказал, пока та вытирала мокрые волосы: — Я еле разобрал все непонятные слова только к середине книги, — голос всё ещё был низким и чуть гнусавым, отчего к нему вернулся прежний сильный акцент. — Кареты, дуэли, известия, хата, хребет, казак. — Я никогда не любила литературу, — Катя перебила его и переложила учебник на стол, повесила мокрое полотенце на приоткрытую дверцу шкафа. Легла под одеяло, заставляя Генриха приподняться, высвобождая его, — но «Герой нашего времени» — лучше из всего, что я когда-либо читала. Генрих аккуратно повернулся, подкладывая под больную шею мягкую подушку. Он поправил прилипшие от влаги волосы девушки, убрав их за ухо, и чуть погладил её по щеке. — Мне кажется, главный герой на тебя очень похож. — Не уверен, — он опустил руку на её плечо и посмотрел в тёмные глаза, чуть улыбаясь. — Тебе понравилось? — спросила она с блеском в глазах. — Помнишь тот момент, когда он загнал лошадь до смерти, пытаясь догнать возлюбленную? — спросил Генри, игнорируя её вопрос. — Конечно, — девушка воодушевленно ответила и чуть приподняла брови. Он чуть затих, вспоминая все последствия его недавней поездки, и продолжил: — После нападения ваших бандитов я некоторое время провел в бреду. Даже не помню, сколько валялся на дороге. Если бы не ваш постоянный дождь — единственное, что тогда попадало мне в рот, — я бы точно сдох, — Генри поднял руку и указал на окно, по которому уже с силой барабанила вода, — Но я не смог ничего вспомнить, всё казалось далёким, словно это было во сне. Как только ко мне вернулось сознание, я уже готов был смириться со смертью. Катя широко раскрыла глаза и внимательно слушала. — В кармане был твой пояс. Я вытащил его, посмотрел и задумался, что я нигде так не нужен, как тебе здесь. Хотел ещё раз тебя увидеть. У меня не было лошади, но я чуть ли не загнал насмерть самого себя, чтобы прийти обратно. Катя поутихла, не находя слов, чувства смешались от приятных к болезненным. Она не нашла в себе сил ответить хоть как-то ласково, поэтому решила отшутиться: — Ты сравниваешь это с книгой? Печорин загнал лошадь, а потом лежал лицом в траве и плакал. Надеюсь, ты не пускал там сопли? — Если кто-то и пускал сопли в земле, то это Йенс. Катя недовольно цокнула. — У него все лицо красное и распухшее, — девушка тихо вздохнула и отвела взгляд к окну. — Но я рада, что ты хотя бы дал отпор. — Дал отпор? — Генри чуть ухмыльнулся. — Я думал, что победил.