XL

— Что ты сделал? — выделяя каждое слово, повторил Генрих. Лёша перевел взгляд на Катю. Девушка почти задыхалась от смеха, который немым вздыманием груди бился из неё нервными выдохами. Она выглядела умалишенной, плача и смеясь. На щеках красовались черные дорожки косметики. Помады почти не осталось, она вульгарно размазалась около её губ. Девушка с широко раскрытыми глазами бегала по всему пространству подъезда, по которому разносилось эхо ее смешков. — Герр офицер, я... Генри подбежал к ней и оглядел. Колено разбито, она вся дрожала, словно от холода. Волосы чуть растрёпаны. Он взял её лицо ладонями и развернул к себе. Повреждений не было, но глаза испуганно носились, стыдливо избегая взгляда. Лёша всем телом развернулся к ним, поднял голову и чуть утвердительно покивал. Он был прав. Всё стало ясно. Даже то, чего не хотел понимать. Ему лишь нужно было удостовериться. Он сверлил немца взглядом, сунул руки в карманы, и в его глазах сквозила животная ненависть. Затем он презрительно хмыкнул и отвернулся, вполголоса произнеся: — Понятно. Генрих обернулся на его слова и бросился к нему. Лёша тут же получил удар ногой в живот. Он перегнулся пополам и мгновенно лишился сил, весь воздух вышел из легких. Он дёрнулся, пытаясь достать пистолет, но тот с грохотом выпал из его рук. — Что ты сделал? — Генрих выделял каждое слово и тут же схватил русского за ворот рубахи. Кулак Лёши с хрустом вломился ему в переносицу, опережая. Отчего-то вскоре после травмы нос Генри вовсе перестал чувствовать хоть что-либо, и сейчас это казалось ему как никогда кстати. Он пошатнулся, в ногу тут же впечатался чужой сапог, сбивая. Ноги подогнулись, и немец с силой ударился спиной о твёрдый дощатый пол. Генрих кое-как поднялся, перекатившись, заметил съежившуюся в углу Катю. Он бросился на мужчину с прежней яростью, пока тот застыл на месте, но промахнулся, бросился ещё раз, снова промахнулся. Они были одного роста, и это сильно всё усложняло. Перед глазами всё плыло от ярости. Он поймал русского за ткань рубахи и притянул, крепко сжимая кулак. Их лица разделяло меньше фута. Жёсткие глаза с брезгливостью смотрели на него. Лёша попытался избавиться от руки немца, пытаясь снова сбить его с ног, но тот, заметив его попытки, вспомнил, как в такой же близости смотрел на него Йенс, и решил воспользоваться возможностью. Он замахнулся и с силой ударил его лбом по лицу. Не тот результат, что он ожидал, но русский всё же с отвратительным треском впечатался в пол, ударившись затылком о перила лестницы. Лёша почти покатился вниз, но успел ухватиться за фигурные рейки. Он отодвигался назад, пытаясь встать, но не успел. Босая нога Генри тут же впечаталась ему в ребра, и было непонятно, откуда исходил противный хруст: от его собственных костей или от пальцев немца. Он повторил удар, затем ещё и ещё. Лёша согнулся пополам, выпуская воздух из легких, пытался закрыться, но нога раз за разом выбирала разные направления. — Сукин сын! — выплюнул Генрих. Хруст, удар, выдох — и после этого только боль. Лёше даже думать стало больно. Он хотел поднять руку, но не мог. Он попытался согнуть ноги и сесть, но и это оказалось невыполнимым. Он шевелил губами, издавая невнятные звуки. Его охватывала паника. Ребра изнывали от острой боли. Одна рука была крепко прижата к груди, но другой он слабо ухватился за ногу соперника, дёрнув её на себя. Из последних сил, в задыхающемся хрипе, он вдавил немца в пол и сел сверху. Замахнулся, кое-как восстановил равновесие и с глухим звуком отдал последние силы на единственный удар. Костяшки на руке побелели от напряжения. Генрих глядел на огромную тень, надвигавшуюся на его лицо, но ничего не успел сделать. В тот же момент он впечатался щекой в холодный пол. Все звуки затихли, и он начал слышать протяжный звон, прерывающийся звуками собственного дыхания. Пронзающую тишину пространства с глухим хлопком нарушил выстрел. Генрих зажмурился и закрыл уши руками. С каждой секундой в голове отдавался резкий звон. Русский тут же слез с него и отполз к противоположной стене. Катя держала в руках пистолет и тяжело дышала. Лёша схватился за ухо. Под его ладонью мелкой струйкой текла алая кровь. Девушка убедилась, что мужчины находятся достаточно далеко друг от друга, и опустила оружие. — Дай мне. Катя бегала глазами из стороны в сторону. Оба тянули руку к ней, ожидая, что она отдаст пистолет. За секунду она обдумала сотни вариантов. Как она могла не отдать пистолет Лёше, он ведь её. Её человек. Ей жить с этими людьми после войны. Они должны быть на одной стороне. Она перевела взгляд на Генриха, и голоса в голове тут же затихли. Прошлое должно оставаться в прошлом. Катя подбежала и отдала пистолет в руки Генри. Он тут же навел его на русского, который лишь ухмыльнулся и склонил голову набок, прикрыв глаза. Он опустил окровавленную руку и пронзительно смотрел на девушку. Катя посмотрела в ответ. Может, хоть перед смертью он почувствует ту боль, которую принес ей. — На улицу, — Генрих кое-как поднялся на ноги, опираясь на перила. Русский вскинул брови, с тяжестью поднялся и отряхнул одежду. Ещё раз кинул взгляд на девушку и медленно, обессиленно пошагал вниз по лестнице, пока Генрих быстро натягивал обувь, стоящую у порога. Они вышли, и Генрих зажмурился, прикрываясь от яркого света. Он небрежно указывал парню направление с пистолетом в руке, заводя его в единственное укромное пространство, которое успел заметить. Расстёгнутый китель болтался от порывов ветра. Порванная сорочка оголяла его ключицы. — Сядь. Мужчины сели напротив друг друга на влажный асфальт маленького переулка. Генрих достал сигарету и закурил. Он узнал этого человека, и убивать его, возможно, было бы ошибкой. Разочаровывать Катю вновь было бы ошибкой... — Рассказывай, пока я даю такую возможность, — Генрих, не отрываясь, глядел на русского, который срывал черно-белую повязку со своей руки. — Стреляй, — уверенно сказал Лёша, отчего Генри лишь больше взбесился. — Я видел тебя на снимке. Вряд ли Катя обрадуется смерти брата. Леша нахмурился и долго обдумывал слова Генри, пока тот протяжно затягивал сигарету. — Брата? Это она тебе сказала? — неуверенно протянул он. Генрих молчал, крутя рукой и рассматривая ссадины на сжатом кулаке. Лёша наигранно посмеялся на короткое молчание и посмотрел вверх, опираясь головой о стену. — Я не её брат. Ридель взглянул на него исподлобья, осознавая сказанное. Она соврала ему? Зачем? Какой смысл? — Тогда кто? — это был почти риторический вопрос, на который он вряд ли хотел бы знать ответ, но явно нуждался в правде. — Эта потаскуха когда-то была моей невестой, — Лёша поднял глаза к небу и чуть свел брови, смотря из стороны в сторону. — Рад, что это больше не моя проблема. Желаю вам счастья. Генрих только собирался что-то сказать, как сам вскинул голову вверх, прислушиваясь. Звук, который внезапно нарушил тишину, был похож на далёкий рокот грома. Но он не прекращался, а становился всё громче и отчётливее, пока не превратился в оглушительный рёв. Ридель замер, прислушиваясь, и вдруг его сердце бешено заколотилось от страха. Слишком знакомый звук. Все мысли в миг улетучились. Звук приближался, становился всё более угрожающим. Чувствовалось, как по спине пробежал холодок, а руки стали влажными от пота. Авиация. Он огляделся вокруг, пытаясь найти укрытие, но было уже слишком поздно. Русский с таким же напряжением оглядывал пространство, и в беспомощных взглядах они встретились друг с другом. Истребители были совсем близко, и он мог только беспомощно смотреть в небо, ожидая. Генри заметил полуразрушенное здание неподалёку. Он, по неведомой самому себе причине, указал на него пареньку, словно по привычке, и они, не оглядываясь, побежали в его сторону, пока из других районов города уже слышались отчетливые прилеты. Внутри здания было темно и пыльно, но это было лучше, чем оставаться на открытом пространстве. Оба прижались к стене, ожидая, когда взрывы снаружи прекратятся. Казалось бы, остается только молиться. Гул двигателей превращался в визг, когда авиация пролетала прямо над ними. Сердце затихало, грудь сжимал едкий страх. Вдалеке слышались разрывы от бомб. В воздухе почти пахло. Пахло войной. Такой же запах всегда был перед битвой. Запах страха и адреналина, который выделялся в ответ на опасность ежесекундно. Он заставлял насторожиться и быть более внимательным к окружающей обстановке, выкручивая все инстинкты на максимум, оставляя лишь животный страх, заставляя забыть обо всём вокруг. И ничего так не становится важным, как собственная жизнь. И всё же русский, прижимающийся к стене поблизости, стал таким же беспокойством, как творившееся снаружи, и Генри пытался удержать внимание на всех опасностях. Он крепче сжал пистолет и почти упокоился, когда звуки раскалывающихся под взрывом зданий прекратились и гул почти стих. Он глянул на полицая, тот немного оторвал спину от стены и глубоко вздохнул. Но гул снова появился, затем визг, затем оглушительный разрыв. Бетонная конструкция перекрытия этажа выше с грохотом обрушилась, рассыпаясь на более мелкие куски, катившиеся прямо к их ногам. Всё пространство окуталось белым дымом и вздымающейся пылью. Генрих вжался в стену, прикрывая голову. В нос ударил запах гари. Потрясенный и испуганный, он отступил назад, зажал уши и осел вниз, скатываясь по стене, кашляя и задыхаясь. Ридель поднял руку к лицу, чтобы защитить его от обжигающего жара. Над расколотым перекрытием вздымались огромные сгустки пламени и разлетались ослепительные искры. Снаружи оставались люди, и их вопли терялись в оглушительном рёве. Наступившая после этого рёва тишина казалась абсолютной, лёгкий ветерок — ледяным. На месте лестницы ко второму этажу остался широкий круг огромных бетонных осколков, таких чёрных, словно они горели несколько часов. Перекрытие перед немцем превратилось в оседающую груду пепла и мелких камушков. Две вышибленные двери лежали поодаль, распластанные на полу. Лёша неподвижно сидел, опустив лицо вниз, закрыв руками голову, пока Генрих осторожно открыл глаза. Лёгкие защипало, и немец склонился ниже, закрывая нижнюю часть лица рукавом. Тихий звук кашля заставил Генри дернуться. Почему-то он ожидал, что здесь больше никогда не раздастся ни единого звука. Русский дико закашлялся, хватаясь за ребра, и упал на колени, почти выблевывая ту грязь, что он успел вдохнуть. Неясно, сколько они так просидели. Пять минут или час? Но это явно было больше, чем они желали находиться рядом друг с другом. Немец поднялся и вытер лицо. Пыль почти осела, но он всё же смотрел через белую пелену перед глазами. Когда всё улеглось, Генрих снова начал видеть перед собой его силуэт. Запах гари доносился уже где-то издалека. Он поднял голову и увидел, что почти половина дома, начиная с верхних этажей, обрушилась совсем рядом, образовывая дыру. Куски бетона с торчащей арматурой валялись у двери. Генри оглянулся и поискал взглядом другие места, где можно было выбраться. Все окна в доме, как и во многих других, были заколочены, опасаясь именно такого прилета. «Придется убирать чертовы деревяшки», — подумал он и огляделся в поиске, чем можно было их подцепить. Все лицо Лёши было покрыто белой сажей. Она вбивалась в каждую пору на коже, оставляя тёмные полоски морщин. Он вытерся рукавом, затем стряхнул свою рубашку. Генри заметил на ней красноватую грязь. Он опустил руки, понимая, что это помада. Её помада. Он немо застыл. Ему пришлось быстро выкинуть эти мысли из головы: сейчас об этом думать вряд ли стоит. — Испугался, выблядок немецкий? Что-то за его спиной снова рухнуло, и Генрих прикрыл голову, сжимаясь, затем нахмурился и медленно выпрямился, обдавая русского настолько мрачным взглядом, на какой только был способен: презренным и низким. Но отвечать не стал. Подошёл к одному из окон, с натугой дёрнул приколоченное светлое дерево. Сильный скрип от заколоченного гвоздя пронзил тишину, намертво замирая. Та жалкая драка вытянула все его силы. Генрих знал, что когда резко начинаешь раскидываться на пылающую кровь и адреналин, то, как только тело ощущает спокойствие и безопасность, силы покидают, растворяются в пустоте. Он вгляделся на пространство улицы, топчась по разбитому стеклу под ногами. Горящие вещи издают разные запахи. Объятое пламенем живое дерево, свежее и сочное, пахнет иначе, чем сухой хворост в огне. От горящего человеческого тела дух идёт схожий, но это другая история. Сейчас он чувствовал: горит что-то деревянное снаружи. Сомнений у него не было, этот запах он знал лучше, чем ему хотелось бы. Теперь он увидел достаточно. Чёрный дым вздымался столбом от деревянных строительных лесов у здания напротив. Генрих покачал головой. Зачем уничтожать эту часть города? Кому нужен клочок этой бесполезной земли? Ни заводов, ни складов, даже комендатура была не так близко. Как русские вообще смогли долететь сюда? Что творилось на фронте, если советская авиация может добраться к ним в тыл? Он скривил лицо и произнёс: — Scheiße... — «Чёрт». Лёша стоял и глядел себе под ноги, каждый раз, когда он видел перед собой немца, ему хотелось выкрикнуть тысячи оскорблений. Отчего-то он был уверен в том, что этот человек его не убьёт. Немец выглядел слишком благородно для того, чтобы марать свои руки, но сжатый в его руке пистолет держался крепко. Он не выпускал его ни на секунду. Генрих развернулся и злобно глянул на Лёшу. Он только начал приходить в себя, впитав всё, что говорил этот паренёк. Вот кто точно не знал, что такое война. Чёртова крыса. — Ты понимаешь, с кем разговариваешь, свинья? Русский усмехнулся. Его лицо было покрыто светом, проходящим сквозь узкую полосу на выбитом окне. Генри увидел, как с его волос медленно падают частички белой пыли. — Какая разница, меня всё равно пристрелят или повесят. — Но не прямо сейчас, — заверил его немец. — Ты любишь эту суку? Генри всем корпусом развернулся к нему, закрывая собой один из немногих источников света, вздернул нос. — Ты хочешь спросить это сейчас? — он искренне не понимал, как этот человек может думать о Кате в такой момент. — Значит, да, — русский вздернул брови и уселся на пол, широко расставив в стороны сжатые колени. Лёша скрипнул зубами и сжал кулаки, рассматривая их. Он мог бы и в одиночку выбраться из этих развалин. Мог бы ринуться к немцу и снова избить его, а может, и вовсе убить. Мог бы избавить мир хотя бы от одного. Мог бы отомстить за отца, за брата, за друзей. Это подходящий конец для того, чтобы в последний раз напрячься перед смертью, забрав с собой хоть кого-то из этих сволочей. Лёша не мог поверить в происходящее. Он остался жив и теперь до конца будет существовать с этой мыслью. Знал, что Катя может сделать что угодно, что её вовсе никогда не сковывали принципы и мораль, но чтобы она опустилась до немецкой подстилки... Теперь в его глазах она выглядела жалко. Жалкой и недостойной. Интересно, что бы сказал её отец, будь он жив? А что скажет его мать, если он успеет ей об этом рассказать? Генрих снова попытался отодрать деревяшки от оконной рамы. Одна поддалась, и он со скрипом и треском вырвал её, бросая в сторону. — И в правду идиот, — он дернул плечами и закашлялся. — Как твое имя, парень? — раздраженно спросил Генрих. — Алексей. — Алексей, заткни свою пасть, — немец протяжно выдохнул. — Лучше помоги мне с этим. Очередная деревяшка отогнулась, и мужчина вырвал её вместе с куском обшарпанной рамы. — Посмотри на себя, — просмеялся Лёша, — Ты же даже похож на меня. Молчаливую ярость Генрих скрыл за очередной усмешкой. Раздражение перетекало в вязкую ярость. Она смешивалась с прежней дрожью от опаски, от страха, что прилеты повторятся снова, или что перекрытия этажа не выдержат напора и обрушатся над ними. Страх и ярость — два листка одной крапивы, оба одинаково жгучие; честно говоря, лучше, когда к тебе не пристает ни тот, ни другой. Всё же ярость вскипела так, словно её внутри, несмотря на сравнительную усталость, было непочатый край; казалось, стоит открыться какому-то кранику, и она разнесет вдребезги это чёртово окно и эти бесполезные куски дерева. Что от них толку, если всё стекло всё равно разлетелось во все чёртовы стороны? Очередная из них с жалобным скрипом подалась и отогнулась с места. Ещё миг, и усилие пришлось на пустоту; отчаянная попытка устоять на ногах ничем не увенчалась, и Генри пошатнулся назад, крепче ухватывая пистолет. Лёша ухмыльнулся и вскинул брови, глядя на его попытки. Духа не хватало даже на смущение. — Если у тебя хватит совести, передай это моей матери, — он вытащил из внутреннего кармана несколько купюр и короткий карандаш. Начиркал на одной из них адрес, положил на пол и отвернулся. — Да кому ты нужен, — громко выплюнул немец, поднимаясь на ноги. — Твоей бабе в постели. Генри стоял, уставясь на русского, скрежетнул зубами. Чувствовал, как его напряжение, передаваясь, мучительно отзывалось в порыве другого. Временами самое трудное, поистине невыносимое, это как раз стоять и не двигаться. Люди для этого не созданы. Он не создан. За такие слова надо бросаться в драку или уходить, но главное — непременно двигаться. А приходится ждать. Выждать нужный момент — это всё. Ридель до конца ждал во взгляде русского хоть каплю сомнений, каплю сожалений о сказанном, но видел лишь четкую насмешку. Прозвучал одинокий выстрел. Леша чуть дернулся и посмотрел вниз. Сбоку на ребрах медленно расплывалось багровое пятно. Ридель отвернулся, бросил пистолет под ноги и снова начал освобождать окно. В моменте он понял, что с прилета авиации прошло не более десяти минут. Боже, как он был жалок. Не смог терпеть и десяти минут рядом с ним. Оглянулся. Лёша, прильнув к стене, держался за бок и чуть скривился к полу в странной позе. Хриплые и протяжные вздохи, наполняющие комнату, выводили из себя ещё сильнее. В мыслях стали зарождаться сомнения. Зачем он это сделал? Зачем они пришли сюда вдвоем? Может, его просто бы придавило где-нибудь, а теперь он снова взял на себя ещё одну жизнь. Из-за чего? Из ревности? Идиот. Он отбросил пистолет и подскочил к Лёше. Уложил его дергающееся тело и прижал обе ладони к ранению, стоя на коленях. Ещё один протяжный хрип. — Дерьмо! — он склонил голову, и с волос попадала бетонная пыль.