XXXIV

Катя проснулась от звука шагов по квартире и взглянула в окно. Только-только начало светать. Во рту сильно пересохло, а в висках отдавалась жуткая пульсация. Генри показался в проходе, потом быстренько пропал и снова вернулся, протягивая ей стакан воды. — Спасибо, — Катя чуть приподнялась, чтобы попить. — Сколько времени? — Четыре с половиной. Я уйду, не знаю, на сколько. Иди закройся за мной.  Катя в полудреме проводила немца и легла обратно. Генрих дошел до комендатуры. Город ещё спал, отходя от прохладного ночного тумана, и только пара евреев из могилёвского гетто, опустив глаза, убирали улицы, сметая, казалось, несуществующую пыль с городских дорог. За ними безучастно наблюдали пара солдат с черными петлицами, больше интересуясь собственными разговорами.  На широком светлом крыльце с тремя возвышающимися колоннами его уже ожидали несколько солдат, почти с боем вырванных у местного начальства. Для них работы в городе было немного, и всё же их отдали в его распоряжение с особым недовольством. Хоть каждый и значился обычным рядовым, а их морщинистые лица едва ли наблюдали фронтовые бои после взятия Могилёва, каждый из солдат одарил Генриха презрительным взглядом, как только унтер-офицер показался ближе. И нет для них аргумента сильнее возраста. Так было принято в армии. Так было принято в самой Германии. Генри на минуту вспомнил их нового лейтенанта — фон Вицланда. Впервые на собрании он одаривал его ровно тем же взглядом, что ловил сейчас на себе. Он вскинул голову, стараясь не потерять и без того отсутствующее уважение, но от лицезрения самодовольного юнца в глазах солдата только промелькнула лёгкая усмешка. Он раздал поручения приступить к подготовке и к восьми утра начать агитировать на разных улицах, разделившись по двое. Генрих искренне не хотел насильственно сгонять жителей в Германию, потому предпринял иную стратегию. Сначала они пообещают еду и работу. Заберут лишь тех, кто сам захочет ехать. Но если нужное количество остарбайтеров не наберется, то придется брать всех без разбора. По первости многие в деревнях добровольно соглашались трудиться на благо Германии, но сейчас положение дел явно изменилось. Хотя кто захочет продолжать жить в этих руинах без нормального питания, под вечными нападками полицаев — своих же сограждан? Генри явно был уверен, что в Германии об этих людях позаботятся и было бы весьма неплохо немного поработать на другое государство, нежели испытывать тяготы этой войны. В приказе значилось отправить три сотни человек — всё население Горянов. Фон Вицланд, в отсутствии стабильной радиосвязи, поручил Генри самому договориться с местным лейтенантом о помощи с набором будущей рабочей силы. Начальство тут непростое, они и в прошлый раз приняли Генри без особого восторга, а сейчас, когда людей нужно было ещё больше, его вовсе хотели развернуть и отправить обратно в Горяны, но отчего-то быстро передумали, когда услышали фамилию Адама и то, что лейтенант пообещал замолвить за них доброе словечко выше. Не было ничего проще, чем сыграть на чужих амбициях. Прошло несколько часов, пока Ридель выбирал улицы и маршруты, пользуясь знаниями солдат, а также обучал их, как по-русски будет звучать «еда», «работа» и слово «добровольно». Хотя в последнее уже вряд ли кто-то поверит. Когда каждый смог внятно произнести нужную речь, все разошлись, оставляя Генри полностью свободное время как минимум до полудня. Совсем сонные дежурившие постовые лениво проверили его документы и запустили внутрь архива. Распахивая тяжелую дверь на втором этаже, его взору предстало просторное помещение с высокими потолками, напоминающими его нынешнюю квартиру. Большие заколоченные окна отбрасывали на стены крестообразные тени. В архиве царила особая атмосфера: тишина покорная и крепкая, нарушаемая лишь его собственным присутствием. Упорядоченные кипы старых записей, документов и бумаг. Они всегда хранили память о владельцах, их запахи. Сотни, тысячи запахов, смешанных в одно. Ароматы сухой земли и затхлого дерева. Он чувствовал себя так, будто попал в заброшенный на десятки лет дом, чьи владельцы любили покурить и явно держали кошек. Вонь была странной, не отпугивающей, но и вовсе не приятной. Проходя мимо стеллажей, он рассматривал крохотные записи на деревянных полках, пытаясь разгадать, как тут всё устроено. Чувства, которые он испытывал, показались смешанными. С одной стороны, он ощущал трепет, с другой — ему казалось, что он прикоснулся к чему-то сокровенному, к памяти о каждом человеке в этом ранее густонаселенном городе. Он приметил добротное кресло, почти антикварного вида, и разложился на нём, задирая ногу на подлокотник и ерзая, устраиваясь удобнее, стараясь не тревожить ушибленную голень. Ещё вчера он попросил выдать ему паспорта людей, что были прописаны по адресу, который назвала ему Катя. Сейчас Генри был крайне удивлён тому, как среди этого множества документов его просьбу так быстро выполнили. Паспорта её тётки так и не нашлось, и Генри так спешил отдохнуть, что даже не успел заглянуть в её собственные документы. Сегодня утром он заметил тёмно-зелёную книжку на обеденном столе и прихватил с собой. Достал паспорт из внутреннего кармана кителя и открыл первую страницу, нахмурившись. Он испытал странное ощущение, будто играл в лотерею и ему вот-вот объявят результаты. Трепет, интерес и легкий неподдающийся объяснению азарт. Генри чуть нахмурился, увидев чужое лицо в документах. Он прочитал имя: Екатерина Алексеевна Радкевич. Странно. За несколько месяцев ни разу не интересовался её фамилией. Снова глянул на фото. Волосы короткие, выше плеч, взгляд какой-то испуганный, наивный и глупый. Сжатые губы и по-детски надутые щёки. Паспорт оказался просрочен ещё в прошлом году, значит, ему уже шесть лет. Казалось странным, отчего в Советском Союзе такие документы были действительными лишь на недолгий срок. Он заключил, что всё было связано с политической нестабильностью. Никто и не знал, что будет спустя пять лет. Рейх наверняка будет управлять этими землями намного разумнее. Социальное положение — учащийся. Ничего особенного. Мужчина обратил внимание на знакомую дату и чуть усмехнулся: её день рождения был ровно в день его призыва на Восточный фронт. Не хотелось бы отмечать этот день. Национальность — белоруска. Он тихо вздохнул. На следующих строчках было прописано основание для выдачи паспорта — свидетельство о рождении. Оно тоже должно было храниться тут. От безделья он блуждал между шатких деревянных стеллажей, надеясь найти хоть что-то интересное. На секунду он снова порадовался тому, что даже низшее офицерское звание позволяло ему получить доступ к такой информации. Наверняка приказы и важные документы хранились отдельно, но всё же он мог иметь хоть какую-то крупицу информации. Полки разделялись в алфавитном порядке в соответствии с правилами немецкого языка, беря за основу фамилии. Генри удивился, насколько Катина фамилия была распространённой, когда отмёл уже минимум сотню документов с тем же именем. Заметил паспорт некой Радкевич Екатерины Агдеевны. Он с довольством понял, что уже почти нашел то, что искал. Когда заветное свидетельство уже было у него в руках, он сверил имя и дату рождения, рассеивая сомнения. Снова уселся в кресло и принялся вчитываться в рукописный текст, закусив нижнюю губу. Он хаотично бегал глазами по написанному, ища любую запись, что легче прочесть. «Немец». Генри свел брови, широко расставил ноги и облокотился на них, держа документ в руках. Её отец. Его национальность была прописана как «немец». Генрих нервно рассмеялся, потёр лицо руками и засунул документы во внутренний карман. Почему она никогда не говорила ему об этом? Фольксдойче имели привилегии по сравнению с местным населением. Она могла легко получить работу в их учреждениях, в том же госпитале и столовой, как её подруга. Она даже могла получать продовольственные пайки и другие вещи первой необходимости в значительно большем объеме. Генри всё пытался понять причину её молчания, но ни одной логичной мысли не находилось. Катя проснулась ближе к двенадцати. Она чистила зубы, смотрясь в пыльное зеркало, и вытерла его ладонью. Генрих был прав, она выглядела ужасно. Девушка умылась, расчесалась и похлопала себя по щекам. Катя тихонько вытащила швабру, что была протиснута сквозь ручки широких дверей. Выглянула наружу и, почти не дыша, вышла из квартиры. Девушка спустилась в подвал дома и, найдя цифру шесть на деревянной ячейке, открыла её ключом, что так и лежал на антресоли меж комнат. Несколько битком набитых мешков выпали к её ногам, и Катя тут же их подняла, чтобы те не успели намокнуть в чуть затопленном подвале дома. Она схватила два мешка и кое-как донесла до квартиры. То же самое проделала с остальными тремя. Она зашла внутрь и вздохнула. Пол был столь грязным, что от яркого света из окон следы её ног поблескивали среди пыли. Девушка убралась, затем разобралась с перебоями работающей духовкой и запекла курицу, приготовила картофельное пюре, использовав всё масло, которое вчера принёс Генри. Ужин был готов только к шести вечера. Катя сначала думала дождаться Генри, чтобы поужинать, но, перекусив за день лишь парой овощей, не сдержалась. Запах мяса почти кружил голову. И она призналась себе, что по нынешним меркам это был просто шикарный ужин. Великолепный. Вряд ли Генри будет злиться, если она поест без него. Катя нащупала в одном из мешков уплотнение снизу, полностью вытряхнула на пол всё содержимое и нашарила среди вещей несколько пластинок. Улыбнулась и почти запрыгала от счастья, прижимая их к груди. Девушка встала на стул и пошарила рукой по антресоли. Место было столь неприметное, и немцы, наверное, даже не рыскали там. Она аккуратно спустила пыльный проигрыватель и подключила его к сети. Как только вилка коснулась розетки, Катя одёрнула руку и застыла. Несколько искорок разлетелись вокруг. Девушка аккуратно дотронулась до проигрывателя, его диск начал медленно крутиться, и она сильно подула на него, пытаясь смести плотную пыль. Катя с трепетом и нетерпением поставила одну из пластинк, та закрутилась, и она медленно, с опаской установила устаревший картридж. Весь дом заполнился тёплой знакомой мелодией. Она закрыла глаза и улыбнулась. Генрих вернулся домой почти в ночь. Он распахнул скрипучую дверь подъезда. От уличной темноты он еле разглядывал широкие ступени. Поднявшись выше, он услышал мужской голос. Песни? Он быстрее зашагал к квартире, попутно вытаскивая пистолет. Дёрнул дверь, и та легко поддалась. Вовсе не закрытая. Все органы чувств насторожились, а по телу пронеслась нотка вопиющего напряжения. — О, я запамятовала закрыться. Здравствуй, прости, я не буду тебя встречать. Генрих включил свет и нахмурился. Он искал глазами Катю. Прошел к дивану, что стоял в центре гостиной. Непонятные серые мешки валялись на полу. Позже он заметил и её через упстой дверной проём. Она, чуть покачивая головой в такт мелодии, блаженно прикрыв глаза в ванной. Волосы собрались в высокую прическу. Света в комнатке не было, отчего её освещала лишь люстра гостиной. Генри оставил мешок с продуктами у входа и подошёл к Кате. Нащупал выпирающий из стены выключатель и дёрнул вверх. Девушка чуть поморщилась от ударившего в глаза света, а затем взглянула на Генри, продолжая чуть бить пальцами в ритм мелодии по краям ванной. Его взглял показался ей ошарашенным. — Чего глядишь? Ужин на столе. Я уже поела без тебя. Вода ничуть не скрывала её тело. Генри отвернулся и вскинул брови. Теперь он чувствовал себя в этой квартире ещё более неуютно. Послышалось шевеление воды. Катя поднялась, и он обернулся, расстёгивая сдавливающий шею китель. Она стояла совсем голая, пока капли воды тихо сползали по её порозовевшей от теплой воды коже. Подняла с пола халат и легким движением укуталась в него. Тёмно-зелёная ткань облепила её влажное тело. Генри не мог отвести глаз. Даже не потому, что это было красиво. Он будто дважды за сегодня перекраивал своё представление о ней. Обычная деревенская девчушка никоим образом не могла выглядеть так, какой он видел её сейчас. Катя покачивалась в такт музыке, осторожно вытирая полотенцем остатки воды с лица. Она развернулась к нему, быстро подошла и с улыбкой закинула руки ему на плечи. — Я рада тебя видеть, — она невесомо поцеловала его в губы, еле прикоснувшись, и Генри почувствовал резкую глухую боль в носу, но она не так его волновала, как ощущение тесноты в паху. Он с широко раскрытыми глазами наблюдал за каждым её действием. Катя, пританцовывая, подошла к проигрывателю и опустила картридж дальше от центра диска, чтобы пластинка заиграла сначала. Легкая мелодия идеально вписывалась в ту обстановку, что она создавала вокруг себя. Она поднялась и с той же легкостью промчалась к столу, схватив кусочек нарезанных овощей. — Тего застыл? Всё и так остыло! — она сильнее улыбнулась, смотря на Генри, и с хрустом откусила кусочек огурца. И этой девушке он вчера сказал, что она плохо выглядит? Она ли стирает одежду и готовит ему в течение всех четырёх месяцев? Ухаживает за огородом, копаясь в земле? Она? Он в отчаянии огляделся по сторонам. Искал, на что бы переключить внимание, и едва не вскочил от звука проезжающего за окном автомобиля. На мгновение Генри испугался: а вдруг Катя сумела угадать, о чём он думает? Он нервно сглотнул, ощущая, как краска разливается по лицу. Нет, она не может такого знать, просто не может. Однако её хищная и довольная улыбка явно казалась ему необыкновенной. Он глубоко вздохнул и молча сел за стол. Катя тут же подала ему приборы и придвинула тарелки. Генри решил сосредоточиться на еде и глянул в открытую духовку. — Ты что, съела за раз полкурицы? — Да. — Оголодавшая ты кишка, — Генри жадно и быстро оторвал кусочек от запеченного мяса и тут же закинул в рот. — Чего? — усмехалась девушка. — Откуда у тебя вдруг взялись такие выражения? Скажи мне это, когда я растолстею. — Говорю. Катя хмыкнула и начала вытряхивать серые мешки на пол. Куча разноцветных вещей повалились друг на друга, и она тихо проговорила: — Ешь молча. Генри закончил с ужином и помыл за собой тарелки. Вытирая со стола, он мельком поглядывал на Катю, перебирающую одежду, и, несмотря на то, что она подпевала какую-то глупую мелодию, выглядела достаточно сосредоточенной. Она посмотрела на него и подбежала ближе, выхватив тряпку из его рук и отбросив её в раковину. Катя схватила Генри за руки и повела к дивану. — Садись, — она чуть пихнула его, и он по-царски развалился на мягкой светлой обивке, устало глядя в её тёмные глаза. — Ты тут надолго, так что усаживайся поудобнее. Я хочу выбрать, что из этого возьму с собой, когда мы поедем домой. Катя начала копаться в вещах, но, не найдя нужного, пошарила в другом мешке. Вытащила бюстгальтер и ненадолго убежала в комнату, скрываясь за стеной. Генри взглядом проследил за ней и вытащил сигарету. — Тебя пятнадцать минут назад не смущало моё присутствие, — он поджег спичку и подкурил. — Женская натура изменчива, — смехотливо послышалось из спальни. Она вышла в одном белье, чуть прикрываясь халатом. Вытащила мятую юбку. Быстро протиснулась в неё и застегнула. Строгая, черная, чуть ниже колен, с небольшим разрезом. Генрих видел в таком только женщин в Могилёве, и то редко. Все они были заношенные и потрепанные. Эта, хоть и была мятой, выглядела аккуратно. Катя вытащила из кучи две блузки. Она всё крутилась перед ним с поистине счастливым выражением лица, сменяя один наряд другим. — Нет, в предыдущем было лучше. Хотя... Надень его ещё раз, — уверенно говорил Генри, раскинув руки на спинке дивана. Ему прекрасно удавалось создавать вид неподдельного интереса к тому, во что она одета, а Катя, купаясь в его внимании, вовсе не хотела замечать, что больше всего немцу нравился не определенный наряд, а процесс их смены. Единственное, что ему воистину понравилось, — это её туфли. Невысокий каблук стройнил её ещё больше. — Откуда у тебя все эти вещи? — он потер лицо руками и снова раскинулся на диване. — Генри, в Горянах осталась только одежда из школьных лет. Шмотьё — это последнее, что мне было необходимо, когда я уходила отсюда, — Катя сворачивала очередное платье и охнула. — О, это моё любимое. Она надела красное платье, достаточно строгое, но в нём она выглядела поистине великолепно. Это было самое дорогое из того, что у неё имелось, купленное отцом в универмаге на улице Ленина по случаю её восемнадцатилетия. В этом она напоминала Генриху девушек в Германии. Каблук делал её выше, платье идеально сидело по фигуре, а рыжие волосы легкими волнами спадали с плеч. Катя нервно шипела, когда они застревали в застёжках. Она встала перед ним, ожидая реакции. Генри и без того считал Катю привлекательной, но сейчас ему хотелось бы превознести её до небес. Но лишь у себя в голове, и никогда — вслух. — Красиво, — одобрительно кивнул он и чуть ухмыльнулся. — Клянусь, это звучало как самое неискреннее, что вылетало из твоего рта. Чёрт с ним, берем с собой, — она задумалась и оглядела комнату, затем медленно села на диван рядом с Генри, но он лишь повернул голову в её сторону, пока она принялась снимать туфли. — Я всё примерила, так что ты свободен. — Оно выглядит дорого... Тебе ведь не тётка его покупала? — Генри, порой мне кажется, что ты меня вовсе не слушаешь! — Катя откинула туфли и удобнее уселась, поджав ноги. — Мои родители не были раскулачены. А папа всю жизнь перепродавал стройматериалы. Раньше я о таком не говорила, но что уж. Как думаешь, отчего в деревне многие дома похожи как под копирку? Мама рассказывала, что отец сначала дёшего сбывал деревенским бревна на каркас, а потом накручивал цены на краденый цемент, которого в округе не достать. Без фундамента стены не поставишь, вот им и приходилось карманы выворачивать. Так что деньги в семье были. — Он был толковым мужиком, — язвительно выдавил Генри. — Вполне. — Распространённое качество для немцев. Он ждал хоть какой-то реакции от Кати, но она, абсолютно не меняя тона, ответила: — Может быть. Генри взял её за плечо, заставляя повернуться к нему. — Почему ты не говорила, что твой отец немец? — Катя непонимающе глянула на него, вовсе не находя ответа. — Ну... Дед с бабушкой давно уехали в Беларусь, фамилию поменяли, так что отца немцем не назовёшь. Он ведь здесь и родился, и вырос — Ты что, вообще не осознаёшь, что это значит? Катя с раздражением скинула его руку со своего плеча. — Не разумею о чём ты говоришь! Генри... — Ты могла всё это время получать нормальную еду, и к тебе было бы вовсе другое отношение, если бы ты рассказала сразу. Господи! — он перебил её, откинулся на спинку дивана и вскинул брови. — Иногда ты кажешься мне такой рассудительной и умной, но моментами ты полная дура! Слова Генриха резанули по натянутым нервам, как плохо заточенный нож. Катя поднялась и резкими неловкими движениями стянула с себя платье, кинув его на пошарпанный коричневый паркет. Внутри разгорелись обида и горечь. К горлу подступил ком, и она не смогла более ничего из себя выдавить. Ни одной улыбки или светлого чувства. Катя метнула на немца взгляд, полный ядовитой смеси обиды и гордости, и быстро ушла в свою спальню. — Не веди себя как ребенок! — Генрих, засунув руки в карманы брюк, вошёл следом. Его фигура перекрывала свет из гостиной в дверном проёме. Катя уже расстёгивала бельё и торопливо нырнула под одеяло, словно пытаясь спрятаться от всего мира. — Неприятно слышать правду? — его голос отскакивал от стен, как мяч, но она молчала, собираясь с мыслями. Затем внезапно села, прикрываясь одеялом. — Правду? Ты перестал благодарить меня за еду. Два часа я хлопотала на кухне! Вчера ты высказывал, что я ужасно выгляжу, а сегодня — что я толстая и глупая. Я старалась хоть немного привести себя в порядок, но от тебя не услышала ни одного доброго слова. Я представляла совсем другое... — лицо девушки стало ещё более озлобленным. — Я думала, что тут, наедине, ты будешь вести себя совершенно иначе. Генрих скривился, словно от зубной боли. Катя отвернулась, её силуэт чётко вырисовывался в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь окна. — Думала, здесь ты будешь другим. Но... Ты прав. Я просто хочу спать. Извини меня. — последние слова прозвучали, как хрупкое стекло, готовое разбиться. Проигрыватель в гостиной уже жалобно шипел. Генрих вышел и тяжело вздохнул. Выдернул провод из шаткой розетки и выключил свет. Отчего-то его напрягало даже собственное нахождение в этой квартире. Он опустился в кресло своей спальни и, подперев голову рукой, пытался подавить раздражение. В тяжелом полумраке он пытался отбросить тревожные мысли. Всякий раз, когда Катя начинала выражать своё недовольство, Генри пытался объясниться, но уже выучился, что лучшим будет игнорировать её скандалы ещё до их развития. Дождаться, пока она сама успокоится. Не обращать внимания, чтобы не поддаваться на её эмоции и вновь не становиться мишенью для её метательных снарядов.  Катя весь вечер вела себя так беспечно и довольно... Казалось, что она вовсе не обращает внимания на его язвительные замечания. Он знал её четвертый месяц, но до сих пор удивлялся бурной смене настроений. В тишине он полностью погрузился в размышления. В голове крутились события прошедшего дня, но он не мог перестать думать о новой назревающей истерике. Вспомнил, как она подошла к нему с улыбкой на лице, видимо, ожидая услышать что-то приятное. Но вместо этого он только промолчал, что было вызвано скорее усталостью, чем желанием обидеть. Хотя, признаться, он просто не хотел говорить то, что думает. Не в его характере было вслух произносить всё то хорошее, что крутилось в его мыслях. Генри в один момент понял, что должен извиниться, но не знал: как? Извиняться тоже было не в привычке. Живя в Германии, он никогда не просил прощения у девушек. Он просто ждал, когда те сами прибегут к нему, или обвинял в ответ, хоть и знал, что не прав. Но была та истина, которая окутывала их независимо от мнений: они тут всего на две недели. Стоило ли тратить это время на её обиды, в которых он, в целом, и был слегка виноват. Сегодня вечером, когда он увидел её, то на несколько минут задумался о том, как было бы замечательно видеть её каждый день у себя дома в Берлине. Ведь куда приятнее приходить туда, где тебя ждёт тёплый ужин и красивая женщина, чем к ворчливому отцу и вечно голодному брату. Неосознанно он снова задумался о её национальности. Затем же в голову начали лезть печальные мысли о службе. Достаточное количество остарбайтеров не набиралось так быстро, как он рассчитывал. Сегодня они посадили в вагоны чуть меньше пятидесяти человек, в то время как Генри надеялся завершить всё быстро, одним днём. Генри собрался с мыслями, тяжело вздохнул и принял твёрдое решение извиниться. — Радкевич Екатерина Алексеевна, — он остановился в проходе и облокотился на дверной проём, посмотрел на отвернутую Катю, почти с головой закутанную в одеяло. — Не делай вид, что спишь. — Я не сплю, — девушка удивилась, что немец выговорил её имя практически без акцента. — Мне нужна помощь, пора уже снять эти повязки. Мне в них неудобно. Катя присела на кровати и глянула на Генри. Он вложил в её руку поднятый в гостиной халат, и она оделась, стеснительно отвернувшись. Генри хотел бы просто сказать «извини», но легче оказалось вымолвить глупую просьбу. Катя принесла ножницы. — Раздевайся, чего уставился. Генри снял рубашку и сел на кровати. Катя опустилась рядом и медленно начала разрезать тупыми поржавевшими ножницами тонкие бинты. Они лишь собирались в кучу, и девушка хмурилась. — Прости меня. Я многое мог бы сказать, но не могу. Твоя еда всегда мне нравилась. И, понимаешь ли, я не обращаю особого внимания на твои наряды, мне больше нравилось, когда ты раздевалась, меняя их, — Генри глубоко вдохнул, грудь поднялась, и он почувствовал прикосновение холодной стали ножниц к коже. — Ответь хоть что-то. — И ты меня прости. Я рассказала о тебе своей подруге. Как-то она сказала мне, что я заигралась. И только сейчас я поняла, что она права, — бинт поддался, и девушка медленно начала его разматывать. — Я уже не гляжу на то, что ты немец. Ты солдат, а не мой любимый. И ничем мне не обязан, да и не нужно. Обещаю, в будущем постараюсь лучше себя держать в руках. — Слушай, Катя, дело не в том, кто мы. Знаешь, как я успокоился, когда мне дали разрешение взять тебя с собой? Когда я смотрел на тебя в машине, радостную, мне было хорошо. А сегодня, когда вернулся домой, я даже замер оттого, как всё выглядело обыденно. Ты вертела головой под мелодии в ванной, а в квартире так вкусно пахло едой. Я благодарен судьбе за то, что ты сейчас рядом, и желаю лишь, чтобы ты всегда улыбалась. И ты права, нужно что-то большее, чем одно моё желание. Главное — твое счастье, и я сделаю всё, чтобы его добиться, — он взял её за руку, пока Катя уходила, желая выбросить старый бинт. — Чем больше ты говоришь о подобном, тем больше я буду себе позволять. Так что подумай дважды, прежде чем говорить о том, что может вызвать последствия, — Катя вырвала пальцы из его ладони и вышла в гостиную. Рубцы на теле уже не чувствовались, но ярко-розовые следы всё ещё напоминали о их призрачной боли. Генриха смущала перспектива того, что эти шрамы останутся с ним навсегда, а ещё то, что Катя постоянно видела его таким: то шрамы от осколков, то вывернутый до неестественного нос, который, к счастью, сейчас выглядел обычно, то вечные синяки и ссадины. — Мне нужно, чтобы ты была самой собой, — девушка вернулась, и Генрих кинул на неё холодный взгляд. — Я люблю тебя не за твою послушность, а за тебя настоящую, — он немного помолчал и усмехнулся. — Но если тебе так хочется мне услужить — набери мне ванну. Катя подняла уголки губ, вскинула бровь и протяжно выдохнула. Затем направилась в ванную и включила воду. — Это не смешно, я не могу разобраться, как регулируется вода. А со сливом и вовсе беда — чем его можно закрыть? — Я перекрываю горячую воду — трубы в подвале протекают. Радуйся, что она вовсе тут имеется. Если бы не повредили запорную арматуру, то ваши и этот дом бы оставили без воды. И спасибо близости вашей комендатуры, — она села на бортик ванной, пока вода, журча и струясь, медленно наполняла её. Катя провела пальцами по поверхности, оценивая температуру. — Я принес ещё мяса и овощей. Картошки взял побольше. Ты ведьеё любишь? Генри разбирал продукты и достал бутылку вина из тряпичной сумки, повернулся к Кате, ожидая, пока девушка его заметит. Она медленно оглядела его и улыбнулась. — Где это ухватил? — Во фронтовом магазине. Он только для солдат. Десять марок! — возмутился мужчина. — Сколько? Ты потратил на это десять марок? — Катя нахмурилась и попыталась сосчитать, сколько всего могла бы купить на эти деньги. — Ты за кого меня держишь? — послышался характерный хлопок, и бутылка уже оказалась открытой. Генри поставил её у ванной и расстегнул ширинку штанов. — Пока мне накладывали картофель, я спихнул бутыль к себе, расплатился и ушёл. Катя цокнула и отвернула голову, пока Генрих полностью не разделся и не улегся в ванну. — У меня тут яйца сварятся, — он недовольно прошипел и поудобнее откинул голову на бортик ванной, пока Катя присела на полу рядом. — Так ты сэкономил десять марок? — Сберег, — он дотянулся до бутылки и с бульканьем сделал пару глотков. Катя резко повернулась к немцу и сложила руки на краю ванны. — Дай их мне. Он удивился и широко раскрыл глаза. — Тебе-то зачем? — Мне надо приобрести пару вещей, в деревне я такого не найду, — Катя неотрывно бегала глазами по его лицу, пытаясь уловить хоть одну эмоцию, но всё было безрезультатно. — Принеси китель и захвати полотенце из моей сумки. Она выполнила просьбу и, повесив полотенце, дала Генриху форму. Он покопался во внутреннем кармане, нащупав её документы, достал оставшиеся сто шестьдесят марок, бросил китель на пол и пересчитал деньги. Генри протянул Кате сотню, и девушка быстро замялась. — Зачем столько? — Я растрачиваю их только на еду. Ты-то лучше понимаешь, что нужно для дома. Девушка неуверенно встала и оставила деньги на обеденном столе, приняв это за шутку. Это равнялось почти всему его жалованию за два месяца! Он не мог с такой легкостью отдать все марки, наверняка всё это — очередная проверка. — Посиди со мной, я тебя сегодня почти не видел, — устало сказал Генри, и Катя снова расселась у ванной, отвернувшись. — У меня скоро будет много свободных дней. Лучше не выходи из дома без меня. — Хорошо. Катя высоко заколола волосы, и они болтали ни о чем, и Генри поведал ей, для чего его, собственно, направили в Могилёв. Когда он полностью помылся, они с Катей уже допивали бутылку. Девушка повернулась к нему и провела пальцами по влажному плечу. Поднялась и медленно скинула с себя темно-зеленую ткань. Халат опустился на пол, и Генрих молча смотрел на неё, обводя усталым взглядом. Катя опустила голову к немцу, и он тут же взял её за затылок, притягивая к себе. Их губы соприкоснулись, и всё то напряжение, то ощущение себя чужим в этом доме испарилось. Вода тихо булькнула, когда Катя опустила в ванну одну ногу, затем вторую. Генри прервал поцелуй, не убирая руки с её волос. — Я один тут еле вмещаюсь, — возразил он, чуть улыбаясь, но вовсе не требуя от Кати отстраниться.  Она улыбнулась и ответила: — Но мои ноги идеально вмещаются меж твоих. Она перевернулась и аккуратно опустилась мужчине на грудь. Вода почти перелилась, заполняя ванну до бортиков. Генрих отодвинул её собранные волосы и, еле касаясь, поцеловал в плечо. Катя чуть сжалась и повернула голову, укладывая её на немца. Даже раздетой перед ним она чувствовала себя в полной безопасности. Спокойно и легко. Казалось, он мог защитить её от всего на свете. Вопрос действительно был лишь в его собственном желании. Катя прикрыла глаза. Ощущения были столь странными, будто она в чреве матери. Темнота. Никаких звуков, полная сохранность. Ты в надежных руках. О тебе точно заботятся, тебя любят, ценят и берегут. И хоть это с ней и происходило не просто потому, что она есть, как говорил Генри, всё же она это заслужила. Вода становилась прохладней, и Катины открытые плечи покрылись мурашками. Интересно, это ощущали её подруги рядом с их мужьями? Из-за этого ли потерянного чувства Ксюша так рыдала, а Даша, несмотря на ненависть к фашистам, приняла помощь от Генри? А что могла отдать сама Катя за то, чтобы это не потерять его? Ведь в планах значилось именно это. Нужно отстраниться. Забыть и присыпать землей. А может, это всё потом? Потом плакать и переживать, а сейчас просто успокоиться и остаться тут? Определённо, да. — Вылезай, ты уже замёрзла. Катя открыла глаза, долго задержала губы на его груди и приподнялась, поднимая халат и быстро натягивая его от подступающего смущения. Она с плеском вышагнула из ванной и, чуть ли не поскользнувшись, отдала Генри полотенце. Вышла в гостиную и, наваливаясь на спинку стула, сильно вцепилась в неё, сжимая пошарпанное дерево. Генри вышел за ней, обнял сзади и развернул к себе. Схватил за бедро, она тут же поддалась, и он поднял её так, что её лицо оказалось чуть выше его собственного. Он никогда не любил поднимать девушек. Но после начала Восточной компании и нескончаемых ивановских полей, ломающейся техники, тяжелых грузов, Катя казалась ему пушинкой. Она не пехотная лопата или боекомплект, она сама уцепилась за него, обхватив ногами и руками. Почти удобная. Он улыбнулся и покружил её в темноте. — Доедешь так до Германии? Он вновь покрутился, и лицо девушки озарилось под ночным светом из окон. Их взгляд друг на друга не прерывался ни на секунду. Генри нахмурился, увидев её печальные глаза. — Ты чего? — он аккуратно подошел к столу и усадил её на столешницу. Перевел руки с её ног на стол, оставляя девушке лишь маленькое пространство. — Я боюсь, что, когда придёт время, я не смогу от тебя отказаться, — ответ был тихим, словно сказанным через силу. Это были не те слова, что, как ей казалось, можно было бы произносить вслух. Генри пристально оглядел её, бегая по лицу выразительно серыми глазами. Он не знал, что мог ответить. Для него это было сродни прямому высказыванию начальству о том, что в немецкую победу он не верит и воевать не хочет. Все это знали и понимали, но вслух это говорить было нельзя. И ему тоже когда-то нужно будет от неё отказаться. Это лейтмотивом окутывало все их отношения. Оба всё знали, но понимать это, а тем более говорить об этом — сложно. Так сложно, что Генрих решил не углубляться в противную правду: — Тебе не придётся, — он провел кончиком носа по её щеке. Катя усмехнулась, и он понял, его невыполнимые обещания ничуть её не успокоили, — Давай решать проблемы тогда, когда они появятся. — Большая часть моих проблем появилась в ноябре, Генри, — её глаза блестели, и девушка робко взялась за руки немца, слабо обхватив. Он сначала вовсе не понял, что Катя имела в виду, но она дополнила. — Примерно в восемнадцатом году. — Мои тоже, — двадцать первое ноября восемнадцатого года. — Не надо позорить мой день рождения, отец и так всегда говорил, что я дитя поражения. На улице понизилась температура, и от окон неспешно задувал прохладный воздух, обдавая влажную кожу легкими порывами. Катя сначала нахмурилась, задумавшись, отодвинула его руку и спрыгнула со стола. — Почему? — Я появился на свет спустя десять дней после поражения в Великой войне, — Катя опустила взгляд. — А твой брат, он старший? — Младший, — с высокомерием ответил Генри, будто гордился своей ролью «старшего». — Я видела фото твоих родителей, а его — нет. Ты очень похож на отца. Слишком. Природа над тобой мало поработала, просто перевела под копирку, — Катя села на стул и сложила руки на столе. — Лучше так, чем как Томас. Ты бы видела это подобие мужчины. Не понимаю, как он смог жениться. Ещё и ребенка заделал, — Генри чуть отошёл и разлёгся на диване. — Что ты так замолчала? Будто ты лестно отзываешься о своей сестре? Девушка чуть задумалась, вспоминая сестру, которую в последний раз видела лишь полтора года назад.  — Я бы сказала, что она красивее меня. Есть в ней что-то такое, женственное, — Катя подняла глаза в потолок, не в силах подобрать слова, чтобы описать. — Отец всегда подмечал, что она двигалась более плавно. Сколько бы я ни пыталась, во мне так и не нашлось той её лёгкости. Катя вскочила и спросила у Генриха, может ли она включить освещение, после одобрительного кивка комнату озарил бьющий по глазам свет. Она пошарила по полкам с книгами и достала альбом. Затем уселась рядом с Генрихом, открывая его. Пожелтевшие фото были прочно приклеены к твердому картону. Под каждым была подпись с датой. Генрих выпрямился, спустив ноги на пол, и положил альбом на колени, прикрытые светлым полотенцем. Катя листнула в конец и показала её семейное фото. — Это родители? — Да. Мать с отцом сидели на той самой скамье из горницы. Сзади висели те же небольшие часы. Мужчина крепко прижимал светловолосую женщину за талию, а та опускала голову ему на плечо. Они были красивы. — Это моя сестра, — Катя ткнула пальцем в рядом стоящую девушку. Она обнимала, по-видимому, своего мужа. Генри удивился. Они были вовсе не похожи. Да, девушка была, несомненно, красивой, но очень тучной. Он нахмурился и перевел взгляд на Катю. Волосы распущены, значительно короче, чем сейчас. Рядом с Катей на снимке стоял мужчина. — Это мой двоюродный брат, - опередила она его возникший вопрос. Генри вгляделся. Мужчина был очень похож на него самого. Излишне похож. Он кинул взгляд на надпись снизу: «22 апреля 1939». — А это тётя. Обыкновеннее женщины Генри в жизни не видел. Она стояла за её родителями, но лицо её было столь обыкновенным, что он был уверен, что забудет его, как только отвернется. Катя вытянула из его рук альбом и убрала обратно. — Мама, тётка, сестра — все в Москве. Так что, я надеюсь, ты никогда их не встретишь. Катя разглядывала книги, и Генрих присмотрелся к ней. Будь он русским или она немкой, он бы и слова не мог ей сказать, только заикаясь и запинаясь. Она стояла прямо перед ним в этом темно-зеленом легком халате до колен, тянулась к альбомам на высоких полках, и одежда очерчивала её тело тонкими изящными линиями. О, как он благодарен Рейху, что может себе позволить чувствовать себя рядом с ней главным. Встреть он её в Германии, то сразу бы опустил глаза и лишь посмотрел вслед. Сколько же мужчин, должно быть, ухлестывали за ней тут. Он закусил нижнюю губу и сказал: — Выключи свет, — Катя тут же метнулась к выключателю, и по комнате разошёлся легкий лунный свет. — Сядь ко мне, — девушка снова выполнила указание и опустилась рядом. Генрих знал, что в любой момент может сделать с ней всё. Когда захочет, где захочет и как захочет. Эта мысль странным наваждением несколько раз за день возбуждала его фантазию, но одними фантазиями, как раньше, он уже не мог насытиться. Он еле заметно улыбнулся. — Почему ты спишь со мной? Внезапный вопрос загнал Катю в угол и вогнал в краску. Она сама уже не могла найти для себя ответа, так как могла ответить ему? Она молча помотала головой. — Если бы ты не знала, то могла бы быть и с Йенсом, или с Карлом. А с лейтенантом! О, это точно дало бы тебе больше привилегий, чем могу дать я, — у него не было желания ругаться, лишь искреннее намерение услышать правду. — Генри, я с тобой не из-за чего-либо. По твоим меркам, ты даже не всегда даёшь мне сигарет. Ведь любая, как ты сказал, отдастся тебе за пачку. Он удивился, вспоминая, где она могла это услышать. — Я купил сегодня целую коробку, она в шкафчике. Катя закатила глаза и глубоко вздохнула, убирая заколку с собранных волос. — Так почему? — он настойчиво требовал ответа на вопрос, который Катя всё крутила в голове. Девушка тревожно опустила голову: — Я так хочу. Поэтому. Кате казалось, что немец смотрит на неё не моргая. Серые глаза отражали лунный свет, почти поблескивая в темноте. С таким взглядом он выглядел опасно, слишком опасно, чтобы она смотрела на него в ответ, поэтому Катя лишь накручивала прядь волос на палец и напряженно смотрела в пол. — Я тебя понял, — он встал с дивана и подошел к ней ближе, отчего у девушки застыло дыхание. — Ты никогда не скажешь мне правду. Генрих взял её за ноги и потянул на себя, заставив разложиться на диване. Поставил колено меж её ног и наклонился сверху. Её сердце будто перестало биться. Она никогда не понимала, чувствовала ли перед ним страх или же трепет от любых прикосновений. Он прохладной рукой смахнул с её ног халат, и Катя тут же постаралась его поправить, не желая оголяться. Генрих кинул взгляд на её широко распахнутые глаза, и девушка тут же перестала сопротивляться. Ему же стало поистине интересно: она действительно боится его или просто играет? Он дёрнул за пояс, и тот легко развязался. Вся левая часть халата легко соскользнула с неё, свисая с дивана. Катя закрыла грудь руками, часто дыша, и пыталась сжать ноги, но колено мужчины не позволяло. Она лишь шоркала коленями о его полотенце и испуганно лежала, боясь излишне шевельнуться. Он наклонился и отодвинул ткань, всё ещё прикрывающую её правую грудь. С горячим дыханием поцеловал её шею, но от напряжения по всему телу она почти не почувствовала его прикосновений. Он прошелся ладонью от её ключиц вниз, опуская руку на внутреннюю часть бедра, и медленно провёл по ней. Опустил голову и обвел языком грудь, после чего жадно поцеловал. — Что ты делаешь? — сковывающий страх раскинулся по всему телу, пока Генрих чуть приподнялся, бесстрастно уставившись в её глаза. — То, ради чего мы сюда и приехали. Он снова опустился и провел языком от пупка до груди, чувствуя, как её тело билось в отчаянной дрожи. Перевел руку и медленно начал двигать одним пальцем по её промежности.  Все его прикосновения до дрожи казались ей неприемлемыми, через чур грязными, стыдными и пугающими. Словно бы она была обычной игрушкой, которую никогда не спрашивают о возможности дотронуться. Всё тело сковало тяжелое и пугающее чувство стыда.  От прохладных прикосновений Катя дернулась и неровно, громко задышала. Генрих поднял взгляд и уставился на её лицо. Брови сдвинуты, а глаза распахнуты, словно у испуганного зверя. Она чуть поддалась назад, уходя от его касаний, и он тихо твердо сказал: — Не шевелись. Катя остановилась, но её тело по-прежнему билось в лёгкой дрожи. Девушка чувствовала, как вокруг стало холодно, но по телу откуда-то внутри разносились волны тепла, которым дико хотелось сопротивляться. Мутящее сознание чувство, будто она вот-вот упадет в обморок. Генрих снова начал двигать пальцами, и Катя прикрыла рот ладонью, отводя глаза от его бесстыдного взгляда. Генрих почувствовал, как пальцы стали влажными. Он надавил ими сильнее, но Катя не издала ни звука. — Смотри на меня, — для неё слова Генри в подобном положении звучали как чёткий приказ. Она повернулась и нервно сглотнула. Лицо его, безэмоциональное и спокойное, было будто каменным. Генрих сильнее сжал трясущуюся ногу и ввел один палец, ощущая её тепло. Полотенце, закрепленное на бедрах, уже явно не скрывало его стояка, но Катя смотрела только в его глаза. Взгляд стал более спокойным, но оттого не менее напряженным. Он ввел второй палец, и девушка тихо выпустила из легких весь воздух. Генрих сразу начал сжимать пальцы внутри быстрыми и резкими движениями. Катя издала стон и вскинула брови, но тут же снова закрыла рот рукой. Он опустился и поцеловал её почти бешено дрожащее колено, крепко ухватив его. — Успокойся, — тихо прошептал мужчина и снова поцеловал её ногу. — Успокойся. Он остановился, ожидая, пока дрожь прекратится. И, как только это случилось, продолжил. Катя снова издала тихий стон и чуть выгнулась, вздымая грудь. — Расслабься... Она тихо и неровно постанывала, сжимая брови, но Генрих резко остановился. Сердце Кати хотело выпрыгнуть из груди. Она резко глубоко вдохнула. Ощущения были столь смешанными и странными, что не давали ей и секунды, чтобы поймать покой. Мужчины никогда ей не командовали. Это и пугало, и возбуждало, но она не могла довериться Генриху полностью, сжимаясь и ерзая, стесняясь своей наготы. Стесняясь своего безвольного положения, одновременно желая оставаться в нём. Генри чуть приподнял её ногу и поцеловал бедро, следом ещё поцелуй и ещё. Когда он был до неприличия рядом, Катя вскрикнула: — Нет! Нет... Он кинул на неё взгляд и приподнялся до лица, легко поцеловал, обдавая губы горячим дыханием. Генри приподнял уголки губ и прошептал: — Тише, моя маленькая, тише. Он снова опустился и поцеловал её чуть ниже пупка. Катя уставилась в потолок. Генрих всё продолжал целовать её. От острых ощущений она не знала, куда себя деть. Она схватилась за ткань халата, крепко сжав. Он начал водить языком и в то же время вставил пальцы обратно. Катя тут же протяжно простонала. Она напряглась, разум туманился от удовольствия, будто отключался. Катя аккуратно взяла мужчину за волосы, метаясь меж желанием прекратить всё это, убежать, забиться в угол и как можно скорее забыть, и желанием расслабиться. От его ритмичных действий ей было особенно хорошо, но немец раз за разом сменял темп, и девушка раздражалась от этого, сжимая его волосы. В очередной раз Генри стал двигаться в новом направлении, и Катя прошептала: — Так... Он разобрал её еле слышимый голос. Язык устал, как и пальцы, но он хотел сделать ей приятно, хотел сделать счастливой, хотел обладать этим телом полностью. Действия стали быстрее и напористей. Её рука ослабла и отпустила его волосы. По комнате разносились стыдливые звуки. Катя почувствовала странные ощущения, и громко бесконтрольно простонала. Ноги онемели. Волна наслаждения почти осязаемо перетекла от её ног и выше, отключая разум полностью. Катя ещё раз простонала, выгнулась, поднимая грудь, и застыла, раскрыв рот, закрыв глаза. Она не понимала течения времени, но на какие-то несколько секунд казалось, будто душа покинула тело. Ничего не было вокруг. Только она наедине с темнотой и удовольствием. Никакие прикосновения уже не были важны. Только этот момент. Когда Катя простонала, Генрих сразу остановился и медленно приподнялся. Она никогда не стонала так громко. Казалось, это бы услышали даже на улице. Но её сейчас это точно не волновало. Он тяжело дышал и смотрел на девушку, застывшую в одном положении. Она медленно разлепила глаза и посмотрела на него томным взглядом. Её даже не волновало, что ноги по-прежнему были широко расставлены в стороны. Катя приложила руки к вискам и медленно села. Генрих уже отошел к окну, пока она вставала с дивана, но сразу пронесся к ней, когда увидел, что ноги её совсем не держат. — Извини, — сказала девушка, когда уцепилась в его руку. Катя снова глянула на него и осторожно поцеловала. Он крепко сжимал её талию, пока она обняла его. Они простояли так совсем немного, и он, казалось, чувствовал, как бьется её сердце. — Генри, — она чуть подняла взгляд. — Когда мы продолжим? Он усмехнулся и поднял её на руки. И они продолжили. На столе, на кровати, у стены. Даже у окна. Везде.