МОГИЛЁВ

XXXIII Генри еле разлепил глаза и неспеша поднялся. Утренний легкий туман за окном стирал все краски природы. Он медленно зевнул и уже планировал свои сборы. Самое худшее было впереди: на ногу почти невозможно было наступать из-за боли, от носа до сих пор тягуче разливалось ужасное ощущение по всему лицу, ноющее и вяжущее, не острое, как было вчера, но и легче его было не назвать. А вот шея уже прошла. Он взял маленькое зеркало, выругался, наступив на стекло, и присмотрелся: синяк на левом глазу был еле видим, но всё же заметен. Нос покраснел, словно у пьяницы, а переносица чуть опухла; виднелась застывшая покоричневевшая кровь, на шее появился багрово-фиолетовый синяк с кучей красных точек. Генри слегка прикоснулся к носу и резко прошипел. Резкая боль сразу ударила в мозг с предупреждением не повторять попытки дотронуться. Хромая, он собирал свои разбросанные по комнате вещи, терзаясь мыслью о водителе. Он должен был позаботиться об этом ещё вчера. Не хотелось подвергать опасностям местных дорог товарищей, но его эгоизм взял верх, и Генри остановился на Вильгельме, который мог бы развлечь его в дороге. Всё было готово. Генрих кинул взгляд на Катю, мечтая так же наслаждаться сном. Он немного засомневался, стоило ли будить её, но, избегая пустых разговоров, отказался от своей идеи. Вытащив сумку к выходу, он отправился сначала за Вильгельмом, а следом и к лейтенанту: взять письменный приказ и доложить, что он готов. Катя проснулась ближе к восьми, села на кровати и посмотрела на пол: вещей, что она вчера так пылко раскидала, не было. Не было и одежды, что Генри оставлял на стуле перед сном. В комнате стало непривычно тихо и пусто. Она протянула руку к соседней подушке. Холодная. Ушёл уже давно. В момент её охватила тревога. Почему не попрощался? Почему уехал так рано?  Она встала с кровати, ощущая прохладу пола босыми ногами. Подошла к шкафу, чтобы проверить, есть ли там остатки его вещей. Ничего. Он уехал. Тревога сменилась страхом. Что, если с ним что-то случится за это время? Вдруг он снова попадет в засаду и уже не вернётся? Вопросы крутились в голове, не давая покоя, сменяя печальные мысли одну другой, лавиной накрывая её всё большим отчаянием. Она пыталась успокоиться, но сердце бешено колотилось в груди, а руки дрожали от волнения, когда она видела пустую полку в шкафу. Катя быстро шагнула к столу и открыла ящичек. Её кушак в его крови оставался на месте. На этот раз он не взял его. Время остановилось. Горечь нелепой обиды снова заполнила все мысли. А может, то и к лучшему, что они не попрощались? Тогда она бы точно не сдержала слез: это и сейчас удавалось с трудом.  Со странным сметянем Катя замерла, осознав, что даже если бы Генри никогда не касался её, то боль охватила бы её с той же силой, что и сейчас, потому стоило ли жалеть о случившемся. Назад уже ничего не вернёшь, и если бы представилась такая чудная возможность, она бы поступила точно так же. Хотя бы какое-то время он делал её счастливой. Катя пыталась тешить себя мыслями о том, что всё было не зря, но каждый раз, затрагивая воспоминания о нем, по телу пробегал холодок, а мысли путались, возвращая в тягучую пучину уныния. Кровать. Первые слёзы. Катя всматривалась в еле заметную паутину на потолке. Печаль сменялась злостью и гневом. Каково будет жить тут с Карлом и Йенсом. Невыносимо, страшно, с постоянной тревогой внутри? Она не хотела так жить. Нужно было уходить из деревни. Как бы она не отгоняла мысли о её сожжении, рано или поздно это случится. Так зачем просто ждать, пока это произойдет? Нужно было делать всё прямо сейчас и уходить. Входная дверь тихо скрипнула. Катя закатила глаза, представив, как Йенс сейчас зайдет и будет отчитывать её за отсутствие завтрака. Боже... Она не в силах была сейчас чем-то заниматься. В комнату вбежал запыхавшийся Генрих, неровно стуча по полу из-за подвернутой ноги. Он тяжело и быстро дышал, смотря на Катю, которая застыла от шока с широко открытыми глазами. Немец осмотрелся по сторонам и снова вернулся к её покрасневшим глазам. Катя крепче сжала одеяло, раскрыла рот и замерла. Её охватило невероятное облегчение. Тревога и страх мгновенно улетучились. Груз из собственных мыслей спал с плеч, само существо наполнилось утешительным спокойствием. Она подскочила и кинулась ему на плечи, обнимая, с улыбкой шире, чем он когда-либо видел, но Генри тут же с раздражением скинул её руки и почти прокричал: — Пятнадцать минут! Собирайся! Улыбка спала, а в глазах мелькнула тревога. — Деревню сожгут? — шёпотом спросила первое пришедшее в голову и опустила руки. — Нет. Катя, собирайся, — немец покачал головой, продолжая пристально смотреть на неё. Катя медленно отошла к шкафу, не отрывая от него взгляда, вытащила почти пыльную тёмную сумку и очень медленно стала укладывать в неё вещи. — А... Что тогда? Всех расстреляют? — Блять... — Генри подошёл к шкафу, выдернул сумку из её рук и резко начал спихивать все увиденные вещи девушки внутрь, со злостью уминая их в сумку, — ты едешь со мной в Могилев. Катя выбежала из комнаты, затем из дома, совсем босая, у калитки стояла черный автомобиль. Девушка забрала из бани зубную щетку, порошок, мыло. Забегая в дом, Катя схватила кухонный нож и, отбирая у Генриха сумку, незаметно скинула его внутрь, прикрывая одеждой. — Почему? Почему я еду? — непослушными пальцами Катя застегивала пуговочки на рубашке. Генри почти взревел от гнева и крикнул: — Катя! Боже, ты можешь просто делать, что я говорю? — он зажал голову руками и покружил по комнате. — Не кричи на меня! Катя вскинула руку, и Генри чуть нахмурился. Она что, хотела его ударить? — Ты... Сука... Я поехал. К чёрту! — он стал уходить, и девушка окликнула его, успокоившись. — Стой, я готова, — она натянула юбку и бросила расческу в сумку, с трудом поднимая её. Генри выдернул ручки сумки из её рук и молча пошёл к авто. Всё происходило на какой-то панике. В бешеном темпе. — Открой, — приказал Генри светловолосому юноше, совсем ещё мальчишке, который, как вспомнила Катя, привёл его домой после госпиталя, — Вильгельм! Солдат отозвался и тут же помог открыть багажник. Он кинул краткий взгляд на Катю, но, к её удивлению, смотрел он совсем без презрения или злости. Обычно и буднично. Азарт в его карих глазах напоминал совсем подростковую беспечность, будто ему только-только исполнилось восемнадцать. Он не показался ей человеком, бывавшим на фронте. Генрих открыл Кате дверь. Когда она села, он с хлопком закрыл её и сам уселся сзади, отстраняясь от девушки. Она поняла, что сейчас лучше вовсе замолчать. Генри был настолько напряжен, что ей даже стало не по себе. В голове метались сотни мыслей и предположений. Генри сложил локоть на открытое окно и опустил голову на крепкую ладонь, пока Катя сжалась и нервно ерзала на неудобном сиденье. — Meine Fresse... Los geht's! — «Черт побери... Трогай!» Они проехали к густому лесу, ровно туда, откуда пришёл Генри с ранениями. Катя с интересом оглядывала всё вокруг. Высокие ели, тонкие березки с поникшими ветвями у края дороги. Мелкую покачивающуюся траву и плотные заросли кустарников. И как только Генри мог идти тут без обуви? Автомобиль чуть поскрипывал изнутри, иногда мелкие камушки бились о его дно. Свет солнца пробивался сквозь плотную листву и пятнышками освещал неровную дорогу, совсем заросшую высокой травой.  Потихоньку она успокаивалась, и жуткие мысли улетучивались. Земля была окутана лужами, и колеи от колес оставались почти невидимы. Мутная серая вода стояла так высоко, что иногда от движения колес окна обдавало грязными брызгами. Тридцать минут спустя Катя уже со скукой вздыхала и рассматривала пейзажи полей. Вдали виднелся густой лесок. У дороги плотно росли всех видов сорняки, травы и жёлтые мелкие цветочки. В глубине поле было еле заросшим, открывая плотное коричневое пространство чернозёмов. Раньше тут сажали разные культуры, от ячменя до пшеницы, но с приходом немцев это осталось в прошлом, потому это место потеряло былой чудесный вид выстроенных в ряд золотистых колосков.  Дорога стала ровнее, и Катя перестала держаться за ручку, чтобы не подпрыгивать на каждой кочке. Солдат за рулём прибавил скорость. Генрих успокоился и посмотрел на девушку. — Я сказал новому лейтенанту, что не знаю русский язык. Попросил взять тебя как переводчицу. Катя улыбнулась, посмотрела на водителя, убеждаясь, что он не обращает на них внимания, тихонько опустила свою руку на ладонь Генри. — Я уже полгода не была так далеко от дома. Когда я покидала Могилёв, то шла по другой дороге, но тогда всё было покрыто снегом. Я так давно не видела этих мест, что всё позабыла. Катя отвернулась в сторону и с искренним ощущением счастья вглядывалась в текучие по небу мелкие облачка. — Хитрый ты гад... — Чего? — Генрих нахмурился и выдернул свою руку. — Ты вчера расписал мне весь маршрут, по которому поедешь. Я только сейчас разумела: ты проверял, не сообщу ли я партизанам, да? — при упоминании слова «партизан» молодой водитель нахмурился и с интересом обернулся, разглядывая пассажиров. — Я думал, ты умнее, — Генрих вздохнул и сам сжал её руку в своей. — Что ты догадаешься об этом сразу. Катя помахала головой и улыбнулась, мгновенно забыв о его глупых проверках. Она так рада была видеть каждое дерево, каждую травинку, что приближали её к Могилёву. Может, с Генри ей там будет безопасно, и она вспомнит свою прошлую жизнь? Не раскрывая рта, она начала напевать про себя тихую мелодию. Генри задержал на ней взгляд: взгляд метался туда-сюда, рассматривая местность, будто она видела всё в новинку. Живой интерес блестел в её глазах, отражая в себе поднимающееся солнце. Улыбка не сползала с лица и была столь настоящей и искренней, что отдавалась в нём теплыми чувствами. Генрих сам радовался тому, что он смог увидеть счастье на её лице. А всего-то нужно было соврать лейтенанту, что ему нужен переводчик. Может, всё было намного проще, чем он себе придумывал? Он приподнял уголки губ и продолжал вглядываться в девушку, она повернулась к Генриху и улыбнулась ещё сильнее, тихо посмеиваясь. — Генри, это поле не кончается уже пятнадцать минут, — недовольно произнес Вильгельм и нахмурился от света яркого полуденного солнца. — И? — он перевел внимание на водителя. — Понимаешь ли, я не хочу нагадить в штаны. Ты можешь сказать этой девчонке отвернуться? Иначе я обещаю тебе веселую поездку. Катя рассмеялась и ответила, перебив Генриха: — Я знаю немецкий. Даю слово не смотреть! Генрих улыбнулся, смотря на то, как паренёк насторожился. Вильгельм был совсем молод и со своей лабильной психикой не особо держал злобу на русских, поэтому Катин ответ его вовсе не разозлил, а может, даже наоборот. Автомобиль резко затормозил, и Вильгельм почти выбежал из авто. Высоко поднимая ноги, он перешагивал траву, заходя подальше в поле. Генри наклонился к Кате и легонько поцеловал её в шею. — Ты правда рада? — прошептал он ей на ухо, и девушка чуть удивилась его вопросу. — Конечно, это... Я даже не могу описать. Генри, — она посмотрела в его по-детски довольные глаза, — Спасибо тебе. Ты не представляешь, как я счастлива, — мужчина улыбнулся, и Катя быстро отреагировала, — Чего ты лыбишься? Не из-за тебя! Город давно не видела... — Дура, — Генрих вернулся в прежнее положение, отодвигаясь, чуть посмеялся и поискал глазами Вильгельма. Водитель обошел авто и сел на переднее. Он кое-как повернул ключ и завел двигатель, улыбаясь. — Всё, — Вильгельм глянул на товарища, — Генри, я расслабился, и можно повеселиться. Черт, как мне нравится управлять автомобилем! Дома всегда просил отца дать мне поводить, но он отказывал! Хорошо, что я пошел на фронт, хоть тут научился. — Стой! — перебил Генри. — Ты сколько раз сидел за рулем? — Раза четыре, может, пять. Генри вскинул брови и придвинулся вперед, цепляясь за переднее сидение. — А ты не мог об этом сказать, когда я тебя попросил меня отвезти? Вылезай, я поведу. — Мечтай! А что мне было сказать? Это же приказ офицера, — Вильгельм начал отвлекаться от дороги, то и дело поглядывая на Генри. — На самом деле, я очень не хотел сегодня идти в патруль. Катя наблюдала за ошарашенным Генрихом и вслушивалась в каждое слово. Ридель посмотрел на неё со вскинутыми от удивления бровями. Она закрывала рот ладонями, и её глаза слезились. Смотря на немца, она уже не смогла сдерживаться и в голос засмеялась. Счастливый Вильгельм спереди начал запевать в какой-то шуточной манере: — O du lieber Augustin, Augustin, Augustin, O du lieber Augustin, Alles ist hin! Geld ist weg, Mädel ist weg, Alles ist hin, Augustin! O du lieber Augustin, Alles ist hin! — «Ох, милый Августин, Августин, Августин, Ох, милый Августин, всё пропало. Нет ни денег, ни девушек, Всё прошло, Августин. Ох, милый Августин, Всё пропало». Катя округлила глаза и схватила Генриха за плечи, чуть потрясла его и почти прокричала: — Я знаю эту песню! O du lieber Augustin, Augustin, Augustin, O du lieber Augustin, Alles ist hin! Rock ist weg, Stock ist weg, Augustin liegt im Dreck. O du lieber Augustin, Alles ist hin! Мы пели её в школе на уроке немецкого! — «Ох, милый Августин, Августин, Августин, ох, милый Августин, всё пропало. Нет ни одежды, ни трости, Августин лежит в грязи, ох, милый Августин, всё пропало». В Риделе тут же заиграли смешанные чувства опаски и настороженности. Его молодой приятель пел немецкие народные песни, пока его русская любовница подпевала ему. Он отказывался верить в происходящее, пока они не закончили петь. Всё казалось нереальным. И вовсе это не было чем-то хорошим, потому что казалось настолько беспечным, что за этим обязательно должно было последовать что-то ужасное. Генрих считал, что тут, в России, он будет за каждую мелкую радость отплачивать вдвойне своим же горем. Так что обстановка его ничуть не увлекала. Он почти начал паниковать, пока Вильгельм совершенно спокойно продолжал кривляться. Они с Катей смеялись и так беззаботно говорили, будто не были врагами, словно бы Вильгельм не пришёл на эту землю с оружием, а Катя не была славянкой. У Генри затряслись руки, и он сжал их в кулаки, спрятав от Кати. Неужели он вернётся домой таким, и в Берлине его будет преследовать эта дикая тревога, как у его отца после Великой войны? — Мы будто едем на пикник, а не в вымерший город. Да, Генри? Чёрт! — машина заглохла. Вильгельм завел её и попытался тронуться, но колеса плотно увязли в глубокой колее, полной воды. Они лишь раскидывали по сторонам грязь, не в силах вытянуть автомобиль. Катя с Генрихом вышли, и на предложение помощи Вильгельм лишь ответил, что разберётся сам. Они успели заехать в негустой светлый лесок, и Генри начал заходить вглубь. Катя последовала за ним, глупо размахивая руками под звуки рева двигателя, плетясь сзади, словно хвост. — Я по нужде, не ходи за мной. — И что? — она вскинула одну бровь и так же непринуждённо продолжила перешагивать через ветки. Генрих раздраженно вздохнул и встал у дерева. Сзади он ощущал напрягающий взгляд. — А вы, я смотрю, нашли общий язык, — Генри расстегнул ширинку и встал поудобнее. — Он кажется хорошим человеком. К тому же, совсем мальчишка... — А тебе больше нравятся парни помоложе? Катя закатила глаза и вздохнула, отвернувшись. Генри только усмехнулся и добавил: — Хорошим... Ты не видела, как этот хороший парень так же напевает песенки, пока убивает твоих людей. Катя опустила руки. Генри закончил и повернулся к ней. На её лице уже вовсе не осталось следа прошлой веселости. Девушка стояла совсем поникшая. И он только в этот момент понял, что сказал. — Прости. Не хотел тебя расстраивать, — Катя кивнула, но её лицо ничуть не изменилось. Генри поднимался сквозь обилие коричневых еловых иголок, окутывающих землю. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем под его сапогами. — Кать, — девушка уже поднялась и угрюмо наблюдала за матерящимся по-немецки Вильгельмом. Генри хотел было продолжить говорить, но бросил затею успокоить её. Подошел к автомобилю, уперся в заднюю панель авто. Помахал Вильгельму рукой. Машина снова издала рык, и Ридель с усилием навалился. Катя прошла вперед и глянула на масштаб проблемы. Колесо наполовину увязло в воде, и когда Генри прикладывал усилия, выпихивая авто вперед, оно только сильнее закапывалось, размешивая дождевую воду в вязкую грязь. Катя резко задумалась о партизанах и с опаской озиралась по сторонам, щурясь и всматриваясь в лес. Немцы успели два раза перекурить за то время, пока решали явившуюся проблему. В конце концов они всё же смогли вытащить автомобиль, раскачивая его туда-сюда. Оставшуюся дорогу Генри болтал с Вильгельмом, обсуждая качество дорог в Рейхе, рассказывая истории из школы, но ни один не произнёс и слова о войне. Может, потому что она слушала их, а может, они и сами уже устали это обсуждать. Они проехали деревню Жуково, и Катя начала снова вглядываться в поля вокруг. Именно по ним она уходила из города. Но снега не выдавали ей той картины, что она видела сейчас: перекошенные части танков и артиллерийские орудия, за полтора года застрявшие в земле, окутанные застоявшейся дождевой водой. Они почти наполовину были скрыты в вязкой грязи. Мелкие засохшие кустарники, выжженная земля черными пятнами выделялась там, где сейчас не росло ни травинки. Котлованы от снарядов, в которые девушка постоянно проваливалась под толщей снега в январе, казались не столь глубокими, как она думала. Кучи брошенной техники, разбросанной по частям и уже давно забытой. Где-то виднелись поблескивающие шлемы. Отмытые от пыли дождём, они ярко отражали солнечные лучи и поблескивали среди раскисшей почвы. — Всё хорошо? — спросил Генри, и Катя оторвалась от пейзажей войны. Её лицо будто исказил страх, взгляд с ноткой сумасшествия глядел на него, не отрываясь. Когда Генрих отвлек её, девушка вскинула брови и расслабила лицо, осторожно кивнув. Катя пыталась настроить себя, что едет не в тот Могилёв, что был её домом, а возвращается в оккупированный полуразрушенный город, многие улицы которого стали руинами. Как только перед девушкой открылось пространство города, она будто вернулась в сорок первый.  Генри предъявил документы на посту и долго копался в кармане, пытаясь достать разрешение на перемещение для Кати. Но она явно не нервничала. Она полностью полагалась на него, доверив в распоряжение свою жизнь, как только села в авто. Переживать было уже поздно. Её больше волновало то, что в дороге она рассчитывала увидеть не этот город. Совсем не этот. На ранее белых отштукатуренных домах уже пожелтели ямки от выстрелов. Многие крыши разрушены, дома смотрели голой величественностью одних лишь несущих стен и пространств оконных рам. Штукатурка местами осыпалась, и здания казались старыми и пошарпанными, хоть и были построены не так давно. Сердце сжалось от боли, когда Катя видела столь любимое ей место таким. Будто снова прожила всё, что тут было. Всё стало окутано тихой печалью. Она смотрела на знакомые улицы, но не узнавала их. — Направо, — Генри тихо указывал Вильгельму путь. Дома на Дубровенке были разрушены, а на их месте остались лишь обломки и пепел. Деревья стояли без листьев, словно скорбя о том, что произошло. В воздухе уже не было запаха гари и смерти, но всем видом город помнил о своей скорби. Люди, по-видимому, пытались восстановить свои дома, но их усилия казались тщетными перед лицом разрушений. Редкие прохожие шли молча, не поднимая глаз. Но эта тишина говорила намного больше любых слов. Они звучали в каждом камне, в каждой стене. Это были голоса тех, кто жил здесь раньше, кто любил этот город и верил в его будущее. Ощущение, что жизнь сюда больше никогда не вернется, кружило буквально в каждом метре. Все, кто живут и будут жить тут, построят свой мир на трупах, на той крови, что тут пролилась. Можно посадить деревья, высадить цветы, отстроить новые дома, но они не изменят того, что случилось на этой ранее чудной земле. Столько людей сражалось за этот город. Как это могло быть зря? Генри вернулся из комендатуры, стоящей на единственной почти полностью уцелевшей улице, и сел в машину. — Куда? — пробурчал зевающий, уже изрядно уставший от дороги Вильгельм. — Блять! Я забыл спросить, — Генри снова открыл двери, осторожно выходя. — Ты о жилье? — громко спросила девушка, пока он не ушёл. Катя высунулась из машины, и кровь застыла в жилах, когда она поймала несколько взглядов солдат. — Говори по-немецки, — тихо приказал Генри. Девушка повторила, и он кивнул. — Большая Садовая улица, я покажу, куда ехать. — Мне в любом случае нужно внести запись об этом, — Генри ухватился за окно и склонился к девушке. Катя назвала ему точный адрес, и Генри быстро удалился. Она ощущала себя полностью голой под мерзкими взглядами солдат, забилась в сиденье и старалась не показываться. От её прежнего настроения не осталось и крупицы. Вильгельм тихо постукивал пальцами о руль. Риделя долго не было, но когда он вернулся, то они доехали до квартиры. Катя вышла из машины, сцепя руки на груди. Генрих прощался с Вильгельмом. Он должен был приехать за ними теперь только в конце лета. Через две недели. — Смотри, что у меня есть, — Генри протянул девушке документ, взял сумки и зашёл в подъезд, пытаясь скрывать хромоту и проклиная Йенса за свой потрепанный вид. Паспорт. Катя развернула его. Её фото. Она быстро закрыла документ и сжала его в кулак. Генри шёл спереди, поднимаясь на третий этаж. Они остановились перед дверью, и Катя начала копаться в сумке, ища ключ. Единственная надежда, которую она сохранила, покидая этот город, — возможность ещё раз сюда вернуться. Генри оглядел пошарпанную, когда-то белую дверь. Она вся была покрыта то ли сажей, то ли грязью, где-то торчали лохмотьями деревянные зазубрины — места от попадания пуль. Генри чуть опешил от такого состояния жилища, в которое Катя так рвалась, и уже подумывал сменить место. Пока она искала ключ в сумке, Генри легонько прикоснулся к двери. Она сама со скрипом открылась. И Катя, и Генри ошарашенно глянули внутрь. Девушка мягкими шагами прошла вперед, раскрывая рот. Комната величиной с почти весь их деревенский дом являла собой поистине воплощенную советскую роскошь. Резьба на высоком потолке была когда-то так хорошо выбелена, что и сейчас казалась совсем новой, корешки книг на полках мелькали всеми цветами, стоя плотно в таком количестве, что, казалось, во всей деревне столько было не собрать. Громоздкая мебель оставляла на себе проблески отполированных до зеркального блеска мест, там, где не была пошарпана или вовсе сломана. Генри приоткрыл рот. Всё было чересчур огромным, чересчур изукрашенным, чересчур дорогим. Несколько широких окон открывали когда-то прекрасный вид на широкую городскую улицу. Катя прошла внутрь. Девушка чем-то пару раз щелкнула в углу и быстро вернулась ко входу. Она дернула старый выпирающий включатель, и дом наполнился тусклым светом от того малого количества ламп, что остались. Огромная люстра на потолке низко свисала, но все равно оставалась недосягаемо высоко от Генриха. — Тут проблемы с электричеством, — единственное, что он смог выговорить. — Да, я знаю. Извини, тут явно кто-то жил после меня с тетей. Дай мне час, и я приберу тут. — Так это дом твоей тётки? — Да. — Где она сейчас? — Генри сел на диван и открыл свою сумку, проверяя, все ли он захватил. Катя остановилась на месте и продолжала оглядывать квартиру. — Она планировала сбежать сразу после меня. В Москву. Я говорила ей, что это безумие, но она не слушала, поэтому я ушла в деревню, а она... Я не знаю, что с ней, но предпочту верить, что она с моей матерью в Москве. Генрих чувствовал себя неловко. Казалось, что он не на своей территории. — Мне нужно уйти, я принесу продукты вечером. Он с болью в ноге прошагал к выходу, наклонился и поднял швабру, выпавшую из крошечной кладовой. — Закрой двери и не пользуйся освещением. Я постучу тебе, как вернусь. — Хорошо. Генри вышел, и Катя сразу же закрыла за ним двери. Она прильнула к ним спиной и продолжила оглядывать всё вокруг. Не могла оторвать взгляда от родного места. Тут она всегда чувствовала себя как дома, но не сейчас. Не сюда она хотела приехать. Двери ванной и двух спален были напрочь снесены с петель. Они лежали друг на друге в нелепом положении на полу. Там же валялось всё: от крошечных кухонных принадлежностей до перевернутой мебели. От прежней шикарной гостиной остался лишь большой диван. Кухня же была нетронутой, лишь раскрытые деревянные дверки шкафчиков указывали на чьё-то присутствие. Катя дала себе время отойти от увиденного и принялась за уборку. Она явно переоценила себя, сказав Генриху об одном лишь часе. С глаз непринужденно падали слезы, пока она оттирала от старой пыли свой письменный стол. Катя закончила со всем, кроме пола. Даже вышибленные двери были аккуратно приставлены к стене, закрывая картину, изображающую город с высоты птичьего полета. Она без сил расположилась на диване, поджав колени и обняв их, успокаивая себя. В животе урчало, и сил уже почти совсем не оставалось. Голод заполнил собой все мысли, но в доме не было ничего, лишь убранные ей засохшие крошки. Последний прием пищи был лишь вчера. От этой мысли она снова прокрутила воспоминания о сорок первом, когда положение было настолько отчаянным, что её тетя отдала свою шубу какому-то немцу, лишь бы он дал им одну буханку хлеба. Как же сильно пересматривались ценности, когда физическое выходит на передний план. На самом деле, Генри был прав, когда говорил, что тут любая отдастся за пачку сигарет. Только еда была бы более привлекательна. Желудок скручивало настолько сильно, что у неё мутилось сознание. Послышалось, как дёрнулась закрытая дверь. — Это я, — голос Генриха. Девушка медленно поднялась, подошла к двери и застыла. — Катя, — его протяжный и усталый шепот был еле слышим. Она открыла, и Генрих тут же включил свет, отчего у девушки защипало в глазах. Он поставил небольшой мешок на пол и осмотрелся. Катя чуть укорила себя за то, что не успела вымыть полы. Генри остановил свой взгляд на ней. — Выглядишь ужасно. Она нервно улыбнулась и тут же отвернулась. Глаза сразу же вновь начали полниться слезами. Она сделала пару шагов в сторону спальни, но вспомнила, что даже не сможет закрыться там, чтобы остаться в одиночестве. Обида и непреодолимое чувство отчаяния закрадывалось под кожу, скребясь и карабкаясь. Его слова стали для Кати последней каплей. Девушка села на пол, не заботясь о его чистоте, и сложила голову на колени. Голод по-прежнему сильно цеплялся за сознание. Она дико хотела метнуться к этому чертовому мешку и найти там что-то съестное, но сейчас её инстинкты боролись с обычными человеческими чувствами. Генри извлёк из мешка провизию и расставил всё на столе. Открыл вымытый Катей холодильник, по-прежнему сохраняющий неприятный землистый запах. Он уже полностью охладился после включения электричества. Генри составил туда четыре банки тушёнки, маленький свёрток масла, пакет огурцов, лук и одну куриную тушку. Курица была тощей и жилистой, явно произведённой на птицефабрике в Гомеле, которая, несмотря на своё удалённое расположение — в двухстах километрах от Могилёва, — оставалась единственной в рабочем состоянии. Хлеб, пакетированный кофе и крупы остались на столе. Закрыв дверцу холодильника, Генри посмотрел на Катю. Только сейчас он осознал, что она ещё ничего не ела, в то время как он сам уже успел пообедать и поужинать в столовой. — Вставай, тебе нужно поесть, — девушка никак не реагировала, но он слишком устал даже для того, чтобы раздражаться из-за этого. — Не устраивай сцен, я тоже очень устал. Я понимаю, что сложно смотреть на свой дом в таком виде, но он у тебя есть. И жилище, и еда. Поверь, тебе намного лучше, чем остальным. — Я знаю. Катя вытерла слезы и поднялась, сдерживая внутреннее напряжение, чтобы не продолжить плакать. Она взяла со стола хлеб и начала искать нож, чтобы нарезать. На самом деле, она бы уже давно вгрызлась в него без всех манер, но попытка не упасть в глазах немца пока держала верх. Глупая гордость. Катя открыла сумку и взяла закутанный в ткани одежд нож, ничего не объясняя на немой вопрос в глазах мужчины. — Приготовишь себе сам, у меня нет на это сил, — сказала девушка, съев всухомятку почти половину буханки. — Я не голоден. Катя со злобой взглянула на него и процедила сквозь зубы: — Там, ты, — её палец указал на пустой дверной проём. Генри поднял брови и спросил: — А ты? — Я, там, — Катя показала на соседнюю комнату справа и медленно направилась к кровати. Генри не стал начинать ссор и молча согласился. Снял форму. Жутко хотелось помыться, но на это сил уже не хватало. Он выключил свет и зашёл к Кате. Спальня, которую он прежде не мог разглядеть в темноте, явно принадлежала когда-то именно ей. Мебель, хоть и была намного дороже и привлекательней, расставлена ровно так же, как в её комнате в деревне. Шкаф в углу, деревянное изголовье кровати смотрело на высокое окно, так же стоял и большой письменный стол, покрытый лаком. Только присмотревшись, немец заметил, что у него не хватало одной ножки. Катя, казалось, сразу уснула, и он только поцеловал её в затылок и пожелал доброй ночи. Плевать, спит она или нет. День был настолько длинным, что он и сам отключился сразу, как только лёг.