XXXVI

В ясный солнечный день по широкому проспекту кучками разбились солдаты. Осторожно шагающие жители мирно спешили по своим делам, а немцы со спокойным умиротворением занимались пустыми разговорами. Генрих решительно шагал в комендатуру по нагревшемуся асфальту, на лице не спадала улыбка от воспоминаний о ночи. Он давно не ощущал такого перманентного довольства. Прохожие горожане почтительно убирались с его дороги и опускали головы. Он уже успел раздать указания, отдохнуть и позавтракать в столовой. Даже офицеры частей СС и презрительные взгляды в комендатуре не вызывали в нём противоречивых чувств. Мужчины из вспомогательной полиции по двое беспечно проходили мимо. Они уважительно громко здоровались с ним, большинство он игнорировал и лишь самым выделяющимся персонам оказывал честь, одаряя их своей ослепительной улыбкой. Счастливчики улыбались в ответ, теряясь из виду. Казалось, город сегодня жил свою обыкновенную мирную жизнь. Заменить серую форму на повседневную одежду, и ничто бы не напоминало ему о войне. В трехэтажном высоком здании комендатуры было почти пусто, Генри встретил внутри солдат, вверенных ему в подчинение на весь срок его пребывания. Они нежеланно отвлеклись от разговоров друг с другом. Ридель забрал у них бумаги, взял фуражку под бок и всмотрелся в имена. Это список жителей, что добровольно согласились ехать в Германию. Сегодня их довольно много. До нужного числа оставалось поработать день-два, и к насилию можно будет не прибегать, хотя кто знает, как его люди на самом деле заманивают местных покинуть родные места. Генрих кивнул и отпустил солдат на обед. Перешагивая по нескольку ступеней, поднялся на этаж и зашел в архив. Ему нужно было собрать все документы остарбайтеров до того, как отправить их из города. Список был немалым, и он решил сначала покурить. Вряд ли кто-то заметит запах дыма в этом затхлом архиве. Окно второго этажа тихо открылось, и мужчина поджег сигарету. Отодвинул белые занавески. Его подчиненные разместились в кругу у комендатуры и тоже размеренно курили, передавая друг другу сигарету, и пересмеивались. Казалось, этот день не создан для тягот. Он и для смертей не подходил. Слишком светлое солнце и чрезмерно спокойное небо. Пара офицеров подошла к его солдатам, и все поздоровались. Никакого уставного приветствия — пожали руки. — Как служба? Когда вернётесь к работе? — офицер вермахта с довольным лицом оглядел каждого из солдат и ждал ответа. — Кто бы знал. Мы сегодня полтора часа просидели в комендатуре. И можете себе представить — этот гад так и не показался! Явился только к десяти, — выкрикнул солдат, выпуская едкий дым. Только когда Генрих понял, что речь идёт о нём, то чуть двинулся в сторону, прикрываясь лёгкой тканью штор, прислушиваясь сильнее. — Вот так и тянется наша служба. Целыми днями ждем этого самодовольного мальчишку. Может, переведете нас обратно? — проговорил более низкий голос. — Нет, забирать не заберу. Приказы должны выполняться. Мальчишка наверняка и пороху не нюхал. Вы можете его не любить, но уважать обязаны, — спокойно протянул офицер. Ему яростно хотелось высунуться из окна и обложить их матом. Генри наверняка сделал для победы больше, чем они все вместе взятые. Поганые ублюдки. Он нахмурился, лицо загорелось, словно его отхлестали по щекам. Уж лучше бы отхлестали. С ним никогда никто так не говорил. Никогда! Это ещё хуже, чем Йенс с его нравоучениями. Гораздо хуже и совершенно неожиданно. Он осознал, что стоит с полуоткрытым ртом, тут же закрыл его, крепко сжал зубы, с размаху выкинул сигарету в окно и развернулся, чтобы уйти. Дверь внезапно распахнулась, и Генрих оказался лицом к лицу с офицером СС. Черный ворот мгновенно взбесил до жути, он сморщился, почти с омерзением глядя на мужчину. Они уставились друг на друга, и Генрих переводил взгляд с его каменного лица на железный крест, помпезно болтающийся на сером кителе. Генрих, протиснувшись мимо офицера, вылетел в коридор. С каждым шагом ярость возрастала, пока он не почувствовал, что вот-вот задохнется от гнева. Он не впервой подвергся подобным обвинениям, но раньше они хотя бы имели под собой долю правды! Он остановился посреди коридора, трясясь от злости, раздувая ноздри, до боли сжимая кулаки и тяжело дыша, словно пробежал десять миль. Как они посмели? Он потерял с ними столько времени, смеялся над тупыми шутками, относился к ним по-приятельски, работал вместе. Мысли вдруг оборвались, и Генри одернул себя, понимая, что действительно размышляет словно обиженный юнец. Генрих самодовольно улыбнулся и зашагал к выходу. Солдаты обернулись на звук и уставились на него. — Уже управились? — спросил один из солдат, не доставая рук из карманов. — Нет, — Генри медленно достал список с именами и протянул его солдату, тот нахмурился и инстинктивно забрал протянутый ему лист. — Появились срочные дела, думаю, вы справитесь без меня. Возвращайтесь после обеда в архив. Документы заберу завтра утром. Если потребуется, в библиотеке есть хорошие словари. Хорошего дня. Генрих довольно поднял уголки губ и вальяжно спустился по парадной лестнице. Наверняка без знаний вражеского языка они прокапаются здесь до ночи. Какой смысл оправдываться, если можно соответствовать ожиданиям? Попытка обелиться и изменить их мнение о себе стала бы жалкой. Пусть они окажутся правы, и тогда всё встанет на свои места. Ридель зашагал прочь, с легкостью выкинув из головы всё услышанное.